Меня зовут Хиро

Гранат. Я сжимаю его в руке. Его принес посыльный солдатик, передав, что это подарок. Дал Будда плод граната ракшасе Харити, и употребила она его как мясо с кровью, усмирив тем самым навеке в себе людоедскую гложу, толкающую ее поглощать невинных похищенных жертв, — так рассказывал лама, идущий паломником на гору Хоккэсан. Я поглаживаю шершавую красную кожицу — мой дорогой муж послал мне подарок, но сможет ли он утолить голод, который снедает меня? Гранат — символ женского плодородия. Я держу руки так, как бы держал их мой муж, словно касаюсь его, и чувствую трепет в измученном сердце. По долгу службы его нет почти уже восемь месяцев, и это первый подарок помимо писем, что он прислал мне за этот год. Он не жесток, но крайне нечуток… Кодзиро, Кодзиро, Кодзиро — его имя занимает мои скорбные мысли в дни, полные одинокого ожидания. Сливающиеся в недели, затем в месяца, и так тянется за минуткой минуточка уже шестой год. Он приезжает и уезжает, а я живу между этим, страдая от ощущения времени. Ждать его… Именно это значит для нас этот брак. Я сжимаю гранат сильнее, но мои пальцы не продавливают его. Плод завязан семенами настолько, что упав мог бы лопнуть, а мой муж… Признаться, не знаю, сколько еще меня хватит оберегать его занятую натуру от слухов, почему генерал-майор Императорской армии до сих пор не привел в мир наследника. Я и сама не знаю ответа. Я только смотрю на гранат, который сжимаю в руке, и размышляю о том, значит ли это что-то. Значу ли для моего мужа что-нибудь я сама — уже переспевший, доселе не тронутый плод, который он мог бы забыть в кармане своей шинели и вспомнить только случайно: достав и отказавшись бы его есть. По крайней мере мы могли бы начать с того, чтобы я тосковала по нему с кем-то. Где он, тот человек, которого я не вижу теперь… В лице которого рыскаю как ищейка, пытаясь смахнуть оседающее на милые черты время и доподлинно вспомнить, каким он предстал предо мною тогда, в тот первый раз. Молодой полководец. Преданный и покорный слуга императора Мэйдзи, вышедший со всем присущим нашей натуре остервенением против восставших на малой родине — в Сацуме — слуг и соратников Такамори… Нет, таким он был еще до. Когда я впервые к нему подошла, он был очень ослаблен, измучен — брюшной тиф, совершенно рассверипевший во время военных походов, бушевал в его теле, как пламя. И таких, как он, в жуткой горячке и обезвоживании поступило более полусотни, с коей мы, медсестрички и пара врачей оказались заперты совершенно одни перед лицом злой эпидемии. Никто и не думал о том, чем покроются после этого наши добрые имена, у кого они были. Но даже простые девчоночки не из города плакали перед свалившимся на них роком так горько, что никакие утешения не помогали. С того дня тяжкий труд начался для всех нас. На сестринских курсах тебя лишь учили, как скатывать правильно бинт, и до мужчин допускали лишь в исключительных случаях, чтобы утешить, придержать чашку воды и вытереть подбородок, если прольется. Но то учение было совершеннейшей тьмой, когда потребовалось таскать мужские тела, поднимать бесконечные ведра воды, греть их, стирать простыни до красных рук, выносить и смывать нечистоты. Наши спины ныли, кожа грубела, а носы теряли чувствительность к всепроникающим миазмам болезни. Еда была часто пропащей и скудной — хорошее продовольствие отбывало в зону боевых действий — и как бы мы ни старались сохранять присутствие духа, читая для выздоравливающих стишки или напевая милые сердцу песни, многие сестры подрывали в конечном итоге свое здоровье и выбывали из нашего ровного строя. Бывало, что безвозвратно. Но на любые горести сердца однажды находится утешение. Врачи говорили, мы преодолели «пик» заражения, перевалились через него, как через острую горную гряду. Наши бравые императорские солдатики вновь оживали, хотя еще были слабы для слишком чрезмерных усилий. И все же шли дни, и мы замечали, что все чаще скрипят по палатам подошвы их сапогов, а голоса становятся громче и зовут более тихие за собой. Он оправлялся слишком уж тяжко и в конечном итоге был изолирован от выздоравливающих, потому что болезнь, как сказал доктор, продолжает сидеть в нем. Он сказал мне свое имя, и мне тоже пришлось представиться, чтобы излишнее таинство не подпитывало каких-либо его интересов ко мне. К тому времени присмирившись со своей ролью, я обхаживала его со всей лаской, стараясь избавить моего подопечного от ужасов треволнений в его бедственном положении тела и духа. Тогда на его осунувшемся лице не было ни следа нынешнего самодовольства. Когда я омывала его от несдерживаемых из-за болезни несчастий, его глаза были подернуты пленкой вины и униженной благодарности. Когда я выносила из-под него утку, он бледнел и покрывался тяжелым потом раскаяния, который я утирала, когда возвращалась. Он слабовольно ник лицом к моей юбке, даже когда я говорила, что она не очень-то чистая. Может и я сама после всего увиденного была уже не настолько чиста, как раньше, потому как сильно не наругалась, когда он в каком-то неловком дурном потворстве сдернул шапочку с моих волос, но тут же вернул и с большим сожалением об этом поступке просил меня о прощении. Его опущенные глаза были увлажнены, но я видела в них благородство и какую-то прозрачную даль, которая бывает только у открытых миру людей. И я простила его за дерзость. А потом, в какой-то момент, перестилая постель за ним ради стирки, я обнаружила картинку-сюнгу совершенно неприличного содержания, оставленную как будто нарочно вот так, чтобы я ее обнаружила. Рисунок бесстыдной весны, творящейся с офицером и медсестрой сопровождалось написанным от руки танка, совершенно обезоруживающим своими переживаниями о замаранных вожделением простынях, тугих и плотных бутонах и влажной лягушке, в полнолуние спящей в озерной лилии. Что ж, в сложении слов он явно был не мастак, но со всей вопиющей телесностью наших предыдущих «свиданий», я нашла эти метафоры крайне трогательными. И карточку сохранила. Ханазава Кодзиро… Тогда его имя еще не звучало в моей голове так часто. Выписываясь из госпиталя, он пообещал по возвращении пожениться на мне. Его лицо уже снова приобретало здоровый вид, и я кивнула, но не потому что поверила. Хотя голос его был снова тверд, он был солдатиком, совершенно безусым юнцом, в добром здравии могший с три короба наговорить и упорхнуть от меня, забыв что бы то ни было между нами как скабрезные стихотворные строчечки, которых в приличном обществе не озвучишь. К тому же, на тот момент партией для меня родители уже озаботились, и от замужества меня отделяла лишь моя собственная повинность перед любимой державой во времена столь болезненных для нее потрясений. Но он вернулся. Воинственный и твердый намерением, как позднее в нашу первую брачную ночь. И я сказала «да». И, слыша мое «да», он любил меня с таким вожделением, которое, я чувствовала, заполнит собой любые пустоты моего тела. Кодзиро, Кодзиро, Кодзиро — металось во мне и в глубине его глаз я видела ответное «Хиро»… Потому что тогда он еще обо мне думал. Тогда мы еще были счастливы… Из граната я давлю сок и выпиваю залпом всю чашку: нужно есть кислое, чтобы зачать мальчика, и острое — чтобы девочку. Сок такой кисло-терпкий, так, что начинает першить в гортани… У моего мужа есть любовница в Асакусе. Уже два года и по сей день. «Так бывает» — написала в письме мне моя старшая сестра Мадока, когда я поплакалась ей об этом. Она вышла замуж на семь лет раньше меня за владельца ткацкой фабрики и по праву уже могла считать себя достаточно умудренной, чтобы к ее советам прислушивались мы, младшенькие. Сестра уточнила, не сидела ли я под дверьми, разнюхивая подобные вещи, словно какая-нибудь собака. А я ничего не разнюхивала. Солдатик на побегушках, носивший личную почту и переданные Кодзиро пустячки, сам мне рассказал. Он был скудно грамотен, но при этом учтив и послушен, потому пользовался высочайшим доверием для выполнения поручений подобного рода. Совсем молоденький, как негнущаяся тростинка; обычно он никогда не задерживался, что было бы неприлично, учитывая, что в отсутствие моего мужа в доме были сплошь женщины. Я лишь подавала ему с дороги чашку горячего Дзюнмая и легкий полдник, как положено доброй хозяйке, заботливой к низшим чинам. Законной жене генерала японской Императорской армии… Но в тот день я обнаружила, что запас Дзюнмая иссяк, а служанка не успела сходить на рынок, оставив меня с размышлениями о том, как тяжко найти здесь хороших слуг… Пришлось вскрывать погреб и подавать холодный Гиндзе; солдатик как обычно расположился на летней кухне и, выпив чашку, сердечно поблагодарил меня за угощение. Гиндзе очень хороший сорт, но у моего гостя от выпитой чашки язык растрепался как помело и потому наша беседа вышла за рамки обмена последними новостями, которые он принес из столицы. Сама не знаю, почему я решила спросить его, как там мой муж… Это было весьма слабовольно с моей стороны, за что я на месте и поплатилась, хотя и не выказала ничем в своем виде, как оборвались чаяния моего сердца. После я строго-настрого наказала ему молчать и выпроводила восвояси. За годы нашего брака я ни разу не позволила себе усомниться: мой дорогой муж всецело отдает себя службе. Я не склонна предполагать худшее о своих близких, это все равно что кликать беду себе в дом. И его увольнительные, когда он мог вернуться домой, были столь редки исключительно из-за дел государственных. Я не усомнилась в этом и в тот момент, когда все узнала. И разбивала мне сердце совершенно не мысль о том, как мой муж, находясь в Токио, между походами в главный штаб бежит тешить свою прелестницу (солдатик сказал, она гейша. Какой же позор…). Не то, что в последние годы он проводил с ней куда больше времени, чем со мной. Я могла принять очевиднейший факт, что я до сих пор не зачала его наследника исключительно по причине, что он приезжал ко мне на Кюсю уже растратившим свои силы и благодать, способную наградить его первенцем, на ту женщину. Он возвращался таким изможденным… как я могла наседать на него? Я могла примириться с тем, что их связывает не просто взаимное потакание своей распущенности… Я бы снесла даже это. Если бы Кодзиро сам сказал мне… Эту же мысль высказала Мадока в своем недавнем письме и я взяла с нее слово, что это останется между нами, решив, что нашей младшей сестренке Сае, к которой недавно посватался ее друг детства, знать об этом не обязательно, а уж другим и подавно. Я не упоминала имен и писала свои письма так, чтобы только сестра могла прочитать и понять их. Я собиралась позаботиться о репутации мужа на родине, если он сам считал это необязательным жестом. Видит бог, никто бы не обратил внимания, если бы он устраивал жаркую работенку у богатой молодой вдовушки, но если кто-то пронюхает о нашей проказнице, я чувствовала, это будет сулить нам крайне скверное положение дел. Подобные новости разносятся слишком быстро. Он не потеряет мою любовь ни при каком из раскладов, но любовь своей родной префектуры в одночасие испарится, если станет известно то, что смогла узнать я. Да, своими методами я теперь все о ней знаю: любовница моего мужа простолюдинка. Простолюдинка из Мито, нынешней Ибараки. Какая-то чахлая веточка перебитого при Токугаве самурайского рода, и то, что достойный сын Сацумы снисходит до поверженного в бою вассала — настоящее несмываемое для чести пятно. Я никак не могу этого допустить. В заботе об обеспечении благополучия нашего будущего я чувствую прилив свежей крови и это хорошо. Я ем лучшее мясо, какое удается достать, и избегаю овощей и рыбы, чтобы не допускать исхода, который может создать совершенно не нужную мне отсрочку. Дни его следующей увольнительной подбираются к нам все ближе — так он мне напомнил в письме — и я все четче осознаю, что мы должны торопиться. С этой мыслью я ложусь спать, переворачиваясь на правый бок, и моя уверенность крепнет. Одиночество позволяет мне сосредоточиться: мужчине нужно иметь крепкий тыл, чтобы уйти с головой в работу, а за спиной моего мужа нет других тылов, кроме меня. Я понимаю, что слишком долго упускала эту простую мысль из своего поля зрения, поэтому при таком раскладе мы теперь останемся ненадолго. Я сделаю, что смогу. А в случае, если все пойдет не по плану, я достану свою личную ампулу мышьяка, приму ее, подожду год и мы попробуем снова. Это рискованно, но наличие этой возможности меня успокаивает. И все же, несмотря на мои заботы, порою, перед тем как уснуть, меня одолевает праздное любопытство, как там дела у нашей красавицы. С ним ли она сегодняшней ночью? Или ютится сегодня в своей маленькой комнатке совсем одинешенька? О чем они говорят, когда остаются там наедине? Я ощущаю, как сердце начинает тянуть от тоски. Кодзиро… Люб ли он ей? Два года маленький срок даже в рамках любовной интрижки… Но сколько времени муж провел со мной в самом деле за эти пять лет? — меня окатывает волной липкого ужаса и он застывает на моих пальцах, как иней в морозное утро. Если я не расстаюсь с ним в своих душе ни на миг, то что же Кодзиро? Разве я не гоню от себя думы, что как бы я ни старалась, даже когда он рядом, наша постель холодна, и в ней я ощущаю зяблость и отчужденность, словно я героиня, бредущая среди бесконечной зимы на пейзаже Хиросиге Андо. Я бреду и снег давит на мои плечи, стирает мои следы — от этого холода не спасают даже яркие одеяла. И мне хочется плакать. Признаться, я была почти что в отчаянии, когда мой муж наконец-то вернулся, хотя ничто в моем виде не дало бы никому повод подумать об этом. Он должен чувствовать, что прибыл в тихую изобильную гавань. Его лицо имеет здоровый цвет, хотя я чувствую, что он устал от долгой дороги. Кудри на затылке аккуратно подстрижены, а лицо теперь обрамлено бакенбардами. Еще немного и станет похож на Эномото Такеаке, осталось только усы отрастить, о чем я ему говорю, и его взгляд умасливается от удовольствия. Наш первый вечер после долгой разлуки проходит совершенно прелестно: я знаю, что он слишком уставший для демонстраций причуд своего характера (а он может быть крайне крикливым, когда недоволен чем-либо), и довольствуюсь его ласковой ленностью. Он дарит мне стеганый с ватной подкладкой зимний хантен, расшитый жаккардовой нитью в стиле нисики, о чем я сама просила его, но мне все равно очень приятно. Другой его мне подарок — костюм-комбинация на европейский манер по последней столичной моде. Не скажу что в модистских журналах новые веяния меня впечатлили, но в реальности платье с корсетом и тюрнюром из конского волоса, жакет с длинными полами, похожими на хвостики ласточек, и сапожки из тонкой кожи на каблуке выглядят очаровательно. И в украшение к этому веер с росписью цветущими георгинами. Мне нравится, что горловина у платья высокая и перетянута застежкой-клевантом, как на военном мундире, и мне льстит, что ткань с печатным рисунком приятна на ощупь и гармонирует с моим цветом лица, что свидетельствует о стараниях в его выборе и придает дополнительный личный оттенок. Я горячо благодарю Кодзиро за заботу, понимая, что за подобной несдержанностью кроется еще что-то, и с нежным признанием приникаю губами к его руке. А после ужина велю служке готовить постель и греть воду. Муж позволяет мне позаботиться о себе, так что я с тщанием мою его в горячей воде, чтобы снять всякую худобу, высушиваю, переодеваю и причесываю частым гребнем. А потом мы ложимся и засыпаем как дети, накрывшись по самые уши под одним одеялом. В увольнительной у него много дел, так что в следующие дни мы проводим в разъездах по званым обедам, потому что к нам в Кагошиму с Хоккайдо новости идут медленно. Разумеется в первую очередь, мы навещаем Който — наших старых друзей. Който Хейноджо и мой муж — добрые товарищи еще со времен военных училищ, после которых оба разошлись в разные части — статный и не говорящий на японском Хейноджо выбрал флот, а Кодзиро — пехоту. Его жена Юки — нервная северянка с бледным лицом и выразительными бровями, — тоже бывшая медсестричка, так что нам есть о чем поболтать и после десерта мы спокойно оставляем наших мужчин пить, курить и играть в маджонг без нашего общества. Юки спрашивает, как у меня дела, напрашиваясь на очевидную тему для обсуждений — ее мальчик недавно пошел в среднюю школу, — но я начинаю рассказывать о прочитанных в последнее время книгах об успехах в предотвращении эпидемий холеры в Китае и она с радостью поддерживает разговор. Но то, о чем она меня спрашивала, не покидает мои несчатсливые думы. Я не забываю о тонких коробочках, лежащих спрятанными в алтаре в нашем доме, в которых, на тонких листах каллиграфическим почерком Кодзиро написаны имена: одно для мальчика, другое для девочки. Каждое утро, пока мой муж рядом (а эти дни тают так быстро), я смотрю, как ведет себя море. Я предчувствую наступление ясных денечков, когда солнце в чистейшем небе обрамляет бело-золотое гало, а с гор опускается легкий зной. И высшие силы отвечают на мою просьбу, поэтому, когда такой день наступает, мы с мужем никуда не идем. Мы едим на завтрак легкую пищу и пьем травяной чай, а потом он с книгой лежит головой у меня на коленях, пока я легонько обмахиваю его милое расслабленное лицо веером и радуюсь, что его не одолевают никакие тревоги. Потом по моему указанию нам подают добротный и не слишком горячий обед, в ходе которого я как следует кормлю его мясом и мы вместе пьем сливовое вино, пробивающее на дурашливое настроение. Алкоголь мне плохое подспорье, но вино обладает приятной кислинкой и я чувствую, что от мяса с вином его живот становится особенно теплым — так я понимаю, что он готов и делаю первый шаг. Какими бы ни были мои действия в данный момент, я знаю, что мыслями муж изменяет мне куда чаще. Даже сейчас, в своей голове, — он закрывает глаза, чего раньше, в начале нашего брака ни разу не делал, — он наверное нежится на грудях своей напудренной и безотказной любимицы, оставляющей у него на губах разводы свинцовых белил. Кормящей его с рук. Стригущей его волосы — я наощупь поняла это, — и видимо чувствующей себя особенной. Я насилу возвращаю себя и заставляю взять себя в руки: солнце светит так ярко, что в полосах света парят золотинки. Невыносимая жажда пробуждает во мне желание по капле вобрать этот свет в себя и от этих мыслей мое лоно становится гораздо теплее и гостеприимнее. Гораздо полнее, когда он заканчивает. И я, притворяясь, что просто дурачусь, не переворачиваясь со спины смотрю на него и задираю колени к груди. Вскоре муж со мною прощается и отбывает на службу, так что переживать об успехе мне предстоит самой по себе, но что меня поражает: с его отъездом я впервые не ощущаю прежнего одиночества. Когда он уехал, меня еще не тошнило утрами, но я мистически ощущала, что он оставил меня не одну, а с частичкой себя. И вскоре я поняла, что права. Что в этот раз он оставил меня с ребенком. Мой живот пока еще даже не виден, но уже как месяц я знаю, что все получилось. Получилось… Радость в моей душе превосходит тревогу за удачный исход, но я не спешу писать мужу радостные известия. Не спешу, потому что хочу убедиться, что мне не придется начинать все с начала. Я должна увидеть своими глазами, что мой живот круглый, выдавшийся вперед, а не по бокам. А пока что, я в ожидании, и ожидание это не тягостно для меня: на все в своей жизни я вдруг смотрю совершенно другими, полными радостного восторга глазами. Поздней осенью, когда я начинаю ощущать шевеление, я уже точно уверена, что вынашиваю не просто какого-нибудь ребенка. Мой живот идеально смотрит вперед, а груди твердые и упругие, как спелые мандарины, и осматривающий меня доктор ставит срок весной 1883 года. Я записываю его прогнозы и передаю через Който Юки письмо для своего мужа — по военным каналам он получит его быстрее. В своей записочке я сообщаю, что за месяц до срока, как полагается, поеду в родительский дом и рожу там под присмотром доктора, родителей и сестер, и там же, опять же, как и положено, собираюсь пробыть весь первый месяц после своего разрешения под должной опекой. И прошу, чтобы он ни о чем не тревожился, что я в полном порядке. А я и правда в порядке, ведь остается только обождать зиму, а для меня это совершенно недолго. И в ответ, через пару недель после отправленного мною письма, подчиненный солдатик приносит посылку, где я нахожу шерстяное добротное одеяло, рулон хлопчатобумажной ткани бингата из Окинавы и рулон густо-синей в белую сеточку куруме гасури. Отличный подарок, эти ткани замечательно подошли бы для детских вещичек. Когда станосится совсем уж по-зимнему холодно, я кутаюсь в привезенный мужем хантен, грею ноги под одеялом (переохлаждаться опасней всего) и ощущаю себя прекрасно. Мое дитя трепыхается под моей кожей, растет и крепнет, и я предчувствую приближение дня, когда оно решит запроситься на свет. А приближался он, казалось, так быстро, что я только и успевала смотреть, как ночь начинает снова становиться короче. После мартовского равноденствия я решаю отправляться к родителям. Мой срок уже очень большой и я могу не бояться своей поездки, тем более, что дороги уже подсохли, а ехать не так далеко, но Който Юки все равно вызывается меня проводить. Она всегда была мне доброй подружкой, да и вдвоем путешествовать было бы по-приличнее для замужних дам, вроде нас. Словом, я рада ее компании. Мы собираем багаж для меня – все, что может понадобиться для ребенка, организуем нам дилижанс и пускаемся в путь. Я не скучаю, так как почти всю дорогу Юки делится своими успехами в том, как овладевает японским, и порою, мгновенно переходя на наш родной диалект, рассерженно сетует, что до сих пор говорит с ужасным акцентом. Мои успехи, надо сказать, не лучше, так что мы с ней смеемся и Юки начинает мне объяснять, как не повредить ребенку в потугах, когда все начнется. Она спрашивала тогда, не страшусь ли я предстоящего. Нет, я ничего не страшилась. Я ждала слишком долго и чувствовала, что наконец дождалась; поэтому, когда в апреле мой первенец начал с боем пробиваться из моего чрева на свет, я не пыталась сдержать его. Сидя на полусогнутых, держимая под руки моими любимыми сестрами, я услышала его громкий крик в полные легкие и в тот момент ощутила, будто бы в этот час мир осветил свет еще одного солнца. На нем не было ни единого родимого пятнышка, его крик не возвещал ни страха, ни ужаса перед действительностью, это был гимн, который мог бы вести за собой армию. И я была бы изумлена, если бы мы получили не такого ребенка. Он был точно таким, каким я предполагала, — все хорошее, за что я полюбила своего мужа и что последние годы так усердно пыталась вновь отыскать, я ясно увидела в нем, словно бы никогда не теряла. Мой маленький мальчик… — я держала его на руках и уже знала, что, как и все люди, чье имя покроет великой судьбой, он не сможет принадлежать только мне, и этого знания совершеннейше сладко сжималось сердце, а слезы сами лились из глаз, и никто не мог меня успокоить. Я не рассказывала Ююсаку (такое имя для нашего мальчика записал Кодзиро на листке, который хранил в коробке внутри алтаря), чем обернулась их с отцом первая встреча, когда то сумел вырваться и приехать ко мне в родительский дом через пару недель после родов. Признаться, за это время мне иногда начинало казаться, что мои первые впечатления были преувеличены болью и потрясением от случившегося, но когда Кодзиро впервые взял нашего сына на руки, я прекратила подвергать их сомнениям. Увиденное ошеломило его… Его сердце дрогнуло. А я еще вменяла мужу отсутствие чуткости… Для меня Ююсаку был невероятно прелестным ребенком, но прелестность сама по себе не вызывает подобных волнений, она безыскусна и легко достижима. Не надо далеко ходить за примером: мой дорогой муж думал, что прелестная гейша с раздвинутыми ногами и тем, что находится между ними, — это все, что он хочет от жизни. А теперь он держал на руках своего новорожденного сына и я не узнавала его лица. Его плечи поникли, а подбородок стал слаб. Будто бы все это время он безмятежно дремал, лежа в сонно дрейфующем маленьком челноке, а теперь в нем внезапно образовалась пробоина. Он вряд ли хотел мне даже случайно это показывать, но... Когда он надолго прижался губами, целуя Ююсаку в лоб, мне видилось, что он готов разрыдаться. Вскоре мы мирно-спокойно возвратились в наше поместье, и муж не отходил от меня ни на шаг. Его увольнительная длилась тогда дольше, чем во все предыдущие годы, и эти недели с ним вместе мы провели в счастливых и непростых семейных заботах, о которых я в последствии вспоминала с большой благодарностью в сердце: тогда он еще беспокоился, что мне тяжело в своих новых обязанностях и почти не спускал сына с рук, а как-то ночью по-секрету признался мне, что не думал, что можно скучать по ребенку, даже просто не видя его до утра. Этот его секрет я нашла очень трогательным переживанием, которого не стоит стыдиться, о чем и сказала, видя растерянность его чувств. И только два дня он отсутствовал из того срока, сказал, якобы вызвали в штаб в соседнюю префектуру. Это правда, меня сперва меня удивило, что он отправился в Ибараки — как рассказал мне расследователь, которого я наняла последить, исходя из праздного любопытства. А потом догадалась. Видимо, про нашу принцессу из Асакусы прознали и выставили из окия с позором на улицу, откуда ей, вероятно, пришлось вернуться в родительское гнездо. — Он ездил к ней? Расследователь подтвердил: — Да. Сказал, что больше не приедет. На этом разговор закончился и генерал-майор отбыл. Да, и еще кое-что… — Что? — Боюсь, вас это огорчит, госпожа Ханазава. — Да говорите уже. — В доме есть годовалый мальчик. Рожденный той женщиной от вашего мужа. Я вглядывалась в спящее безмятежное личико нашего сына, лежащего у меня на руках. Такой крошка. Такие красивые бровки.. Ююсаку заполнял все мои мысли, и я лишь спустя пару секунд спохватилась ответить, пожимая плечами: — О, это совершенно неважно. И улыбнулась.