Глава 25. Смятение

      — Что вы сказали?       Первая мысль: я сплю. Нет, такого не может быть, это всё кошмарный сон… Я сильно ущипнула себя за запястье и едва не вскрикнула от боли. Но молодое лицо гонца, на котором читалось искреннее сочувствие, никуда не делось.       — Пожар потушили вчера утром, — через силу выговорил он, отводя взгляд, — но было уже поздно. У них не было шансов выбраться. От дома остались только печь и кузница.       Я пошатнулась. В груди больно закололо, а легкие словно сдавила невидимая рука, мешая вдохнуть. Голова закружилась, и прежде чем мир неожиданно погрузился в темноту, я ощутила, что оседаю на пол.       — Лета, родная, очнись…       Веки казались невероятно тяжелыми. Чувства возвращались медленно, будто нехотя; я с трудом открыла глаза и обнаружила себя лежащей на диване в нашей гостиной. Надо мной склонилось необычайно бледное лицо Ральфа. Он крепко сжимал мою руку, остановив на мне взгляд, полный боли и горечи. Мне показалось, что его покрасневшие глаза болезненно блестели.       — Это не сон, да? — выдавила я через спазм в горле.       — Увы, — его голос был очень тихим и хриплым, а лицо исказила гримаса. Он отвел глаза и с силой зажмурился.       Осознание накатывало холодными волнами, выгоняя из тела остатки тепла. Сердце больно билось о рёбра, а звуки его ударов отдавались в ушах эхом кузнечного молота. Кузнечного… того самого, которым работал дядя…       — Ральф…       Кое-как сев, я обвила руками шею мужа и уткнулась лицом в его грудь. Рвущая на куски душевная боль наконец нашла выход — и я громко, надрывно зарыдала. Ральф молчал — лишь крепко обнимал меня, поглаживая по спине.       Не знаю, сколько времени мы так просидели. Слёзы душили и жгли глаза, мысли путались, а в груди мучительно умирала надежда на то, что всё это окажется ошибкой или ночным кошмаром. Чутьё подсказывало, что дяди с тётей действительно больше нет. Из кровной родни у меня осталась только Лисбет…       Когда первый приступ рыданий пошёл на спад, я прислушалась к Ральфу, которого продолжала обнимать. Его дыхание было свистящим и рваным, а сердце колотилось не тише моего. Я вдруг поняла, что он сам борется со слезами, хотя изо всех сил старается это скрыть.       Слегка отстранившись, я подняла голову. Ральф хотел отвернуться, но я помешала, обхватив ладонями его лицо. Такие родные серо-зелёные глаза казались почерневшими от плескавшегося в них горя, а на щеках блестели влажные дорожки. Он ведь был самым сильным из всех, кого я знала: пережил войну, многочисленные потери близких, гибель родного города, послевоенные метания — и всё же смог выплыть, выстроить жизнь заново. А что самое важное — остаться при этом человеком. Но почему-то считалось, что слёзы для мужчины — позор и чуть ли не преступление, а «истинный норд» и вовсе должен всегда оставаться твёрдым, суровым и невозмутимым. Как глыба льда.       Боги, кто придумал эту чушь?              — Тебе не нужно прятать глаза, — тихо прогнусавила я. — Не только я потеряла родных. Ты потерял друга, который был тебе почти как брат.       — Да, — хрипло выдохнул он и посмотрел наконец мне в лицо. — Боги забрали слишком многих. И у меня, и у тебя.       — Ну почему… — прошептала я, опустив веки, и по щекам снова покатились горячие слёзы. — Почему боги отняли почти всех, кого я… кого мы любим… А ты… ты тоже недавно чуть не погиб. Я как будто проклята…       — Почти все, кого коснулась война, так или иначе прокляты, — надтреснутым голосом проговорил Ральф. — А это продолжение войны. Но уже в другой плоскости.       — О чём ты? — уточнила я, чувствуя, как в животе затягивается ледяной узел.       — Гонец передал два конверта. Возьми их на столе. Посмотрим вместе, что там.       Пошатываясь, я кое-как доковыляла до обеденного стола и дрожащими руками взяла конверты. Один из них был совершенно обычным: плотная желтоватая бумага, печать с гербом Ривервуда и наш адрес, аккуратно написанный на обратной стороне. Распечатав его, я извлекла документ, оказавшийся официальным уведомлением о смерти дяди и тёти. Перед глазами всё поплыло от вновь подступивших слёз, и я, сев обратно на диван, поспешно отдала его мужу.       — Здесь говорится, что за последней волей Алвиса Мелдона необходимо обратиться в Драконий Предел, — сказал Ральф глухо. — А значит, завещание и все документы он привёз в Вайтран. Что подтверждает мою догадку.       — Какую… догадку? — глупо спросила я слабым голосом.       — Открой второй конверт. Если бы это был неожиданный для всех несчастный случай, нам пришло бы только уведомление…       Бумага, из которой был сделан второй конверт, была почти белой и более тонкой, однако содержимое, что удивительно, никак не проглядывалось, если смотреть на свет. На тёмно-красной сургучной печати не было никакого герба, а на обратной стороне чётким изящным почерком было выведено: «Летиции Норберг. Приложение к уведомлению». Трясущимися пальцами я вскрыла печать, вытащила сложенный пополам угольно-чёрный листок и развернула его.       — Нет!       На чёрном фоне зловещим золотым блеском мерцал до боли знакомый герб, который до сих пор иногда снится мне в кошмарах.       — Солнечная Птица, — пробормотал Ральф. — Я так и думал.       В следующую секунду конверт и листок вспыхнули странным малиновым пламенем — и через несколько мгновений от них осталось лишь две кучки пепла.       — Ещё и зачаровали, — потрясённо прошептала я, — чтобы не осталось улик. Готова поспорить: гонец даже не вспомнит о том, что конвертов было два.       — Похоже, это месть за то, что у них не получилось тебя похитить, — сказал Ральф сумрачно. — Теперь нам надо быть очень осторожными.       Меня словно ударили по голове чем-то тупым и тяжелым. Я в ужасе зажмурилась и нервно зарылась пальцами в волосы. Хотелось бесследно исчезнуть из Мундуса, будто меня и не было никогда. Или, на худой конец, бежать без оглядки куда подальше — туда, где нет дорогих мне людей…       — Это что же получается, — пробормотала я, вскочив на ноги, и бессознательно заметалась по комнате. — Это я… я виновата в их смерти… и в том, что Лисбет теперь сирота…       — В этом нет твоей вины, — возразил Ральф глухо. — Алвис поклялся твоему отцу защитить тебя в случае необходимости. Он не мог не понимать риски.       — Он понимал, — прошептала я и снова сморгнула слёзы. — Матильда говорила… они были готовы к тому, что могут пострадать. Из-за меня… А теперь выходит, что дядя подставил и тебя тоже…       Резко остановившись, я присела на краешек дивана и схватила Ральфа за руки:       — Отпусти меня! Прошу, отпусти… У меня нет никого ближе тебя. Все, кого я люблю… кто мне дорог… гибнут. Я не вынесу, если следующим будешь ты… Пожалуйста, Ральф, позволь мне уехать в Коллегию Винтерхолда! Рядом со мной слишком опасно, а они когда-нибудь всё равно получат своё… Я не хочу больше прятаться за спинами близких, подвергая их опасности!..       — Что ты такое говоришь!       Он сгрёб меня в охапку и крепко-крепко обнял — до боли в рёбрах. Я вцепилась пальцами в его рубаху и снова взвыла, уткнувшись лицом в пахнущее древесиной и хвоей плечо.       — Пожалуйста, отпусти, — простонала я сквозь спазмы в горле.       — Никогда, — отрезал он и нежно поцеловал меня в макушку. — Ты — самое дорогое, что у меня есть, Лета. Я люблю тебя. И сам обязался защищать.       — Я очень боюсь за тебя, — рыдала я.       — Не бойся. А то ещё сожжёшь половину Вайтрана, — он невесело хмыкнул. — В городе безопасно, Фаренгар и городская стража позаботились об этом, а мне самое меньшее до весны не нужно никуда выбираться. Просто не лезь на рожон и не дай себя выманить. Я тоже, знаешь ли, не вынесу ещё одну потерю…       — Я буду осторожна, — сглотнув, я подняла голову и встретилась с ним глазами. — Обещаю.       В ушах всё ещё звучало эхо впервые сказанных слов. Растекалось внутри, согревало и смягчало рубцы на душе, точно редкие целительные чары.       «Я люблю тебя. И сам обязался защищать».

***

      Фрида и Хенрик были шокированы новостями не меньше нас. Ещё совсем недавно мы все вместе сидели здесь, за обеденным столом в нашей гостиной, а в воздухе словно висели тяжелые опасения, которые никто не осмелился озвучить. Я корила себя за то, что не налетела тогда на дядю с вопросами, но понимала, что ответа вряд ли добилась бы. Он всегда ограждал меня от своих страхов и предчувствий, прикрываясь маской суровой невозмутимости. Жаль, что я поняла это только теперь.       Выпив успокоительное, Ральф почти твердым голосом сообщил, что отправляется на работу. На его лице застыло то самое мрачное выражение, которое мне запомнилось во время наших первых встреч, и я невольно поёжилась. Хотелось остановить его, попросить остаться, обнять изо всех сил, нежно разгладить глубокую складку на лбу, но я понимала, что сделаю только хуже. Было очевидно, что ему нужно побыть одному…       Кое-как собравшись и скрыв следы слёз на лице, я отправилась в Храм под чутким присмотром Хенрика. Он был чернее тучи и поглядывал на меня с заметным беспокойством.       — А ты никого не покалечишь ненароком, после таких-то новостей? — осторожно спросил он, когда до крыльца Храма оставалось несколько десятков шагов.       — Не покалечу, — устало ответила я, — потому что не рискну сегодня лечить. Мне лучше отпроситься и сходить за Лисбет, пока ей не рассказал кто-то другой. В пансион тоже могли направить уведомление.       — Разумно, — кивнул хускарл с ноткой облегчения в голосе. — У девчонки, кроме тебя, не осталось никаких родственников. Вам нужно позаботиться о ней.       Найдя Алем и поприветствовав её, я вдруг поняла, что не могу вымолвить ни слова от вновь подступивших слёз, а потому молча протянула ей слегка помятое уведомление. Прочитав документ, настоятельница посмотрела на меня со смесью горечи и сочувствия.       — Прими наши соболезнования, — сказала она тихо. — Держись, Лета. Иди к своей кузине, вы сейчас очень нужны друг другу. Сегодня я тебя отпускаю, а завтра приводи Лисбет в Храм. Здесь ей будет легче.       Сердечно поблагодарив Алем, я поспешила на выход. Ожидавший меня Хенрик молча кивнул и легонько коснулся моего плеча. Этот ободряющий жест помог мне взять себя в руки и собраться с мыслями. Они правы: у моей двоюродной сестры больше никого нет. Я буду грустить потом. Лисбет сейчас нужны любовь, опора и поддержка больше, чем кому-либо из нас.       Женский пансион имени Элисиф Прекрасной находился в Ветреном районе, в двух кварталах от Храма Кинарет. В просторном холле было пусто и тихо — воспитанницы были на занятиях. Мы с Хенриком присели подождать на грубую деревянную скамью, и буквально через десять минут зазвонил колокол. В холл высыпали ученицы, одетые в форменные светло-серые платья с наброшенными поверх черными плащами из тонкой шерсти, а я поспешила на поиски классной дамы кузины. Она обнаружилась в коридоре на втором этаже: строгая и чопорная бретонка средних лет пристально следила за группкой старшеклассниц, которые заговорщицки перешёптывались и хихикали возле большого деревянного окна.       — Доброе утро, госпожа Мадлена, — поприветствовала я её. — Где я могу найти Лисбет?       — Госпожа Летиция, — сухо кивнула она в ответ. — Учебный день в самом разгаре. У вас что-то случилось?       — У нас большое горе, — тяжело вздохнула я и протянула ей уведомление. — Нужно сказать ей…       Несмотря на свой подчёркнуто строгий вид, классная дама вовсе не была бессердечной. Потрясённо охнув, она объяснила, где найти кузину и заверила, что на сегодня разрешает ей уйти с уроков. Однако чтобы уговорить её отпустить Лисбет ночевать у нас дома на целую седмицу, мне пришлось призвать на помощь всё своё красноречие.       Труднее всего оказалось посмотреть в глаза сестричке, прежде чем сообщить ей страшную новость. Лисбет, которую я отвела в холл и усадила на скамью рядом с Хенриком, разрыдалась стократ хуже, чем я себе представляла. Я обнимала её и поглаживала по спине — совсем как Ральф успокаивал меня сегодня утром. Звонкий колокол давно прогнал всех обратно на занятия, и в тишине опустевшего холла судорожные всхлипы бедной девочки звучали особенно жутко и горько.       — Боги, как так… за что?.. — мёртвым, совсем недетским голосом прошептала она.       — Маленькая моя… прошу, соберись, — сипло проговорила я, крепче прижимая к себе сестрёнку. — Мне тоже очень-очень грустно. Ты не одна. Я с тобой. Нужно быть сильными… Ты же не хочешь, чтобы души наших родных заблудились в Каирне Душ?       То ли подействовало упоминание одного из самых жутких планов Обливиона, то ли у Лисбет закончились силы — неизвестно, однако она наконец начала успокаиваться. Сочувственно вздохнув, Хенрик поднял кузину на руки и понёс к выходу. Девочка безвольно обмякла, как сломанная кукла. Я зябко повела плечами и помотала головой, словно отгоняя холодные чёрные щупальца настигшего нас горя.       Следующая седмица прошла как в тумане. Получив в Драконьем Пределе завещание дяди Алвиса, мы с Ральфом выяснили, что помимо дома — вернее, того, что от него осталось, — Лисбет наследует внушительную сумму денег, которую дядя успел положить в местный банк. Мне тоже полагались деньги, но также в завещании дядя просил меня и Ральфа стать опекунами Лисбет до её совершеннолетия либо замужества. Мы оформили опеку в тот же день без колебаний.       Лисбет держалась плохо. Дома она ходила то за мной, то за Фридой, словно тень, боялась спать и оставаться в одиночестве. Пытаясь хоть как-то ей помочь, Ральф временно перебрался спать в гостиную, и целых четыре ночи сестрёнка спала со мной в одной кровати, держа меня за руку. Когда ей стало чуточку легче, я еще раз сходила в пансион и взяла для неё задания, и она кое-как взялась за учёбу. Алем разрешила Лисбет находиться в Храме, пока я на службе, и девочка большую часть времени сидела в углу, неподалеку от алтаря Аркея, обложившись пыльными книгами, бумажными свитками и тетрадками. Время от времени можно было услышать её сдавленные всхлипы. Когда выпадала свободная минутка, я подходила к ней, опускалась рядом на скамью и какое-то время мы сидели, обнявшись. Другие жрецы смотрели сочувственно и тоже пытались хоть немного подбодрить нас обеих.       Настигшее нас горе наталкивало меня на новые неожиданные размышления. Оказалось, что его куда легче пережить, заботясь о другом человеке — родном, маленьком, слабом и гораздо более беззащитном, чем я или Ральф. Необходимость опекать и быть опорой для младшей сестрёнки высвобождала силы, о которых я даже не подозревала, помогая не только Лисбет, но и мне самой не свалиться в чёрную яму. А ещё это открытие впервые заставило всерьёз задуматься о собственных детях…       И тут случилось нечто из ряда вон выходящее.       Косые лучи предзакатного солнца освещали бледные щеки Лисбет сквозь резное окно Храма. Она немного пришла в себя и готовилась вернуться в пансион на следующее утро. Пользуясь тем, что больных почти не было, кузина показывала мне свой черновик с сочинением на неродном для неё сиродилике, как вдруг желтоватая бумага в её руках вспыхнула.       — Ай! — испуганно вскрикнула Лисбет и, поспешно сбросив горящий листок на пол, принялась лихорадочно затаптывать огонь. Я бросилась ей помогать.       — Что это было? — настороженно спросила я, когда от черновика остались лишь чёрные хлопья пепла на полу.       — Не знаю! — кузина прижала ладони в лицу и расплакалась. — В прошлый раз я подумала, что задела тетрадкой свечу…       — В прошлый раз? — потрясённо переспросила я. — У тебя и раньше сами по себе загорались вещи?       — Т-только вчера, — пролепетала Лисбет и подняла на меня покрасневшие глаза. — Тетрадка лежала возле свечи. Я потянулась за ней, взяла в руку — а у неё уголок вспыхнул… Я сразу потушила.       — Сейчас свечи точно не при чём, — я покачала головой. — Вот что, Лисбет. Идём-ка сразу к Фаренгару… и ничего не бойся.       В Драконий Предел нам пришлось подниматься пешком — у кузины не было права пользоваться телепортом. Однако великолепные виды, открывающиеся с бесконечной каменной лестницы, вряд ли могли кого-то оставить равнодушным, и сестра даже повеселела, с любопытством глядя по сторонам. Стражники у массивных деревянных дверей сразу узнали меня, и, услышав, что Лисбет — моя кузина, быстро пропустили нас обеих. Когда мы вошли, сестрёнка испуганно вцепилась в мою руку — непривычная обстановка дворца ярла заставила её здорово оробеть.       Фаренгар Тайный Огонь принял нас минут через пять, и под его пристальным, словно просвечивающим насквозь взглядом Лисбет сжалась ещё сильнее. Выслушав меня, маг слегка нахмурился.       — Подойди ближе, дитя, и дай мне руку. Не бойся, — сказал он девочке как можно мягче.       Шумно сглотнув, Лисбет повиновалась. Фаренгар сжал её правую ладонь и словно к чему-то прислушался, затем проделал то же самое с левой ладонью. Мне показалось, что он был чем-то встревожен.       — Ну что же, — наконец сказал он, — не будь ты в Скайриме, я бы тебя поздравил, Лисбет. Ты — маг Разрушения.       — Я… кто? — сдавленно пискнула кузина, растерянно хлопнув ресницами.       — Маг, — повторил Фаренгар. — Пока вижу склонность только к огню. Возможно, со временем проявится что-то ещё. Напомни, Летиция, кто в вашей семье был магом, помимо тебя? — обратился он ко мне.       — Только мой отец, — ответила я. — Больше никто. За это родители отказались от него.       — То есть с точки зрения Лисбет — никого среди ближайших прямых родственников, — подытожил Фаренгар. — И при этом твоя кузина — чистокровная нордка, верно?       — Да, — настороженно кивнула я. — Что-то не так?       — Всё хорошо, — он неожиданно ободряюще улыбнулся сестрёнке, затем извлёк что-то из верхнего ящика письменного стола и протянул ей. — Надень этот амулет. Он поможет сдерживать магию до того, как ты начнёшь обучаться. А я напишу письмо жрецу Келлену. Думаю, он найдет для тебя время.       — Обучаться? — снова пискнула Лисбет, затягивая на шее черный шнурок амулета дрожащими пальцами. — Разрушению?       — Конечно, — кивнул Фаренгар. — Это опасная магия и большая ответственность. Ею нужно уметь управлять. И никому не говори об этом, хорошо? А теперь иди, подожди Лету в холле.       — До свидания, — выдавила Лисбет. — И спасибо, — спохватившись, смущённо добавила она.       Когда сестрёнка скрылась за тяжёлой дверью кабинета, я повернулась к магу:       — Почему вы хотите отдать её на обучение Келлену, а не мне?       — Разве непонятно? — удивился он. — О твоих магических особенностях ей знать не нужно, чтобы не проболталась. Пусть и дальше думает, что ты только целитель.       — Ладно, — я удручённо пожала плечами. — А почему вы спрашивали про родню?       — У бретонцев, к примеру, или меров магические способности могут проявиться и в раннем детстве, — проговорил Фаренгар, глядя на меня с лёгким прищуром. — А у нордов, не имеющих прямых родственников-магов — не раньше полового созревания. За очень редкими исключениями. Сколько лет Лисбет?       — Десять, — пробормотала я растерянно. — Может, горе так подействовало?       — Могло, но этого недостаточно, — покачал головой Фаренгар. — Проявление ускоряет нахождение в местах силы. Она же не приближалась к Глотке Мира?       — Нет, — задумчиво ответила я. — Лисбет говорила, что не бывала нигде, кроме Ривервуда, Заставы Хоннинга и Вайтрана.       — Остаётся одно, — картинно развёл руками маг. — Насколько близко вы общаетесь?       — Она уже седмицу ночует у нас, — сказала я, нахмурившись. — Слишком уж тяжело переживает… гибель родителей. Днем учит уроки в Храме, поближе ко мне. А до моего замужества мы два месяца спали в одной комнате.       — Вот и ответ, — кивнул Фаренгар. — На неё повлияла ты.       — Что?! — вмиг севшим голосом переспросила я. — Маги — это проводники, а не места силы! Как на неё могло повлиять нахождение рядом со мной?       — Обычные маги — да, просто проводники, — невозмутимо согласился Фаренгар. — Но ты… Я ни у кого не видел такого излучения. Ты определенно нечто большее, Летиция. Из-за связи с Башней. Случай с твоей кузиной это подтверждает.       — Но…       — Дай руку.       Не ощущая подвоха, я протянула ему правую руку, и прежде чем успела опомниться, раздался неприятный щелчок. Я потрясенно мигнула: на запястье слабо мерцал тонкий изящный браслет из серебристого металла с выгравированными рунами.       — С сегодняшнего дня тебе запрещён выезд из Вайтрана, — официальным тоном заявил Фаренгар. — Любая попытка выйти за пределы городских стен тут же станет известна мне, и тебя арестуют. А пока — можешь идти.

***

      — Вам же было велено: без самодеятельности! Теперь она либо станет в сотню раз осторожнее, либо отправится на костёр, если случайно кого-нибудь сожжёт!       Лорд Максимилиан ценил дисциплину, порядок и осторожность превыше всего. До войны, обернувшейся грандиозным провалом, его агенты и подразделения были одними из лучших в Альдмерском Доминионе. Однако череда поражений и неудач, настигшая его впервые за многие десятки лет, заметно его подкосила. Он сам ощущал, как изменился, насколько стал нервным и несдержанным по сравнению с собой же, но до Второй Великой Войны — и планомерно сгрызал себя хуже любого, даже самого строгого критика. Неужели его подчинённые чувствуют, что он теряет хватку, раз осмелились своевольничать?       Эмиссар Ириндил склонил голову, признавая его правоту, но лорд Максимилиан не верил, что он жалеет о содеянном. У эмиссара были личные причины ненавидеть девчонку: именно желание отомстить ей за гибель отца толкнуло его заняться этим заданием, и при первой же возможности месть свершилась — хоть и не так, как задумывалось изначально.       — Виноват, милорд, — сказал Ириндил без тени раскаяния в голосе. — Однако, насколько мы можем судить о её характере, она предпочтёт бежать из города, чтобы никто больше не погиб из-за неё. И тогда мы сможем её взять…       — Вздор, — отрезал лорд Максимилиан. — Судя по вашим сведениям, есть кому не выпускать её из города, или вовсе запереть дома. Теперь добраться до неё будет гораздо сложнее.       Эмиссар старался сохранить спокойный и уверенный в себе вид, но всё же хозяин замка заметил, как у него дёрнулась щека. Знает, что виноват. Знает, что отсрочил осуществление их планов невесть насколько. Не говоря о том, что задача впервые показалась практически невыполнимой…       — Клянусь вам, что больше ни на шаг не отступлю от ваших приказов, — тихо, но уверенно проговорил Ириндил. — Осмелюсь напомнить, что выследить Летицию Норберг и получить неопровержимые доказательство того, что это именно она, мы смогли в кратчайшие сроки. А потому прошу вас меня простить за излишнюю инициативу… такого больше не повторится.       — Конечно, не повторится, — лорд Максимилиан устало кивнул. — Ведь за отца ты уже отомстил… И только за его заслуги перед Талмором я закрою глаза на твой проступок. Прикажи своим людям продолжать наблюдение и сбор информации о ней. Наступит день, когда мы снова сможем действовать… но гораздо, гораздо тоньше.       — Будет исполнено, милорд, — снова склонил голову эмиссар, на сей раз с искренним почтением. — Никаких больше действий без вашего прямого приказа.       — Она и так отделала вас троих, — напомнил хозяин замка, болезненно поморщившись. — А я предупреждал, что это возможно. Ещё один подобный промах — и я буду вынужден казнить всех причастных.       — Промахов больше не будет, — смиренно пообещал Ириндил.       Пока за уходящим не закрылась массивная резная дверь библиотеки, лорд Максимилиан хмуро смотрел ему в спину сквозь широкие прорези чёрной с золотом маски — такие привычные и такие ненавистные одновременно. Маски… Вот чем ему приходилось пользоваться всю жизнь. Тканная маска, надёжно скрывающая от чужих глаз лицо с характерными чертами полукровки. Маска подлеца, готового идти по головам ради того, чтобы добиться признания в высшем талморском обществе, тщательно скрывая происхождение. Маска бесчувственной глыбы льда, которую никакие низменные чувства и порывы не должны отвлекать от поставленных целей. Маска идеального орудия убийства запредельной силы. Маска безумного фанатика… Он уже не мог отличить, где придуманный образ, а где он сам. Маски приросли намертво, став многочисленными лицами.       Впрочем, в одном лорд Максимилиан был уверен. Он был не только представителем талморской военной элиты, но и ученым до мозга костей, притом со времен далекой юности, когда он не мог ни претендовать на место в Талморе, ни даже показываться за пределами дедового замка. И именно своим блестящим успехам в магических науках он был обязан всем, что имел теперь.       На полке призывно поблёскивала в свете свечей початая бутылка алинорского золотого вина. В последнее время он стал пить куда чаще, чем раньше… Надо же: за всю долгую эльфийскую жизнь прежде никто не мог вынудить его прикладываться к бутылке для успокоения воспалённых нервов. И уж тем более — смешно сказать! — ни одна девчонка человеческой расы.       Отогнав эту неожиданную, глупую мысль, он плеснул великолепный напиток в изящный хрустальный бокал. Попивая вино, он часто вспоминал себя совсем молодого — и сравнивал с собой нынешним. Возможно, он стареет, раз столько копается в воспоминаниях — или же действительно теряет хватку…       Лорд Максимилиан медленно повернул голову и перевёл взгляд на заснеженные горы за окном. Здесь, на востоке Хай Рока, холода приходят значительно раньше, чем на его родных островах Саммерсет, но ему всё равно нравились эти края. Небольшой замок, когда-то принадлежавший его отцу, выдающемуся магу-бретонцу, он смог разыскать и выкупить через много лет после его смерти, тщательно скрывая родственную связь. Это место стало для него по-настоящему вторым домом. А теперь, когда от главной цели его отделяют всего-навсего несколько горных хребтов и часть территории Скайрима, лучшего места для штаба нельзя было и пожелать.       Он рассеянно погладил массивную столешницу из красного дерева. Наверняка когда-то давно его отец так же сидел здесь и корпел над толстенными пыльными томами, в перерывах глядя на вековые сосны за окном и острые горные вершины. Несмотря на оскорбительный для альтмера статус полукровки, лорд Максимилиан жалел, что ему не суждено было узнать своего отца, который погиб ещё до его рождения. Он был уверен, что гибель была делом рук его деда — сурового, жесткого и властного талморца, чья единственная дочь «посмела спутаться» и даже тайно обвенчаться с человеком — учёным, приехавшим на год в их имение по делам государственной важности…       Перед внутренним взором ярко и почти болезненно вспыхнули картины далекого прошлого.       Мать с покрасневшими, но отрешенно сухими глазами, молча выслушивающая очередные упрёки своего деспотичного отца, его деда. Чистокровная альтмерка, опустившаяся до такого мезальянса и даже назвавшая ребёнка в честь своего возлюбленного-человека, лишь слегка переиначив имя — что может быть хуже для высшего талморского общества… Будучи затворницей в родовом имении, она угасла ещё когда он был совсем мальчишкой, но тепло её рук и редкие печальные улыбки намертво врезались в память.              Вспышки пламени и боль от ожогов по всему телу. Свежие волдыри лопаются от безжалостных ударов плетей. Но ещё больнее стегают неизменные крики: «Кто так держит щит? Ты слабее человеческих магов! Ты — позор нашей семьи!» Снова заставляющий вздрогнуть свист — и удар. И снова. И ещё много раз. Ногти судорожно впиваются в воспалённые ладони, а он твёрдо решает стать по-настоящему сильным. И магически, и морально.       «Когда-нибудь я выбьюсь в высший свет. И больше никто не посмеет ни обвинить меня в слабости, ни попрекнуть происхождением. Клянусь. Пусть я родился полукровкой, но должен же быть другой путь!»       Другой путь действительно нашёлся. Ключ к успеху крылся в его врождённой тяге к знаниям, живом уме и склонности к упорному труду.       Десятки, даже сотни прочитанных книг на сиродилике, альтмерисе и древних эльфийских диалектах. Плывущие перед глазами буквы. Кипы исписанной бумаги, а чернилами, кажется, он пропах насквозь. Занятия магией до мутной темноты в глазах и крови из носа от перенапряжения. И — о чудо — жестокий дед наконец замечает его старания и нанимает лучших учителей по магии, теории мироустройства, астрономии, алхимии, истории и военному делу… А ещё — дедов первый подарок, вскоре ставший частью его самого. Непроницаемая чёрная с золотом маска.       С тех пор ему было позволено появляться на людях за пределами родового замка — но только в маске и одеждах свободного кроя. Его происхождение тщательно скрывалась, а необходимость закрывать лицо и тело объяснялась увечиями, полученными в детстве от взрыва магического артефакта, которые не поддавались лечению чарами. Как правило, на этом любопытство посторонних заканчивалось.       Он прикрыл глаза, как от яркой вспышки. Одно из лучших воспоминаний окатило его с головы до ног, как тёплая волна Абесинского моря. День, когда юный Максимилиан переступил порог Кристального университета, стал самым счастливым в его жизни.       Именно тогда он понял, что должен сделать, чтобы получить безоговорочное признание. Один взгляд на заново отстроенную, но всё же словно безжизненную Башню — и паззл в его голове сошёлся. Слишком дерзкий, невероятно сложный, почти невозможный замысел — но он не привык пасовать перед трудностями.       Почти три десятка лет изнуряющей учёбы и исследований. Наставники, хвалившие его талант, и товарищи, порой крутившие пальцем у виска в ответ на его идеи. Неожиданное и непрошеное внимание от девушек — оказалось, что некоторые находят его таинственный образ до жути привлекательным. Впрочем, приглашать очаровательных альтмерок в свою комнату он стал только после того, как в совершенстве овладел чарами частичного стирания памяти…       Он тряхнул головой. Нет, чрезмерно отвлекаться от поставленной цели было бы непозволительной роскошью. Никаких глубоких сердечных привязанностей — ни тогда, ни теперь. Ничего, что заставило бы его усомниться в своих приоритетах и осесть где-нибудь на периферии в статусе примерного и неприметного семьянина. И он нисколько не сомневался: оно того стоило.              Ему удалось грандиозное дело, которому до недавних пор не было равных по значимости. Группа учёных под его руководством смогла заново активировать Кристальную Башню, а сам лорд Максимилиан едва не погиб от колоссального облучения. Однако, восстановившись, он обнаружил, что его магическая проводимость выросла до неизмеряемых значений.       Это была награда от самой судьбы, не иначе. Высший свет Доминиона признал его заслуги, а полученная от Башни сила с лихвой компенсировала его магическую неполноценность, и с ним больше не мог соперничать никто из чистокровных альтмеров. Двери в Талмор были не просто открыты — распахнуты настежь. Для него.       С тех пор прошли многие десятилетия. Из научных кругов его переманили в военные, где он тоже добился немалых успехов. Его осторожность, блестящий ум и умение играть вдолгую служили верой и правдой на благо Альдмерского Доминиона. До Второй Великой Войны.       Еле слышно скрипнула дверь библиотеки.       — Милорд…       Приглушённый голос заставил его вынырнуть из воспоминаний. Он не запрещал своим советникам беспокоить его — в любое время дня и ночи он был готов их принять.       — Слушаю, — ответил он устало.       — Вы снова пьёте? — в низковатом голосе явственно слышались нотки беспокойства.       — Не больше, чем обычно, — он покачал головой. — Есть что доложить?       — Меня тревожит ваше состояние, — тихий звук шагов послышался ближе. — Эмиссар Ириндил отошёл от плана, не так ли?       Лорд Максимилиан невольно усмехнулся. Планы… каждый из его советников знал только о какой-то части его плана. Полный замысел не был известен никому.       — Возможно, так даже лучше, — уклончиво ответил он. — Из-за приближающихся холодов мы всё равно не сможем действовать до весны. Считай, минимум полгода на усыпление бдительности.       — Вы всегда славились своей дальновидностью. Не позволяйте чужим сиюминутным порывам победить ваш голос разума.       Невысокая фигура в тёмном плаще с капюшоном давно скрылась за дверью, но последние слова словно повисли в воздухе над массивным столом. Всё верно. Он не проиграл, а некоторая пауза… пойдет лишь на пользу делу. Иначе и быть не может.