Рука, ласкающая крапиву

Ты беззаботного ребенка рука, а я крапива И пусть льется слез невинных река, зато красиво Багровеют поцелуев следы Под плач мотивы Распускаются ожогов цветы

Green Apelsin

      Самое тяжелое в моменте, когда Сергей приходил в себя, — теперь он знал это наверняка, — было встречаться с последствиями решений, которые принимал не он. Лицо саднило, дышать было тяжело, болели ребра. Во рту разлился металлический привкус крови, от которого начинало подташнивать. Разумовский попробовал открыть глаза. Сквозь рыжую пелену полуприкрытых ресниц он видел только, что находился в другой палате: не было привычного кипенно-белого антуража, вместо него – потолок и стены из грубого, даже не отштукатуренного серого камня. Он попытался пошевелить руками и понял, что они обездвижены, но не как обычно, смирительной рубашкой, а каждая по отдельности, с помощью туго затянутых ремней. Разумовский дернул руками, на этот раз со всей силы, но ремни лишь больно впились в запястья. Пальцы, кажется, онемели от долгой и плотной фиксации кистей. То же самое он попробовал проделать с ногами, и понял, что и они закреплены ремнями. Окончательно придя в себя, он попытался осмотреться. В помещении не то, что не были побелены стены – тут не было даже окон, все выглядело, как какой-то средневековый каземат. Боковое зрение выхватило вдоль левой стены ржавые прутья решетки, как в заброшенном обезьяннике. Разумовский подумал, что так могут выглядеть подвальные помещения Чумного форта. Удушливый прилив паники встрял в горле комом, стиснул и без того ноющие ребра. Обычно в такие моменты выдуманный Олег подбадривающее сжимал его плечо и уверял, что все будет хорошо, или, как в детстве, крылатый монстр укутывал в свои теплые, пушистые перья, но сейчас Чумного Доктора нигде не было видно. Разумовский поймал себя на мысли, что ему, находящемуся сейчас в таком недружелюбном месте, компания этого чудовища вовсе бы не помешала. Как и сводка о произошедшем в его отсутствие.       — Ч-что ты наделал? – тихо, нервно втягивая сквозь зубы воздух, вопросил он в пустоту, надеясь, что невидимая сущность его слышит и соизволит объясниться.       — Вы не помните, что сделали, Сергей? – голос Рубинштейна где-то совсем неподалеку заставил его вздрогнуть. Жилка под глазом задергалась.       Разумовский отрицательно покачал головой, сглатывая мерзкого вкуса слюну – смесь горечи и железа. Самодовольное лицо психиатра нависло над ним:       — Вы сломали руку санитару, зашедшему в вашу палату во время вечернего дежурства, вкололи ему успокоительное, предназначавшееся вам, и попытались сбежать. — Затем Рубинштейн сказал куда-то вбок:       — Софочка, результаты ЭЭГ.       Рядом с доктором тут же появилась молодая рыжеволосая женщина с невыносимо-геометричным каре и протянула ему какие-то бумаги.       Рубинштейн недолго рассматривал их, а затем удовлетворенно воскликнул:       — Я так и думал, прекрасно!       — Ч-что это? – Разумовский с опаской покосился на столь радующие психиатра бумаги.       — Помните, когда вы только поступили к нам, мы провели исследование вашего мозга? Повторное исследование при участии вашей агрессивной половины показало именно ту клиническую картину, которую я и ожидал увидеть. Значит, вы тот, кто нам нужен. – Глаза Рубинштейна за круглыми очками блестели нездоровым воодушевлением. – Честно говоря, прежде, чем применять на вас мою новую методику лечения, я планировал провести еще несколько тестов моего нового препарата на мышах, но вы со своей выходкой не оставили мне иного выбора. Софочка! Введите господину Разумовскому лекарство.       Софочка достала из кармана наполненный шприц и умелым жестом щелкнула по нему, разгоняя в желтоватой жидкости пузырьки воздуха.       За их спинами металлически загромыхало что-то, и послышались протяжные стоны, а затем звуки ударов и сдавленный хрип.       Разумовский почувствовал, как покрывается гусиной кожей. Он постарался выглянуть из-за Софочки, чтобы увидеть, что произошло, но врачи стояли рядом с его койкой необъятными истуканами.       — Г-где я? – не отводя взгляда от шприца, спросил он.       — Это моя лаборатория для исследования особых случаев психиатрических заболеваний — ответил ему Рубинштейн одновременно с тем, как Софочка принялась закатывать рукав на его левой руке. – Мы с вами это уже обсуждали пару дней назад, не помните?       Разумовский попытался дернуть рукой, усложняя Софочке работу, но ремень снова больно вгрызся в кожу, а стальная Софочкина рука впечатала его предплечье чуть пониже сгиба локтя в матрас, закрепляя обездвиживающий эффект.       — Не переживайте так, препарат безусловно приятнее электросудорожной терапии, к которой мы прибегали до его разработки, — буднично прокомментировал Вениамин Самуилович.       Ничтожная вспышка боли от жала шприца сменилась раздирающим вены пламенем, разливающимся по руке вниз, когда Софочка нажала на поршень. Разумовский зажмурился и с силой втянул воздух носом.       — Знаете, Сергей, подобных вам очень легко вычленить среди любых других пациентов. В вас всех есть какая-то червоточина, искажение, несовершенство. Словно каждого из вас помазал Бог смерти нести его волю по земле. Я пока так и не нашел, чем это помазание является. Но поверьте, я обязательно выясню это. И представьте, сколько людей можно будет тогда спасти от подобных вам чудовищ!       У Разумовского закружилась голова. Огонь докатился до груди, и нестерпимо захотелось соскрести пылающую кожу ногтями, даром, что руки были привязаны. Ужас протянул свои склизкие черные щупальца и сомкнул их на его шее. Вдруг стало кристально ясно, что из этого учреждения ему живым не выйти. Итог подобного «лечения» у Рубинштейна один – смерть. Сколько у него есть? Месяцы? Недели?       Вдали опять послышались сдавленные стоны. Разумовский бросил испуганный взгляд на довольные лица врачей, а затем – на свою грудь, где что-то начало шевелиться. Через мгновение он с ужасом обнаружил, что кончики острых черных перьев, все измазанные кровью, пробивали его больничную робу на груди и животе, и под ними все горело, горело…       Глаза Разумовского, расширенные от ужаса, зашарили по нарождающемуся оперению, он дернул несколько раз со всей силы ремни, держащие руки, но безрезультатно – только ободрал на запястьях кожу. Врачи удовлетворенно переглянулись.       — Только помните, Вениамин Самуилович, что мы не можем перейти к завершающей фазе эксперимента, пока не пройдет заседание по вопросу его дееспособности, — ласково напомнила Рубинштейну коллега.       — О, не переживайте, Софочка. На заседании он будет в подходящей… кондиции. Последнее, что отпечаталось в памяти Сергея перед небытием, был раздирающий его горло крик боли, который на самом деле принадлежал не ему.

***

      Полумрак квартиры четы Прокопенко был наполнен неловкой тишиной под завязку, так, что впору было резать ножом. Только стрекотания сверчков для иллюстрации всей неловкости момента не хватало. Юля сидела непривычно тихо, сгорбившись, воткнув сложенные ладони между коленок, и даже свой чертов телефон, который обычно не выпускала из рук, положила на журнальный столик. Правда, все время косилась на всплывающие окна на его экране. Не менее неуютно чувствовал себя Игорь, сжавшись на цветастом барочном кресле и невротично перебирая в пальцах кромку своей кепки.       — Что ж, Юля, вы, значит, журналистка? – разрубила тишину тетя Лена. Несмотря на все дружелюбие, написанное на ее лице и в голосе, любая на месте Юли в этот момент почувствовала бы себя как на допросе у строгой свекрови.       — Типа того, — отрывисто ответила Пчелкина. Она явно смущалась, и Игорь позволил себе улыбнуться одними кончиками губ – не часто такое доводилось увидеть.       — А что за издание? — Голос тети Лены выражал искренний интерес.       — Я… работаю на себя. У меня свой канал на Ютубе, 15 миллионов подписчиков, весьма популярный. Снимаю журналистские расследования.       — А, Игорек рассказывал, что ваша информационная поддержка очень помогла обвинению в деле Чумного Доктора.        Юля кивнула и опустила глаза. Разговор получался очень неловким.       — Как же вас угораздило с Игорем познакомиться? Он у нас такой нелюдимый, все сам да сам… — начала было тетя Лена, и Юля с Игорем переглянулись со страдальческими выражениями лиц. Как-то не пришло в голову обговорить более приемлемую для рассказа версию знакомства заранее.       — Ой, Лен, да хватит тебе, вон, засмущала детей, — улыбнулся Федор Иванович, поднимая с журнального столика дымящуюся чашку чая. — Сама же просишь оставлять работу на работе, а потом то про второго маньяка спросишь, то вот, про репортажи. Так работу за дверью не оставить.       Игорь споро перевел напряженный взгляд на Юлю. Заметила? Нет? Хотелось надеяться, что она не обратила на слова Прокопенко внимания, и не придется опять обыскивать все свои воротники на предмет жучков и прятать папки с материалами расследований куда подальше. Но одного взгляда на Юлю хватило, чтобы понять: она все расслышала и заинтересовалась.       — Второй маньяк? Вроде, пока что известно об одном, который вырезает сердца. В журналистских кругах мы зовем его Жрец, — произнесла Юля.       Тетя Лена бросила укоризненный взгляд на мужа, как бы говоря «ну зачем тащить работу за стол, хорошо же сидели».       — Откуда информация? Этого журналистам не рассказывали, — живо отреагировал Федор Иванович.       — Ну так, какие ж это были бы журналисты, если бы покорно ждали, когда полиция соизволит им что-то рассказать. – Стало заметно, что Юле эта тема разговора была по душе, она тут же приободрилась, даже выпрямила спину и в вишневых глазах заплясали коварные искорки. – Вася Баранов из SPbNews выпустил статью с полицейскими фото, плюс еще ходят слухи о каких-то древнеегипетских культистах, ну это уж не знаю, правда или нет. А что за второй маньяк?       — Да я пошутил, поножовщина там, обычное дело в Питере, — пробормотал себе под нос Фёдор Иванович, но, судя по выражению лица Пчелкиной, она не поверила ему ни на мгновение. Юля встретилась глазами с Игорем и хищно изогнула уголки губ в улыбке, словно почуяла запах сенсации так же, как акулы чуют каплю крови в целом океане воды.       — Пойду-ка я пожалуй, Федор Иванович. Поработаю еще как раз. Над поножовщиной, — Игорь поднялся с кресла, одновременно натягивая кепку. Юля, теперь крайне воодушевленная, встала тоже.       Уже в дверях Игорь прошипел ей, чтобы не совалась не в свое дело и продолжала снимать свои разоблачения на коррупционеров. Юля, обуваясь, заверила, что так и поступит, но интонация ее не внушала никакого доверия.

***

      Разумовскому чудилось, что он дрейфует под самой поверхностью тяжелых черных волн и все никак не может выплыть наверх. Приглушенно, словно через водную толщу, до него доносились странные звуки: чье-то отчаянное мычание, звонкий цокот каблуков, невнятный отзвук чьего-то мягкого и успокаивающего голоса. Сознание поначалу пыталось дорисовать ко всему этому картинку, как обычно бывает, когда звуки реальности настигают во время дрёмы, и открывать глаза не хотелось. Затем мозг резко пронзила острая, как игла, мысль – он в подвале, над ним ставит эксперименты безумный психиатр; он обязан выплыть. Разлепив глаза, Сергей увидел, как незнакомая ему медсестра, с каштановыми волосами, уложенными в тугой пучок под медицинской шапочкой, провожала к обезьяннику еле волокущего ноги мужчину с перебинтованной головой. Мужчина пытался что-то ей сказать, отчаянно мыча, но звуки из его горла не были способны сложиться во что-то осмысленное.       — Ну-ну, Витенька, не переживайте, — ласковым голосом обратилась к нему медсестра, — теперь это чудовище вас точно не побеспокоит. Вениамин Самуилович об этом позаботился. Не бойтесь!       Разумовский повернул голову и облизнул сухие губы.       — Пить, — прохрипел он, провожая взглядом медсестру. – Дайте попить… Умираю от жажды.       Медсестра бросила на него обеспокоенный взгляд, однако, проводив Витеньку за решетку, всё же подошла.       — Мы стараемся не поить пациентов, находящихся «на вязках». Потом неудобно… ну, вы понимаете, — произнесла она крайне печальным голосом, словно Разумовского ей действительно было жаль.       — Пожалуйста, — прошептал он.       Медсестра вздохнула и ушла. Но тут же вернулась обратно с пластиковым стаканчиком.       Сергей выпил воду из ее рук в несколько жадных глотков.       — Спасибо.       Женщина все еще смотрела на него со странной смесью жалости и ужаса.       — Боитесь меня? – спросил он очевидное.       — Вениамин Самуилович не отправляет сюда пациентов, которых не следует бояться, — аккуратно ответила она.       — А, ну да. Помазанник Бога смерти, все дела. – Сергею хотелось горько рассмеяться. Вместо этого он произнес:       — Что случилось с тем беднягой?       Женщина бросила короткий взгляд на клетку.       — Вениамин Самуилович излечил его. Отделил чудовище от человека, а потом уничтожил. – Она указала на свой висок пальцем и блаженно улыбнулась. – Теперь он здоров.       — Чудесно. Лоботомия, – отреагировал Сергей, откидываясь обратно на подушку. – Слышал?       Еще никогда ему так не хотелось, чтобы чертов Чумной Доктор сдержал обещание и вытащил их отсюда.       Из глубин захороненной памяти нахлынули волны удушающей беспомощности, когда лахтинские бандиты прижимали дуло пистолета к его виску и говорили о том, что не желающие делиться навсегда остаются в густых лесах Ленобласти ненайденными, а рядом с ним больше не было заботливого и надежного Олега, чтобы спасти, и даже какое-то бесконечно долгое время не появлялся и Чумной Доктор. Был один жалкий и бесполезный Сережа. Как в детстве. Как сейчас.

***

      К тому дню он больше никогда мысленно не возвращается. Он стерт из его памяти. Вычеркнут. Сожжён. Павлик и Шурик будто просто растворились в воздухе, словно их никогда и не было. Сережа о них не думает, но они все равно находятся где-то на задворках его сознания, растекаются красным на белоснежном снегу. Жизнь становится более сносной, и, хотя его все равно бьют, он упорно продолжает представлять в такие моменты кокон из ласковых перьев – на этот раз вороньих. Он пытается дать сдачи, его мрачный крылатый двойник иногда в такие моменты держит его кулак, — получается сильно и страшно, — и желающих лезть поубавляется.       А потом, в один из ненастных зимних дней, воспитательница заходит в их спальню поутру, подталкивая в спину черноволосого мальчишку с детской спортивной сумкой на плече.       Обычно «домашних» новичков сразу видно: они запуганные, не понимают, что делать, много плачут, — но Серёжа сразу понимает, что этот паренек не такой. Новичок сразу проходит к свободной койке – рядом с крайней, Сережиной, — бросает сумку на пол около тумбочки и начинает деловито доставать из нее и складывать на полки свой нехитрый скарб. Разумовский с любопытством наблюдает за ним, пытаясь угадать его историю попадания в это место. Скорее всего, он уже бывал в детдомах. Может даже не один раз. Сбегал? А может пьющей матери давали последний шанс, который она упустила? Как бы то ни было, новый сосед по комнате выглядит сурово, почти взросло.       — Эй, пацан, давай знакомиться. Меня Максом зовут, — представляется кучерявый, высокий, как жердь, Максим — он на год старше остальных и очень компанейский, поэтому, по мнению Сережи, является главным по комнате.       — Волк, — бурчит новичок.       Короткий и грубый ответ не нравится другим мальчишкам, и друг Макса, Никитос, тут же угрожающе заявляет:       — Так вот, Волк, эта койка занята. Тебе придется поискать себе другую.       Мальчик с самым суровым видом осматривается вокруг. Койка, на которую он уже начал выкладывать свои вещи, очевидно, единственная не занятая, и мальчишки просто ищут повод для драки, чтобы поставить новичка на место.       — Не вижу, чтобы она была занята, — говорит Волк, смотря на Никитоса в упор. Он держит спину прямо, на лице – спокойствие, и Сережа невольно думает, что начнись сейчас драка, не факт, что Никитос выйдет из нее победителем.       Кажется, тот это тоже понимает. Напряженные лица парней мгновенно преображаются под силой расцветающей на губах улыбки, Никитос хлопает мальчика по плечу и говорит:       — Да расслабься, это мы так шутим тут. Я Никитос, кстати.       — Олег, — говорит новичок на это раз уже помягче, и протягивает руку, которую все ребята в комнате по очереди пожимают, даже Сережа (другие ребята обычно предпочитают притворяться, что его тут нет), и Разумовский отстраненно думает, что это рукопожатие, теплое и сильное, хорошо подходит такому человеку: смелому, где надо быть смелым.       Мальчишки вызываются показать новичку его новый дом и всей шумной веселой толпой вываливаются за дверь, похлопывая Олега по спине и смеясь. Сережа, оставшись один в тишине опустевшей вмиг комнаты, рассматривает вещи, расставленные Олегом на тумбочке – зубная щетка с пастой, синяя кепка с американским орланом над козырьком и фотография улыбающейся брюнетки лет тридцати в простенькой рамке. Разумовского посещает тоскливая мысль, что он не сумел взять никаких фотографий из дома, и мама в его памяти уже давно превратилась в мягкий свитер, русые локоны и какие-то обрывочные вспышки картинок, не дающих увидеть даже внутренним взором ее лица.

***

      За одну парту с Серёжей Олег садится по случайности. В первый день, когда его знакомят с классом, он просто занимает свободное место, которое, по стечению обстоятельств, оказывается рядом с Сережей. На этот день как раз назначена самостоятельная работа по математике, и Олег сразу понимает, что у Сережи с ней проблем нет: тот гипнотизирует цифры взглядом, калякая на полях тетради абстрактные узоры, а потом быстро пишет столбцы умножения и деления и аккуратно, по всем правилам, записывает Ответ:, отступив ровно четыре клеточки от полей.       — Можешь помочь? – шепотом спрашивает Олег, и Сережа вздрагивает от неожиданности. Обычно к нему никто не обращается с просьбами, потому что Сережа не дает никому списывать из уважения к своему труду, но чаще всего – потому что он птица-невидимка, пустое место в глазах своих одноклассников. Скосив глаза в листок с примерами Олега, Сережа кивает. Он набрасывает карандашом на полях своей тетради решение для Олега, и тот, поняв все без слов, запечатляет его в свою тетрадку для контрольных работ, а затем Сережа аккуратно стеркой уничтожает написанное.       На следующем уроке учительница оглашает результаты самостоятельной работы и особенно хвалит Олега за неплохие успехи в математике.

***

      Судьбоносная самостоятельная по математике меняет в жизни Сережи очень многое. Сначала Олег просто сидит с Разумовским за одной партой. Потом они начинают вместе ходить из школы в интернат, попутно болтая. Олег очень не похож на Сережу – его интересует спорт, рок-музыка и простота жизни, но он искренне, с восхищением слушает все то, что рассказывает ему Сережа. А Сереже есть что рассказать: он прочитал половину энциклопедий и приключенческих книжек в интернатской библиотеке. Потом они вместе делают уроки, и Олег не просто просит списать, как сделали бы другие одноклассники – он просит объяснить, чтобы сделать самому, и, хотя у него не всегда получается понять, само это стремление греет теплым клубком Сережину грудь изнутри. От этого чисто делового общения как-то незаметно Олег вливается во все повседневные дела Разумовского: с ним Сережа болтает, пока они спускаются на завтрак, с ним катает во дворе снежную бабу на каникулах (и Олег даже ворует для ее носа морковку с кухни, за что получает вечером от коренщицы тёть Тани), с ним сбегает на залив, чтобы покормить бездомную Жучку припрятанными с обеда куриными косточками. Вся жизнь Разумовского, до этого одетая лишь в черные перья его сильного и безжалостного альтер эго, словно озаряется светом. И он очень хорошо помнит это чувство – выход к свету.

***

      Во время очередного аттракциона невиданной щедрости от меценатов в детдом привозят два компьютера. Конечно же, к ним почти никого не допускают не то что поиграть в «Пасьянс паук», даже порисовать в Paint, но Сережа так хорош вычислениях, что школьный информатик предлагает ему поучаствовать в олимпиаде и договаривается с воспитателями о том, чтобы предоставить Сереже компьютер для тренировки. В их школе языки программирования не проходят – даже у большинства «домашних» детей в их классе компьютера нет, поэтому информатик учит их на казенных машинах пользоваться пакетом Microsoft Office, но не заметить математические способности Сережи было бы преступлением, и учитель периодически приносит для Разумовского книги из своей личной библиотеки. Так, начиная с инструкции по обращению с компьютерами на операционной системе Windows 95/98, Сережа быстро перебирается к пособиям по языкам программирования, сначала старым, по Фортрану, а потом и более актуальным, по Питону, и полирует свои знания на интернатских машинах.       Эта его привилегия, разумеется, не нравится другим детдомовским, поэтому после очередного посещения отдела библиотеки, где стоят неприкосновенные компьютеры, Сережа возвращается в комнату, зажимая пальцами кровоточащий нос.       — Что… — начинает было Олег и встает с кровати, откладывая в сторону рекомендованную ранее Разумовским книгу «Одиссея капитана Блада», но Сережа резко дергает рукой, призывая его оставаться на месте, и молча проходит к своей тумбочке, чтобы достать из нее в ватный рулон, оторвать от него пару кусков и запихнуть их в ноздри.       Олег тяжко вздыхает.       — Почему ты позволяешь им так с тобой обращаться? Это несправедливо. – Он сжимает кулаки до побеления костяшек.       Сережа молчит. Да, несправедливо. Но он ничего не может с этим сделать. Даже его птичий двойник давно не показывался, чтобы держать его кулак, потому что, что бы с ним ни случилось, Олег будет его ждать и вот так, испуганно, спрашивать, в порядке ли он. Это согревает.       — Хочешь, я научу тебя драться? Опиздюлишь этих придурков – они сразу хвосты и подожмут, — тихо предлагает Олег.       Сережа усмехается незаметно и мотает головой. Не поможет, Олег, это не поможет. Физическая сила – не его фишка и никогда не будет. Его метод – другой.       — У меня есть идея получше, — в нос говорит он. – Поможешь?       — Конечно, — уверенно говорит Олег, и в груди Разумовского сворачивается теплый клубок. Олег даже не спросил, с чем.       Потрясающий, верный друг, который каким-то чудом достался именно ему.

***

      Из комнаты чуть дальше по коридору раздается плеск воды, отборный мат и звук тяжелого падения, и Олег с Сережей, выглянув в коридор, быстро прячутся обратно в дверной проем мужского туалета.       — Механизм Голдберга, — поясняет Сережа, — основан на принципе домино. Эта модель предполагает, что первоначальное действие вызовет целый ряд цепных реакций, и их результат будет сильно отличаться от того, что могло бы быть результатом первого действия.       Олег ничего не понимает, но согласно кивает на всякий случай. Как из веревки, прыгучих шариков из вендингового автомата и ведра теть Тамары для мытья этажа сделать ловушку для обидчика может додуматься только Сережа, но результат налицо, и это самое важное. Возможно, Олег даже может смириться с тем, что Сережа не хочет учиться давать сдачи. Такой изящный способ, надо признать, в Сережином исполнении ему нравится больше.

***

      Мало кто может придумывать механизмы Голдберга для учинения неприятностей совершенно конкретным, малоприятным людям, и разоблачение Сережи становится лишь делом времени.

***

      Сережа приходит в общую спальню много позже отбоя – в коридорах уже давно темно, все в комнате спят, и лишь тонкий серп луны заглядывает в комнату, рисуя на его кровати и зеленом шерстяном одеяле в прорези пододеяльника светлую дорожку. Рёбра ужасно болят, так, что полной грудью не вздохнуть, и Разумовский прижимает ладонь к боку, словно это прикосновение способно заставить его почувствовать себя лучше. Он неспешно ковыляет до кровати, – подвернутая в попытках сбежать от обидчиков нога немилосердно болит при каждом шаге, — и, походя, скользит взглядом по кровати Олега. Тот лежит на боку, лицом в сторону его койки и, кажется, уже спит. Это хорошо. Олег всегда выговаривает ему за то, что он не хочет давать сдачи, но сейчас ему так плохо, что он физически не в состоянии слушать Олеговы нравоучения. Добравшись до койки, он стягивает майку, чтобы не забыть завтра утром и не пойти в ней на завтрак, – она вся в кровавых пятнах, воспиталка будет задавать вопросы, — и ныряет под одеяло. Синяки на спине болят, и он чуть стягивает одеяло, чтобы прохладный воздух угловой спальни немного притупил боль.       И вдруг слышит, как за спиной начинают скрипеть половицы, и кто-то выходит за дверь.

***

      Он приходит назад минут через пятнадцать. По тому, как открывается дверь – не аккуратно, почти с размаху, — в сердце Сережи начинает колоть нехорошее предчувствие, и он медленно, щадя синяки, оборачивается. В темноте дверного проема виден лишь темный силуэт, но когда Олег подходит к своей койке, и лунный свет мягко облизывает его черты, Сережа видит, как под его глазом расплывается темное пятно, а костяшки на руках, небрежно откидывающих одеяло, красны он запеченной крови.       Олег ничего ему не говорит по этому поводу. Ни ночью, ни на следующий день, когда его отправляют на ковер к директрисе за драку.       Сережа думает о произошедшем с ужасом и некоторым восторгом.

***

      В следующий раз алгоритм Олеговых действий повторяется. И в следующий. А потом Сережу перестают трогать. Вообще.