1.

      — Леви! Ты меня ждать будешь или нет? — слышится позади низкий густой бас Оньянкопона, и Леви, закатывая глаз, останавливается. Он только-только улучил момент свалить с этого тухлого богомерзкого мероприятия под названием «светский приём», и прерывать своё позорное бегство теперь не желает от слова совсем. Его уже тошнит от приторных ублюдских улыбок, от разодетых в пух и прах аристократов, от вони, которую они звали духами. Шею, словно удавка, давит галстук, и любой шаг по начищенному до блеска паркету кажется Леви путешествием по эшафоту к закономерному концу. Его тянуло уйти, убежать подальше, туда, где в голову не будут гадить ничего не значащими речами, где пустые лица не будут вертеться вокруг в притворном радушии, восхваляя его Подвиги. Но чёртов Оньянкопон, спаливший его отступление ещё в самом начале.       — Ну чего? Я своё отбыл, Арлерт дал добро, если что.       — И бросишь меня тут одного на съедение волкам? — тянет слова Оньянкопон в притворной обиде, и Леви ухмыляется.       — Этим, что ли? — кивнул он на стайку девиц, с которыми его друг ещё пару минут назад очень мило беседовал. Глаз скользит по группке девушек и цепляется за одну из них. Снова.              Он её знал. Их знакомили ещё в самом начале, и у Леви скривился угол рта. Терпеть он не мог таких. Выверенных, идеальных, словно скроенных по золотому сечению. Её будто вырезали из книжки со сказками и пустили в мир, бесить его своим совершенством. Явно выше Леви на полторы головы, стройная, с узкой талией, затянутой в корсет, и большими сиськами. Копна золотых волос, голубые глаза, голос, словно ей его всей толпой репетиторов настраивали. Как и все, она пела ему дифирамбы о его геройстве, вела удушливую беседу о блядской погоде, играла на фортепиано под восхищенные охи и ахи. Идеально до мерзоты. Не пойти ли тебе нахрен, Катарина фон Виллебранд? Вилленбург? Вилленштейн? Леви не помнил. Леви было насрать. Как и на всех тут. Он отвернулся: нельзя ведь слишком долго смотреть на девушку из высшего общества так запросто, но с удивлением отметил, что, вопреки хорошему тону, она-то тоже с него глаз не сводила. В её голубых глазах мелькнуло что-то, чего Леви не мог разобрать. Не то любопытство, не то презрение. Хотя, опять же, не насрать ли?              Леви демонстративно зевает, прикрыв рот рукой, и окидывает зал взглядом. Приём был в самом разгаре, негромкая музыка льётся приторно-сладкая, словно перебродивший мёд, лица дам сияют фальшивым восторгом, а кавалеры, кажется, стараются как можно меньше дышать, чтобы не выдать своего скучающего вида. И раздражение точит Леви изнутри, он чувствует себя здесь чужим, как волк в курятнике.              О, ну разумеется, он здесь чужой. Он же не из высшего общества, как некоторые. Всего лишь элдийский выблядок, куда уж ему до этих «светлостей»? Но затылок парадоксальным образом продолжает плавиться под чьим-то взглядом, который Леви чувствует всем телом и который заставляет его развернуться, столкнувшись с его обладательницей.              Треклятая Катарина. Леви не меняется в лице, но впечатывает зрачки в её голубые радужки, надеясь, что она сдастся первая и скроется с глаз долой. Но Катарина лишь расплывается в дежурной улыбке, такой же приторной, как и десятки вокруг, не отводя странного взгляда, от которого шею лижут мурашки, и Леви почему-то это бесит. Бесит эта странная показушно-вежливая улыбочка, которую почему-то хочется стереть с её лица, и почему-то членом.       — Если хочешь уйти, то пошли сейчас. Я ждать не буду, — бросает Леви и разворачивается обратно к выходу, тяжело опираясь на трость.               ***       — Слушай, а ты не хочешь поразвлечься завтра? — спрашивает Оньянкопон, наблюдая, как Леви, кряхтя, мажет больное колено и прикрывает глаза.              Оньянкопон был частым гостем в этом доме. Они приходили к Леви каждый раз после очередного нахрен никому не нужного приёма, на которых вечно происходило одно и то же, и только в тесной компании друга Леви мог испытать что-то, похожее на расслабление. Но его неожиданное предложение заставляет бывшего капитана поморщиться.       — Я сегодня наразвлекался на десять лет вперёд. Хватит с меня, — бурчит Леви, разминая ногу, охваченную судорогами.       — Я не про этот тухляк, — отмахивается Оньянкопон, наливая себе виски и устраиваясь поудобнее на диване, который Леви буквально урвал в одном мебельном салоне в ожесточённом бою. — А про настоящую вечеринку. С привилегиями.       — Это с какими? — Леви подозревает, что речь вряд ли идёт о неформальном дресс-коде. От Оньянкопона можно ждать всякого.       — Со всеми, какие пожелаешь, — улыбается Оньянкопон и делает рукой неприличный жест, подпирая щёку изнутри языком. Леви хмыкает и возвращает свое внимание к больному колену.       — Да ну тебя. Я только по оргиям ещё не шлялся. Не хватало подхватить какую-нибудь заразу.              Оньянкопон весело усмехается, после чего, не сдержавшись, смеётся в голос.       — Это тебя да ну. Ты вообще нигде не шляешься. Сидишь тут, как сыч. Так тоже не пойдёт, Леви, — басит Оньянкопон, отхлёбывая из стакана. — Когда ты вообще трахался в последний раз? Не трудись отвечать, я и так догадываюсь, что член у тебя паутиной покрылся. А чего хорошему мужику пропадать?       — Мне не до того, — Леви морщится, словно нос учуял кучу дерьма, но где-то в глубине души шевелится мерзенькое чувство, что друг прав.              Война закончилась, мир поднимается из руин — разве сейчас не самое подходящее время пуститься во все тяжкие? Разве он, Леви, сделал недостаточно, чтобы хотя бы сейчас позволить себе вдохнуть полной грудью? Да и Оньянкопон явно не планирует сдаваться, продолжая свою бурную тираду.       — А когда будет до того? Женщину себе найти не хочешь, в бордель тебя, такого принципиального, и под угрозами не затащить. Кончай, а. Если ты понимаешь, о чём я, — Оньянкопон хохочет, довольный своей шуткой, а Леви лишь поджимает углы рта. Идиотская затея. Вот ещё. Как будто у него есть время на все эти глупости. Как будто он вообще когда-нибудь умел расслабляться и наслаждаться жизнью.              «У тебя теперь времени — вагон», — мелькает в голове Леви, и он едва заметно дёргает головой, словно пытаясь отогнать назойливые мысли. Оньянкопон всё ещё посмеивается, слишком красноречиво оглядывая Леви, и, похоже, выбора не остаётся вовсе.        ***       «Идиотская затея» — вертится в голове, когда Леви натягивает на себя чёрный костюм. «Идиотская затея» — когда они с Оньянкопоном входят в ворота загородного дома, чей владелец никому не известен. «Идиотская затея» — когда Леви расписывается в специальной форме о неразглашении, подсунутой кем-то из прислуги, и надевает вульгарную чёрную маску, выданную на входе в тёмный большой зал, освещённый лишь свечами в канделябрах.       — Идиотская затея, — вещает он вслух, хромая вслед за Оньянкопоном, пробираясь через толпу фривольно разодетых людей, явно плевавших на всяческие правила. Хотя... «А тут вообще есть какие-то правила?» — подумалось Леви, когда он увидел, как посреди зала, прямо в толпе, лизалась парочка мужиков, пока одному из них сосала какая-то рыжая девчонка.              «Видимо, нет».       — Да не ссы! — повышает голос Оньянкопон, перекрикивая музыку, звучащую откуда-то сверху, видимо, с балкона для оркестра. — Сейчас мы тебя расслабим, капитан, — ухмыляется он и достаёт из кармана косяк.       Леви вздыхает. У него были неважные отношения с травой, но он смотрит вокруг и понимает: без этого нихрена не выйдет.              Леви не любит резкие запахи. Но то ли трава ударила в голову, то ли декаданс вокруг помутил рассудок, но вместе с дымом он с каким-то остервенелым мрачным наслаждением вдыхает в себя всё: мускус, табак, сандал, даже запах свежего пота, алкоголя и секса. Смотрит на извивающиеся тела вокруг, молодые, голые или почти, мерцающие в красноватых отблесках канделябров, вслушивается в непристойные звуки, приглушённые безвкусной музыкой. Всё то, от чего в любой другой день его бы потянуло блевать, сейчас доставляет странное парадоксальное удовольствие.              Но пока он просто смотрит.              Они с Оньянкопоном приглядели себе небольшую софу, и друг, в отличие от него, времени даром не теряет: Леви не нужно было поворачивать голову, чтобы в подробностях рассмотреть, как полуголая девица вылизывает его член, давясь от внушительных размеров. Что ж, они ведь тут ради этого, верно?              Оньянкопон размякает, развалившись на маленькой софе, его нога уже почти вплотную прижимается к ноге Леви, а девица, протянув руку, вовсю обшаривает его бедро, задевая больное колено. Неужто одного Оньянкопона мало? Леви косится, но её руку решает не убирать. Пусть. Ему приятно. Он тянется через Оньянкопона и забирает из его ослабевших пальцев самокрутку, тому все равно сейчас не до того. Женская ладонь таки добирается до его паха, и Леви прикрывает глаза, откидываясь на мягкую спинку, затягиваясь и концентрируясь на тонкой руке, ласкающей член через брюки.              Однако, хорошо. Возможно, именно этого ему и не хватало.              Но тут рука исчезает: Оньянкопон, видимо, решил, что оральных утех пока достаточно, и тянет девицу себе на колени, насаживая её на свой член до самого основания. Стон прямо над ухом режет своей громкостью и одновременно заставляет кровь устремиться вниз с удвоенной силой. Леви поворачивает голову и оказывается почти нос к носу с девушкой, ловит взглядом её хитрую улыбку и замутнённый взгляд. Она пьяна, скорее всего, под кайфом, и осознание власти бьёт в башку. Девица тянется к нему, надеясь на поцелуй, но Леви отворачивает голову: он допускал, что уровень дружбы с Оньянкопоном мог позволить им выебать кого-то вдвоём, но уж точно не был достаточным, чтобы ощущать в своём рту вкус его члена. Не настолько он накурился. Вместо этого Леви берет её руку и возвращает к своему члену, всё ещё скованному брюками, но — ведь весь вечер ещё впереди. Пусть пока будет так.       Он обводит мутным взглядом зал, скользит по телам, извивающимся посередине в странном танце, граничащем с вакханальным безумием, и вдруг цепляется за мелькнувшее золото волос, заставившее его сфокусировать замыленный глаз. Вот это да... Да ладно? Вы шутите? Он помнит эти волосы. Он помнит это лицо, едва укрытое ажурной сеткой. Это ведь не его галлюцинации: сознание, хоть и распалённое травой и возбуждением, всё же было вполне дееспособно.       И он узнаёт ее. Эти жалкие смешные маски — не более, чем маскарад на маскараде. Катарина фон Виллен... что-то как-то там. Леви не потрудился запомнить одну из этих зубодробильных фамилий, с которыми эти ссаные аристократишки носились, как со святынями. И вот ваша святыня здесь, в этом логове похоти и разврата, где её может отыметь кто угодно. Просто взять и кончить на лицо целому поколению напыщенных холёных ублюдков. И походу, девица явно не была против. Где же твои манеры, милая? Им явно тут было не место. Что, в вашем скупом мирке, где всё, что у вас было, — это лишь золото, тебе стало так скучно? Настолько, что пришла сюда, сбросив своё скромное платьице, оставив лишь корсет, державшийся на самой границе, так и манивший стянуть его буквально на сантиметр пониже, и юбку, хотя из общего с юбкой эти шёлковые тряпки имели лишь название?              Леви затягивается косяком, пуская в лёгкие горький дым с привкусом полыни, и откровенно пялится. А что? Хоть сейчас-то ему уже можно. Он не мог тогда на приёме так жадно пожирать её глазами, там такое не принято. Да вообще нигде не принято. Кроме как здесь, в этом удушливом, полном какофонии из всевозможных духов, дыма от кальянов и сигарет с косяками зале.              И она замечает.              Иначе как объяснить, что она уставилась на него в ответ, выпутываясь из рук какого-то хлыща? Тени гуляют по её лицу, но Леви и отсюда видит, как влажно блестят губы, щедро удобренные красным. Красным, как свежая кровь. В голове тут же появляется образ размазанной по её лицу помады, руки в блестящих волосах и коленей, утопленных в ковёр. Конечно же, не его.       И планы Леви резко меняются. Он убирает руку, что уже вовсю пытается справиться с его ремнем, оставляя Оньянкопону право на единоличное пользование, тушит самокрутку на половине и, облокотившись на трость, встаёт с софы, подчиняясь пристальному взгляду голубых глаз, что так и смотрели на него, не прерываясь, все эти пару минут.              Он не идёт к ней. Ещё чего. Кем Леви точно не хочет быть, так это одним из тех, кто трётся вокруг желанного тела, скуля и прося позволения. Леви и правда не настолько накурился. Он смотрит ей в лицо и кивает головой в сторону альков, что в достатке расположились по периметру, острый глаз успевает приметить свободное место. Уходит, не оборачиваясь, и отчего-то знает, что она пойдёт за ним. С чего он вдруг так в этом уверен, Аккерман решает не разбираться.       И ведь правда. Леви едва успевает рухнуть на оттоманку и снять дурацкую маску, как полог, всё ещё колыхавшийся от его прикосновения, снова заструился бордовой волной, впуская в его убежище госпожу Катарину фон что-то как-то там, с той же грацией, которую он приметил ещё тогда. В другом зале, полном надушенных мудаков.       — Какие люди, — произносит Леви и оглядывает свою гостью с ног до головы внимательнее. Да, милые платьица — это, конечно, хорошо. Но так ей шло больше.       — Вы не слишком-то любезно меня пригласили, капитан, — мелодичный голос, немного осипший то ли от курева, то ли от алкоголя, заливается в уши, словно густая горячая патока, и тело плавится в нетерпении, заставляя капельки пота струиться по спине.       — Не думал, что ты пришла сюда за любезностями. Может, ещё о погоде поговорим? Или всё-таки присядешь? — спрашивает он и хлопает себя по здоровому колену. Катарина хмыкает и в свою очередь буквально облизывает взглядом его фигуру, вальяжно расположившуюся на велюровых подушках. Ей не требуется много времени — решение было принято ещё там, в большом зале.       — Так и знала, что ты такой нахальный, — произносит она, но подчиняется. Правда, не совсем: садится рядом, прижавшись бедром, бесстыдно оголённым в разрезах длинной, но ничего не скрывающей юбки, кладёт руку ему на плечо и смотрит, буквально впивается в его лицо. Леви не задаёт глупых вопросов. «Зачем ты тут?» «А если тебя узнают?» «А как же последствия?». Ему, собственно, на это было откровенно поебать. Она явно не дура, чтобы не подумать об этом самой. И пришла к нему явно не за разговорами.       Леви достаёт из кармана косяк и, наклонившись, раскуривает его от огромной свечи, что стоит на столе, истекая воском по белёсым бокам.       — Хочешь?       — Мне не нужна трава, чтобы трахнуться с тобой, капитан, но раз уж предлагаешь... — и она берёт косяк из его руки, затягивая в себя дурман.       — Я уже не капитан, — резонно замечает Леви, глядя, как красные губы обхватывают тонкую самокрутку, оставляя на ней бордовые, словно кровавые, следы. Он бы хотел посмотреть на такие же, но в другом месте. И он кладёт руку ей на бедро, стискивая нежную кожу сильнее, чем следовало, как небольшое обещание того, что он может предложить ей на сегодня. Член уже давно напряжён, и ощущение её кожи под пальцами заставляет его дёрнуться, потираясь о ткань белья и брюк изнутри.              Леви считывает в её глазах, всё ещё скрытых за тонкой сеткой, хищный проблеск.              Мгновение — и она обосновывается у него на бедрах, второе — и облачко дыма вырывается из её рта, обволакивая его лицо, а губы шепчут на ухо, касаясь мочки и заставляя волоски на шее встать дыбом:       — Сегодня ты будешь капитаном. Для меня.       Ну, раз так. Леви слишком развязно ухмыляется и тянется рукой к её лицу, сдирает маску, отбрасывая её куда-то в сторону, и, схватив Катарину за волосы, прижимается к этим блядским губам, тут же проникая языком в её рот, на всю длину, так далеко, как может достать, заставляя её раскрываться шире, размазывая чёртову помаду по своему же лицу, вылизывает её изнутри, словно приторный десерт, который хочется съесть самому, не оставляя ни кусочка. Леви ухмыляется сквозь поцелуй, когда слышит приглушённый стон, что вырывается из неё, когда чувствует её руки, взметнувшиеся к его волосам. Обалденно. Давно он никого не целовал, тем более вот так. Но, всё же, он тут не за этим. Или не только за этим.       Леви тянет её за волосы и отстраняет от себя, любуется влажными красными разводами, ниткой слюны, оставшейся на подбородке, и, прежде чем забрать всё ещё тлеющий косяк из её руки, таки сдёргивает корсет вниз, заставляя грудь показаться глазу полностью. Большая, упругая, с твёрдыми сосками — она так и манит прижаться губами, но Леви лишь сжимает грудь в руке, почти до боли, кидает окурок в пепельницу возле свечи и ссаживает Катарину на колени между своих широко расставленных ног, утыкая её лицо себе в пах.       — Тогда вот тебе первый приказ на сегодня.       И она слушается. Трётся лицом о выпуклость в его штанах, пока пальцы расправляются с ремнём и застёжками, едва не выдирая их с корнем, и как только уже стоящий колом член оказывается на свободе, Леви, так и не ослаблявший хват на её волосах, всаживает член в её рот, толкаясь сразу вглубь. Ещё и ещё. Да, до размеров Оньянкопона ему было не дотянуть, но жаловаться точно было не на что. Катарина едва справляется, принимая пульсирующую плоть в себя, но Леви не останавливается: он самозабвенно толкается в мягкую стенку глотки, заслушиваясь гортанными влажными звуками, что вылетают из женского рта, смотрит, как остатки красной помады мажутся по стволу, в глазах темнеет каждый раз, когда она сильнее смыкает губы, когда её язык касается головки, скользит по чувствительной коже. Как она вообще умудряется успевать это проворачивать?              Ой, да не насрать ли, а? Ему разве есть дело до того, сколько членов она успела отсосать?       Он отстраняет её голову, давая отдышаться, но то, как Катарина смотрит на него, с мутью в глазах, как затягивает в себя густой воздух через открытый рот, заставляет его вспомнить тот её целомудренный образ на давнем приёме, и голова отлетает окончательно, помутившись от острого контраста. Он наклоняется, поддаваясь животному порыву, плюёт ей в рот и, захватив член свободной рукой, толкает её лицо ниже.       — Лижи, — короткий приказ-выдох выполняется с неимоверной чёткостью и быстротой. Привычка. Катарина пошло улыбается и принимается вылизывать его яйца так тщательно, словно мороженное, не дай бог пропустит хоть миллиметр и испачкает дорогое платье. И Леви правда плавится, плавится, как эта сраная свеча на столе, дрочит себе так остервенело, словно не делал этого годами. При других обстоятельствах он бы уже давно кончил. Но трава творила чудеса, заставляя его балансировать на грани пика удовольствия, но не давая разрядки, что распаляло его ещё больше.       Его тело уже невыносимо горит, и Леви стягивает с себя пиджак, путается в пуговицах, едва оставляя их на местах, желая дать коже хоть каплю прохлады, но ничего не меняется. Разве что рубашка больше не липнет к потной спине. Его скручивает изнутри, мешанина запахов перебивается амброй, которой пахнет Катарина, и водовороты в голове затягивают крохи самообладания в бездну.       — Иди сюда, — хрипит он и тянет её обратно, к себе на колени, вырывая у неё новый поцелуй, хотя сложно назвать поцелуем дикую пляску языков, которая у них выходила. Леви пытается снять её юбку, но не понимает, как это всё хитро сплетено вокруг её талии, поэтому плюёт на это занятие, останавливаясь на белье, которое просто-напросто рвёт. С корсетом он уже и не чает разобраться, впрочем, всё, что ему нужно, — на виду.       Он склоняется вперёд, сжимая в руках груди, и оставляет на любом подвернувшемся ему кусочке кожи по следу от зубов или засосов. Да, милая, ты ещё долго не забудешь... Она вся извивается на его коленях, то и дело елозя по члену, и, просунув руку между её ног, Леви убеждается, что Катрина здесь уж точно не просто так. Девчонка явно была из тех, кому такое нравится. Как, однако, удачно сложилось. Пальцы потонули во влаге, которая уже начинала стекать на бёдра, оставляя следы на его спущенных брюках.       — Течёшь, как сучка, — хрипит он ей в покрасневшее ухо, и она хватается за его плечи, стараясь насадиться на член, но Леви ухватывает её за талию и останавливает на полпути. — Трахну я тебя тоже, как сучку.       И он сбрасывает её на оттоманку, встаёт на ноги, послав к черту своё колено, которое уже не так болело после порции дури, и ставит Катарину на четвереньки, упирая её грудью в спинку. Отбрасывает мешающий шёлк в сторону, и тот послушно соскальзывает вбок, открывая вид на округлую задницу, которая так и манит оставить отпечаток. И Леви не отказывает себе в этом удовольствии. Отзвук звонкого шлепка гасится в тяжёлых бархатных портьерах вместе с женским стоном, но по барабанным перепонкам бьёт оглушительно.              Леви нравится.              Катарина явно не ведёт себя сегодня, как хорошая девочка. А плохих девочек наказывают. Второй шлепок опускается на другую ягодицу. Для симметрии. И Леви видит, как её пальцы впиваются в спинку, словно хотят оторвать от неё кусок. Она подаётся к нему бёдрами, тянется, словно пытается ускорить неизбежное, и Леви снова ухмыляется. Рука сама тянется к мокрой щели, и пальцы снова погружаются в горячую тесноту. Красиво, ебать. Ни единого волоска вокруг розовых половых губ, лишь на лобке Леви нащупывает небольшой островок растительности, до тошноты аккуратный, как газон в одном из их грёбаных позолоченных имений.       И ты ведь такая же, Катарина. До жути идеальная снаружи, а внутри словно червивое яблоко. Стоишь тут на коленях, сосёшь член элдийского выродка, перед которым теперь все поклоняются, хотя бы для виду, и течёшь для него, как последняя шлюха. Ждёшь, захлёбываясь слюной, пока он тебя отымеет. Что ж... Элдийский выродок очень даже не против.       Леви убирает руку и, сдёрнув штаны пониже, наконец-то всаживает в неё член. У него нет терпения делать это медленно. Уже нет. И все, что ему остаётся, — это вдалбливаться в упругую плоть, под аккомпанемент стонов Катарины, что вырываются из её перемазанного помадой рта. Ритм рваный, почти бешеный, пот течёт по спине уже не мелкими каплями, он струится, словно ручей, затекая между ягодиц, но Леви не до того. Он засаживает до основания, чувствуя, как ударяется мошонкой о её промежность, стискивает пальцы на белом бархате кожи, оставляя следы от сильных пальцев, порой разбавляя их бордовым всполохами от шлепков, удержаться от которых — выше его сил. Он не даёт ей двигаться самой — нет, нет, нет. Её роль на сегодня — подчиняться и играть по его правилам.              Леви растягивает её задницу, стараясь увидеть больше, запечатлеть в памяти этот вид, вид того, как имеет одну из самых богатых сучек континента. И он правда шикарный, ничего не сказать. Рот переполняется слюной, и Леви не думает долго, прежде чем его приоткрыть и выпустить вязкую нить аккурат между ягодиц, размазывая влагу дрожащими пальцами покалеченной руки, останавливаясь на ещё одном отверстии, куда добраться не успел. Большой палец поглаживает узкий вход, отчего Катарину буквально простреливает по позвоночнику, заставляя её прогнуться ещё сильнее, упереться ладонями в оттоманку, и когда палец оказывается внутри, она уже не просто стонет — интенсивность возрастает в децибелах до уровня крика. Тело под ним содрогается, и Леви чувствует пульсацию, тисками охватившую его член. Ох, ну, кончай, милая, сколько захочешь. Не только ж для себя он тут старается.       Несколько мгновений передышки: больше он ей дать пока не может — и Леви наклоняется к ней поближе, хватая свободной рукой за пшеничные волосы, запрокидывая её голову и не давая сползти вниз, остервенело шепчет, перекрывая глухой шум из-за портьер:       — Что, нравится? Хочешь, и туда вставлю?       Катарина не отвечает, лишь закатывает глаза, почти до белков, но Леви это не устраивает. Он наклоняется ещё ближе и кусает её за влажную шею, ощущая на языке солёный пот.       — Д...Да...даааа, — слышит он и, довольный, позволяет ей немного подвигаться самой, насаживаясь одновременно и на его член, и на его палец. Его ведёт, ноги дрожат, колено уже почти воет, не спасает и действие травы, но Леви терпит: есть ради чего. Он спускает ещё порцию слюны и меняет руку: всё же увечной было не слишком удобно. Растягивается Катарина легко, принимая уже два пальца: очевидно, ей не впервой. И Леви выныривает из влагалища, почти против воли, но уже неудержимый в своих фантазиях, воплощаемых в реальность.       Член блестит от обилия смазки, и его, и её, но для верности Леви чистыми пальцами выуживает ещё, собирая влагу, размазывает по заднему проходу и вбивает пальцы внутрь на всю длину, желая продлить пытку и ей, и себе.              Катарина слишком громко, непозволительно пошло и почти надрывно стонет и подаётся задницей к нему, насаживаясь на его пальцы сильнее. У Леви рябит в глазах, член, готовый кончить уже без прикосновений, пульсирует, посылая новые и новые волны дрожи в ослабшие колени. Он завороженно наблюдает, как его пальцы скрываются внутри, растягивая вход для него. Всё, чего ему сейчас хочется, — это коснуться себя свободной рукой, толкнуться в неё пару раз и оглушительно излиться на слишком аппетитные ягодицы прямо перед ним. Но он терпит, терпит из последних сил, и когда их уже не остаётся вовсе, проталкивает член в узкое отверстие, удерживая Катарину за поясницу, чтобы не вывернулась.              Звуки пропадают, глаза заволочены пеленой. Всё, что сейчас ощущает Леви, — это охренительная теснота, зажимающая ствол, и гулкий грохот крови в ушах. Он сам не сразу понимает, что хриплые надрывные стоны — его. Что губа его искусана до крови им самим. Мыслей не остаётся — остаётся лишь мгновенно синеющая кожа под его побелевшими от мертвенной хватки пальцами и одуряющее наслаждение. Леви теряет счёт толчкам, теряет себя всего и понимает, что он едва успел совершить хотя бы десяток фрикций, прежде чем его выкручивает, словно он попал в мясорубку. Импульсы вмазали по размякшему мозгу, а мощная дрожь едва не обрушила его на колени. Он кончал в её задницу мощными выбросами, едва соображая, цепляясь за её бока, как утопающий.              Краем глаза он видит, как Катарина доводит себя до оргазма рукой одновременно с ним, второй сжимая и выкручивая свои соски, и её стоны окончательно сваливают его в бездну ослепительного безумия.       Леви почти падает на хрупкую спину, утыкаясь потным лбом в шнуровку корсета, и рвано дышит, пытаясь собрать себя по кускам. Катарина под ним дрожит не меньше, едва удерживаясь на коленях, и Леви, чувствуя это, находит в себе силы приподняться, вытащить член и, прежде чем рухнуть на оттоманку, успевает увидеть белую сперму, стекающую вниз, на промежность.              Да. Так и должно быть. Она выйдет отсюда с перемазанными его семенем бёдрами, источая резкий мускусный запах. Вернётся в свой дом, стоящий как весь Подземный город вместе взятый со всеми его жителями, и, может, смоет в своей золотой ванне следы этого ночного рандеву, но Леви будет знать. Знать, что сколько бы она себя ни намывала, его член побывал во всех её отверстиях, и этого ей не смыть никогда.       — А ты оказался куда интереснее, чем я думала, — хмыкает она спустя пятнадцать минут блаженной тишины, которые они провели в надежде не сдохнуть от обезвоживания, благо, организаторы об этом позаботились, поместив в каждый альков графин с водой, который Леви с Катариной осушили до дна. Она всё-таки сняла свой корсет, оставшись лишь в запачканной юбке, и делала вид, словно ей никак не льстит взгляд Леви, шарящий по её телу, как по своей собственности.       — Рад, что развлёк, ваша светлость. Или кто ты там.       — Для тебя — кто угодно, капитан, — Катарина лукаво улыбается и нагибается куда-то вниз, одаривая Леви возможностью полюбоваться и другим видом. И ему нравится. Да, он уже насмотрелся, но это занятие ему пока не надоело. Она возвращается обратно, держа в руках маленькую сумочку, которая, оказывается, у неё была, и выуживает оттуда сигарету, закуривая её от всё ещё горящей свечи. И Леви даже не морщится, когда дым, уже просто обычный дым без примеси наркоты, окутывает его с ног до головы.       Он протягивает руку, берёт сигарету из её рта и затягивается сам, плотно обхватив губами. Катарина смотрит на него, и в её глазах черти отплясывают какой-то свой адский блядский вальс. Она придвигается ближе и проводит пальцами по бритому затылку, на границе роста волос, и шепчет в его покрасневшее ухо хриплым шёпотом:       — Повторим, капитан?