Чумной форт

Quae medicamenta non sanat, ferrum sanat; quae ferrum non sanat, ignis sanat. Quae vero ignis non sanat, insanabilia reputari oportet.// Что не излечивают лекарства, то лечит железо, что железо не излечивает, то лечит огонь. Что даже огонь не лечит, то следует признать неизлечимым.

Тысячами незримых нитей обвивает тебя закон. Разрубишь одну — преступник, десять — смертник, все — Бог. Н. Перумов

      Кабинет Вениамина Самуиловича был под стать ему самому: просторный, по-больничному белый и залитый холодным полуденным светом, пробивающимся в огромные окна сквозь питерскую пасмурную поволоку, – он должен был бы располагать, но вместо этого вселял тревогу. Разумовский в сопровождении двух санитаров перешагнул порог, и Вениамин Самуилович жестом указал ему на стул с противоположной от себя стороны стола. Прежде чем принять приглашение и присесть, Разумовский зачем-то покосился на бугая-санитара по левую руку от себя — здорового детину с невозмутимым лицом и косой саженью в плечах.       — Добрый день, Сергей. Как ваше самочувствие сегодня? – дружелюбно спросил Вениамин Самуилович.       — Спасибо, хорошо, — ответил Разумовский и непроизвольно дернул головой. Вениамин Самуилович открыл папку с историей болезни и сделал в ней пометку. Врачебный почерк вверх ногами было сложно разбирать, однако Разумовский был почти уверен, что психиатр написал Нервн. тик.       — На прошлой неделе нам пришлось ограничить вашу двигательную активность из-за вашего агрессивного поведения.       — Меня больше не посещает желание напасть на кого-либо, — заверил психиатра Разумовский таким тоном, каким подобало скорее проводить совещание с бизнес-партнерами об эффективности очередного апдейта. Однако почти в каждом его слове предательски сквозил животный ужас снова оказаться в положении бесправной скотины, затянутой в смирительную рубашку, и, судя по тому, как искривился в улыбке уголок губ Вениамина Самуиловича, это не ускользнуло от его внимания.       — Как вы считаете, этому поспособствовало назначенное вам на прошлой неделе лечение?       При слове «лечение» за спиной Вениамина Самуиловича пришел в движение тот, другой Разумовский, укутанный в мглу иззелена-вороных перьев. Он хищно склонился над плечом психиатра, словно был готов вот-вот вцепиться тому в глотку зубами и когтями.       Сергей украдкой бросил на него опасливый взгляд, но другой, Чумной Доктор, лишь усмехнулся:       Он обманывает нас. Ты же помнишь, что было бы, давай нам этот доктор Менгеле настоящие нейролептики.       Так-то Чумной Доктор был прав. Придя в себя в изоляторе временного содержания, Сергей был в полном ужасе и от того, что сделал, и от собственного альтер-эго, поэтому адвокат, увидев его состояние, настоял на госпитализации в психиатрическую лечебницу. Перед глазами все еще стояли картины того, на каких жутких многоязыких и многооких чудовищ рассыпался Чумной Доктор, когда санитары, накрепко скрутив, вкололи Сергею успокоительное, а в памяти была еще свежа та ужасающая заторможенность действий и вязкий кисель из нежелающих оформляться в голове мыслей, которые преследовали его многие дни после.       Чумной Доктор прошел за спиной психиатра от левого его плеча к правому, и Разумовский проследил за его движениями взглядом, потом живо опомнился и постарался перевести взгляд на врача.       — Да, благодарю вас за заботу, Вениамин Самуилович.       Разумовский надеялся, что тот не заметил его маленькую оплошность, но психиатр лишь хмыкнул и накарябал в истории болезни еще пару слов, которые вверх ногами Сергей прочитал как визуал. галлюцинирует.       — В прошлый раз, когда мы с вами общались, вы говорили мне о том, что убийства власть имущих нарушителей закона необходимы для благополучия Петербурга.       — Это был… не совсем я. Я был не в себе. – Разумовский бросил очередной быстрый взгляд на Чумного Доктора, хищно скалящегося теперь уже над правым плечом Вениамина Самуиловича. Врач опять хмыкнул, вычеркнул из истории болезни строчку бред реформаторства (?) и жирно обвел справа от нее три буквы: ДРИ.       — Я рад, что ваше состояние столь быстро улучшается, — кивнул психиатр. — А теперь, если вы не против, давайте пройдем несколько психиатрических тестов.

***

      — Софочка, скажите санитарам, чтобы подготовили нашу лабораторию. Думаю, мы нашли нового пациента. Надеюсь, с прошлого раза двери усилили, – сказал психиатр, выходя из кабинета после того, как Разумовского сопроводили обратно в палату.       — Хорошо, Вениамин Самуилович. — Молодой врач, которую Рубинштейн назвал Софочкой, быстрым шагом семенила за ним по коридору. – Для кого?       — Разумовский. Очень интересный пациент. Думаю, он идеально подойдет.       — Но… у него же шизофрения. Я ознакомилась с историей его болезни, там наблюдаются все симптомы первого ранга по Шнайдеру. Вам же не подходят шизофреники.       — Я тоже поначалу предполагал шизофрению. Но потом я увидел это, — Вениамин Самуилович, не останавливаясь, открыл тонкую картонную папку, которую нес в руке, и показал Софочке лежащий сверху лист с тестом. Затем он вытащил из-под вороха бумаг в папке еще один, точно такой же, и положил его рядом с первым на обложку папки. Содержание теста было идентичным, вот только ответы, которые следовало в нем обвести, на обоих листах ни разу не совпали. – Впервые вижу такое потрясающее диссоциативное расстройство идентичности. Этот, последний тест, он заполнял сегодня. А вот этот – он же, но на прошлой неделе, когда высказывал бредовые идеи реформаторства и был крайне агрессивен.       — Это же значит, что… – задумчиво начала Софочка, но Рубинштейн ее перебил:       — Это значит, что его настоящая личность настолько расщеплена, что нам потребуется совсем немного усилий, чтобы сделать агрессивную, животную сущность постоянно преобладающей в его сознании. Идеально для нашего эксперимента.

***

      Шесть тридцать утра в осеннем Петербурге почти ничем не отличалось от ночи – было так же темно и тихо, если не считать хаотичных сполохов голубых проблесковых маячков, установленных на крышах двух полицейских машин, стоящих у парадной, нескольких выглядывающих из окон людей, ими разбуженных, да кучки полицейских, натягивающих поперек входных дверей предупреждающую красно-белую ленту.       — Вот не мог этот сраный маньяк убить кого-нибудь на соседней улице, дело отдали бы второму отделу, не пришлось бы в такую рань… — донесся голос Цветкова, недовольно переминающегося с ноги на ногу у распахнутой пассажирской двери одной из полицейских машин.       — Слышь, страдалец, «люстру»-то погаси, — поравнявшись с ним, бросил Игорь. – А то сейчас весь дом сбежится и растащит на подошвах улики, и твою же премию урежут за «висяк».       Дима Дубин, ожидаемо, уже был на месте, из-под расстегнутой у горла казенной куртки выглядывал идеально выглаженный воротничок полицейской формы, а в руках у него было два стаканчика кофе из Макдональдса. Увидев приближающегося Игоря, он широко улыбнулся и протянул один из стаканчиков ему:       — Привет, Игорь! Я не знал, когда ты приедешь, поэтому вот… немного остыл уже.       Однако Игорь проигнорировал Диму и прошел мимо, внимательно глядя себе под ноги, а затем ловко перелез через красно-белую ленту и двинулся вовнутрь парадной. Там было темно, и Игорь телефоном нажал на выключатель, чтобы не оставить отпечатков на случай, если преступник совсем дебил. Несмотря на то, что в детективных сериалах убийца обычно изображался изощренным гением типа Разумовского, в реальности он был чаще всего любителем алкоголя или веществ с IQ ниже среднего. Дима нырнул под ленту вслед за Громом. Красно-белая пластиковая полоска прилипла к Диминому лбу и чуть не сбросила с него фуражку, а руки, как назло, были заняты стаканчиками, поэтому догнать Игоря у Димы получилось не сразу.       — Ну, рассказывай, напарничек, что тут у нас, — произнес Игорь, медленно поднимаясь по широкой дореволюционной лестнице старого фонда на площадку между первым и вторым лестничным пролетом.       — Его обнаружил Павел Светличный, студент третьего курса Первого меда. Вышел в шесть утра погулять с собакой, как обычно, и увидел это. Сразу же позвонил в полицию. Игорь хмыкнул. На площадке между пролетами лежал труп мужчины средних лет, усеянный ножевыми ранами как швейцарский сыр дырками. Под телом натекла приличная лужа уже полусвернувшейся и загустевшей до состояния желе крови, на краю лужи виднелось несколько собачьих следов, они же – красные и вязкие – шли куда-то вверх по лестнице. Почти ничего необычного — типичный вторник в России, — если бы не одно «но»: на стене над трупом размашистыми и угловатыми буквами, прямо как в фильме ужасов, было написано: «Посвящаю свободе одиночество возле стены».       Гром застыл на лестнице, всматриваясь в буквы.       — Хм, действительно, на бытовуху не похоже, — тихо, скорее для себя, чем для Димы, произнес он, почесывая перебинтованной ладонью недельную щетину на подбородке. — И что он хотел сказать этим набором слов?       — Может, это политический лозунг? – Дима догнал его на площадке. Голос его был слишком восторженный для полицейского, работающего на месте убийства и слишком бодрый для человека, вызванного на работу в шесть утра.       — И причем тут стены? Мы же не в Берлине шестидесятых.       — Сейчас, подержи, — Дима все-таки умудрился бесцеремонно впихнуть Игорю стаканчик с остывшим макдональдсовским кофе и незамедлительно использовал освободившуюся руку, чтобы вынуть из кармана брюк смартфон, набрал мизинцем занятой левой руки пароль, поковырялся в телефоне еще немного и чуть ли не ткнул невыносимо ярко светящийся экран коллеге в нос.       На экране был запрос в Яндекс-браузере со строкой, написанной убийцей на стене парадной, а под запросом – куча ссылок на сборники стихотворений. Бродского.       — Это же Бродский, Игорь! Получается, наш убийца в каком-то смысле ценитель поэзии.       — Наш убийца в каком-то смысле больной урод, — злобно поправил его Игорь. – Найдем его, и будет на нарах стихи свои читать.       Дубин с энтузиазмом кивнул. Гром закатил глаза. Кажется, в это наимерзейшее осеннее питерское утро не было абсолютно ничего, что могло бы испортить настроение этому жизнерадостному человеку. Наверно, это и к лучшему, — подумал Игорь и отхлебнул кофе. Он был ледяной и от этого отвратительный на вкус: самое то, чтобы взбодриться. – На таких людях наша доблестная полиция и держится.       Мимо Грома и Дубина вверх прошествовали, коротко поздоровавшись, две девочки-криминалистки. Пока Игорь просил главную из них, сурового вида блондинку, тут же позвонить ему, когда все вещдоки будут обработаны, Дима быстро щелкнул стеновую надпись на телефон, а затем они направились на выход.       День обещал быть очень долгим.

***

      Если и было что-то в Чумном форте, что благоприятно сказывалось на душевном спокойствии пациентов, так это вид из окна. Долгий северный закат, разлитый розовым киселем по облачному небу и бледно отражающийся в водной ряби Невской губы, производил впечатление чего-то столь же монументального, как и полотна Боттичелли. На том, другом, свободном берегу уже зажглись первые огни, как новогодняя елка поблескивали в сумерках две подпирающие небо башни – Лахта-центр и Vmeste. Разумовский устроился на койке рядом с подоконником, чтобы сквозь сетку решетки наблюдать за отблесками погружающегося на дно Балтийского залива солнца. Он отчаянно пытался думать только о красоте заката и Петербурга по ту сторону губы, но смутная тревога, притаившаяся на задворках сознания, не оставляла. Мысли то и дело возвращались то к сожженному городу, то к башне Vmeste – символу дела всей его жизни, которое сейчас находилось непонятно в чьих руках.       И, конечно же, Разумовскому не следовало забывать, что даже в одиночной палате для особо опасных преступников ему не суждено было побыть в одиночестве.       Мы должны выбраться отсюда! – Резко появившийся за плечом Чумной Доктор заставил его вздрогнуть. Мышца под глазом дернулась.       — Не думаю. Здесь ты точно не сможешь никому больше причинить вред, — бесцветно прошептал вслух Сергей.       Мгновение – и его собственное искаженное, оперенное лицо с двумя светящимися огоньками глаз оказалось в паре сантиметров от его настоящего лица. Разумовский крепко зажмурился и съежился, обхватив колени руками. Испуганное резким движением монстра сердце забилось о клетку ребер с ускорением, и он попытался дышать глубоко и медленно, как обычно следует при панических атаках, чтобы ужас прошел. Однако у этого ужаса не было конца.       Решил сыграть благородные страдания? – Прошипел Чумной Доктор ему в ухо, и Разумовскому показалось, что его обдало жаром и духом погребального костра. — Похвально, похвально! И чем же, ты думаешь, тебе поможет эта клетка?       — М-может быть, меня тут вылечат, и я перестану тебя видеть и с-слышать.       Ну подумай хотя бы секунду, ты полагаешь, добрый доктор желает тебе излечения? Да за то время, что мы здесь, тебе вкололи препарат только один раз, и тот только тогда, когда мы подрихтовали того громилу!       Разумовский сжал губы в тонкую полоску. Желваки заиграли, а под глазом снова задергалась жилка:       — Ты подрихтовал того г-громилу.       Важно не это, а то, что у дока явно есть на нас планы, и что-то мне подсказывает, мы не будем им рады. Мы должны сбежать!

***

      В широченные окна главного полицейского управления Санкт-Петербурга заглядывали бледные лучи умирающего где-то на другой стороне Финского залива солнца, расчертив полицейский опен-спейс как серо-розовую шахматную доску, но Игорь вряд ли обратил на это внимание. Покрасневшие глаза всматривались в монитор, мытая последний раз в прошлом веке казенная кружка с остатками кофе на дне сиротливо стояла на краю стола рядом со смятой фольгой от съеденной шавермы.       — Где же тебя искать, гребаный маньячина…       Девочки-криминалистки довольно быстро прислали Игорю результаты экспертизы: на месте преступления нашли один частичный отпечаток пальца, оставленный кровью на лацкане куртки трупа, в базе пальчик не числился. С Димой обработать всю нужную информацию, — Игорь был вынужден признать, — было гораздо быстрее и проще: тот сам прошерстил округу в поиске городских камер, смотрящих на подъезд (увы, безрезультатно), установил личность умершего, узнал, связан ли он как-нибудь со студентом, который нашел труп, а затем выяснил у родственников, что убитый делал в этом подъезде. Пока что ничего подозрительного в этом плане не нашлось. Сам же Игорь несколько раз прочитал треклятое стихотворение Бродского, расшифровку его смысла от литературных критиков, биографию поэта, прошерстил фанатские группы во Vmeste, даже попытался найти шрифт, похожий на тот, каким строчки были написаны, – вдруг это имело значение тоже, — но ничто из этого не смогло натолкнуть его на мысль, кто мог совершить это преступление и повторится ли оно снова.       Что ж, придется работать с тем, что есть. И ждать, когда преступник сделает новую вылазку.

***

      —… а вот тут у нас блок для особо опасных больных, — раздался за дверями палаты Разумовского голос одного из пожилых санитаров.       — А чего их с мирными шизиками держат? – более молодой голос, по-видимому, принадлежал санитару-новичку. По крайней мере, Разумовский его прежде никогда не слышал.       — Так это, вестимо, на содержание особо опасных выделяют бóльший бюджет, вот мы и переквалифицировались на этих тоже. В прошлом месяце хотели прикрыть лавочку после кое-какого инцидента, да адвокат того богатого психа ратовала за отправку его сюда, мол, морской воздух и нетюремная атмосфера поможет ему быстрее в себя прийти.       — Какого богатого психа? – полюбопытствовал молодой.       — Да вот этого, — пожилой санитар оказался в поле видимости у сетчатой двери-клетки и бесцеремонно указал на Разумовского пальцем. – Сергеем Разумовским зовут. Раньше был миллионером, социальной сетью владел, а потом ему в голову стукнуло, что он Чумной Доктор и должен людей убивать, ну и вот.       Сергея в принципе мало волновало что-либо помимо собственных мыслей и вида из окна, но при словах «Чумной Доктор» у него ощутимо задрожали руки, и одновременно дернулись мышца шеи и жилка под глазом.       — Да ладно, вот эта ромашка – и маньяк с огнеметами? – неверяще воскликнул молодой санитар. Разумовский не стал поворачиваться на звук; новый санитар вызывал у него антипатию своим непрофессионализмом, и впечатление только усилилось, когда пожилой вскрикнул: «Эй, Стасик, ты чего делаешь? Телефоны мы оставляем в раздевалке, с собой их сюда брать нельзя!». Видимо, тот попытался сфотографировать миллионера за решеткой.       Видишь? Мы тут как смешная мартышка в зоопарке. Неужели ты хочешь всю жизнь смотреть сквозь клетчатое окно, как недалекие маргиналы снимают тебя на телефон, как курьез для ТикТока, а дело твоей жизни прибирают к рукам те, кого ты так ненавидишь?       Разумовский съежился и зажмурился. Его колотил озноб, словно в палате резко стало на десять градусов холоднее.       Шшш, потерпи немного. Это продлится недолго.       Огромные черные крылья обхватили его плечи, и сразу стало легче – словно их тяжесть погребла под собой тревогу.