Сквозь видоискатель

Мерная диаграмма плыла по экрану, издавая монотонный однообразный сигнал. Сяоши в палате Гуана стоял, то ли собираясь с духом, то ли ища ответы на свои вопросы. Каково это, быть на границе между жизнью и смертью? Каков сейчас мир перед глазами друга? Проплывающий сплошной густой туман, плотнее, чем облака в небе, которые так и хочется раздвинуть руками, чтобы выйти в обычную жизнь? Вот только это невозможно, ведь туман слишком легко проскальзывает между пальцев. Находясь вне осознания реальности, Сяоши бесцельно обводил взглядом белизну простыней, укрывающих неподвижную, ослабевающую с каждым днем фигуру, безжалостную вереницу трубок для поддержания жизни, серую пустоту стерильности и тишины. Пока взгляд не натолкнулся на фотокамеру, мерно лежащую на тумбочке рядом с изголовьем. Конечно, Гуан захочет взять ее в руки, как только очнется. Провести тонкими пальцами по гладким перекатам корпуса вокруг видоискателя, которым он умел осторожно дотрагиваться до кусочков жизни других людей. Этот дар никогда не был проклятьем, не был чем-то очерняющим его светлую ауру — Гуан был светел с головы до пят, во всем: в отношении к окружающим, к работе, к неприкосновенным ценностям. Он становился ярким огоньком даже в тесной темной каморке их фотоателье, светлые волосы скрашивали его неулыбчивое, с правильными мягкими чертами лицо. Даже без задора, которым, напротив, обладал сам Сяоши, его меланхоличность и умиротворительное спокойствие действовали исключительно положительно. Обволакивали безмятежностью, охлаждая опрометчивую пылкость друга. Предаться сейчас чувству мести и ненависти — это предать все, что их связывало долгие годы. Исказить смысл их путешествий во времени. Гуан бы не одобрил подобного. Протягивая руку, из раза в раз не уставал предупреждать: не влезай в их прошлое, не смотри в будущее. Нельзя менять ход вещей, как бы тебе этого не хотелось. Но Сяоши не послушался его в тот раз. И вот чем это обернулось. Всего лишь написал от лица страдающей девушки смс ее родителям… Невинный жест гуманности, за который лег такой груз ответственности. Гуан разрешил ему все исправить, снова протянул ладонь, открывая окно к злополучному мосту, но вышло только хуже: сам чуть не погиб и теперь находился в коме. Вина сдавливала сердце каменной глыбой. И хотя виноват вовсе не он, а тот монстр, что это сотворил, осознание даже частично не облегчает тяжелое чувство. — Стань моими глазами, моим голосом разума. Еще один раз. Будь со мной, прошу тебя как никогда раньше… — молитвенно произнес Сяоши, приподнимая руку Гуана с кровати, такую бледно-прозрачную, увитую протоками сиреневых капилляров и вен. Несмотря на потерянное ощущение тепла ладони, в эту кисть все еще хотелось уткнуться слепым котенком, хотелось любоваться, как великим творением непревзойденного Микеланджело. Сяоши, подрагивая, вложил в слабые пальцы фото, украденное из школьного альбома подозреваемого. Если именно он стал террористом, ответ на вопрос «почему?» кроется в его прошлом. На фото был потерянный подросток, угловатый, не сформировавшийся, смотрящий тусклыми глазами в пустоту, будто он в упор не замечал объектив фотоаппарата. Сяоши сосредоточился на белом, покрывающем пространство тумане, проваливаясь в его невесомую массу, и несильно хлопнул по раскрытой ладони Гуана. Перед глазами полетели кинолентами обрывки жизни фотографа вперемешку с сотнями детских образов, незнакомых пейзажей, печатей мудрости на лицах стариков, счастливыми свадьбами и бросающими в дрожь снимками последствий катастроф. Вся боль и переживания ворвались в мозг, перекликаясь с желанием выбраться из омута беспорядочности временных кадров. — «Не думай об этом, сосредоточься. Дыши». — «Гуан?» — мысленно переспросил Сяоши, пряча за аппаратурой прошлого десятилетия лицо, которое принадлежало хозяину того снимка, и выдыхая воздух. — «Да, я здесь. Я с тобой. Не теряй времени, иди исполняй свой план». Дважды повторять не пришлось — Сяоши еще раз нажал на затвор, сложил штатив, повесил ремень увесистой камеры себе на шею, и, бросив формальное «спасибо, я сообщу когда снимки будут готовы», поспешил ретироваться. Пока мальчик с кадра остается на месте, в доме его быть не может. И сейчас самое время начать расследование. Добравшись по адресу, Сяоши позволил себе то, о чем бы не помыслил никогда до этого: он взломал оконный шпингалет и влез через окно в чужое жилище. Дойдя до комнаты мальчика, стал быстро исследовать ящики стола, коробки в шкафу, залез под матрас, где и обнаружилась тетрадь. Под обложкой находилось двенадцать исписанных листов. Открыв одну из них, Сяоши понял, что другие и открывать незачем. — « Ты тоже это видишь?» — «Да. Отбрось сочувствие, сложи все как было и выбирайся оттуда.» Не успел Гуан закончить эту фразу в голове Сяоши, как кто-то схватил переброшенный за спину фотоаппарат. Потянул назад с такой силой, что лямка впилась в шею. Это тот мальчишка уже накопил столько отчаянной злобы, или же последовавший за ним гость из будущего? Руки фотографа отбросили дневник и инстинктивно пытались оторвать удавку, но безрезультатно. Сяоши охватила паника, он выгибал тело и остервенело стучал каблуками ботинок о ковер. Через открытый в немом вскрике рот не поступал кислород, глаза не могли сфокусироваться, мысли исчезли, но Гуан отчаянно вопил в его мозгу, чтобы тот хлопнул в ладоши и покинул тело, пока не поздно. А Сяоши не мог этого сделать. Он ведь понимал, что тогда фотограф погибнет, и это будет еще одна невинная жертва… В глазах потемнело, руки ослабли и сползли вниз, качаясь как плети. Ноги подкосились, и все тело повисло, как на средневековой виселице. Перед тем, как покинуть бытие, за секунду до того момента, когда вогнутая четырехмерная временная петля замкнулась навсегда, раздался хлопок, децибелы которого, казалось, могли всколыхнуть целый тайфун в океане. Этот резкий и нестерпимо громкий, как колокольный, звон распространился даже до будущего и находящегося там в коме Гуана — лопнула на разрыв фотоаппаратная лямка. Тело, в котором находился Сяоши, рухнуло мешком, подминая скрестившиеся руки. На другом конце города, спустя восемь лет, белоснежный, словно только что распустившийся пух одуванчика, все еще оплетенный паутиной из тонких больничных трубочек, молодой человек обнимал трясущиеся плечи едва не канувшего в фотокарточке Сяоши, ругая за бестолковость: — Какой же ты идиот, — шептал он, зарываясь пальцами в темные кудри, прижимая к себе и пропитываясь его ответными слезами.