Сергей Разумовский

[t/w – насилие] в ушах у тебя жужжало так, словно мимо только что проехал грузовой поезд. ты прижала руку к покрасневшей щеке, но с удивлением отметила, что боль пульсировала совсем не там, а выше. ладонь медленно прошлась дальше, собирая с виска и лба густую алую кровь. ты зажмурилась, поняв, что от удара влетела в стеклянный стол, задев головой его угол. по щекам катились солёные слезы, но отнюдь не от вида собственной «беспомощности» на пальцах, а от того, что напротив тебя, примерно в нескольких метрах, валялся твой любимый человек и извивался в конвульсиях, борясь с неведимой тебе Птицей. ты должна была встать и прижать его к себе крепко-крепко, как и всегда, шептать обещания о том, что все будет хорошо. ты должна была помочь успокоить его приступ, но не могла заставить себя подняться. понимание того, как больно и ему, пригвоздило тебя к полу. когда Серёжа чувствовал приближение приступа, то всеми силами старался прогнать тебя, сделать все, чтобы ты не пострадала, но часто просто не успевал, пытаясь держаться до последнего. – ты больше не тронешь её, никогда! – кричал Разумовский в пустоту и пинался, бился руками. его голос срывался, он тоже плакал и даже поскуливал: – я убью тебя, убью себя, но ты больше не посмеешь коснуться её! – Сереженька, – прошептала ты и медленно, на четвереньках, поползла в его сторону. – Серёжа, послушай меня.. – не подходи, т/и, уходи отсюда! – воскликнул он и метнулся к тебе, сжимая ладонями твои плечи. его глаза бешено метались от тебя к двери: – уходи, давай, пока не.. он снова скорчился пополам и завыл, как раненный волк. ты мотнула головой, пытаясь сбросить тяжёлое гнетущее ощущение во всем теле и крепко схватила его руками. не обняла, просто схватила в кольцо и принялась быстро шептать: – Серёжа, родной, он ушёл, все хорошо.. сейчас мы выпьем лекарства, все хорошо, родной, он ушёл, я клянусь тебе! Всё хорошо, смотри на меня, смотри, любимый.. он поднял на тебя наполненные болью глаза и осторожно коснулся ладонью твоего виска около раны. по его щеке скатились сразу несколько кристально чистых слезинок. он с ужасом смотрел на твою покрасневшую от удара скулу, на кровь, но самую сильную боль ему доставляли твои глаза, что смотрели на него с необъяснимой любовью и волнением. – я.. я.. – он не находил слов, задыхаясь в чувстве вины и стыда, – малыш, я.. – ничего не говори, – ты прижала палец к его губам, а потом ласково поцеловала, пытаясь привести дыхание в норму. – я цела, я цела, это просто царапина. ты говорила это потому, что любила его, а не потому что была уверена в отсутствии сотрясения. Серёжа крепко обнимал тебя, дрожа всем телом и без конца, все ещё заплетающимся языком, шептал, что он монстр, что любит тебя и что тебе нужно немедленно уйти, дабы такого не повторилось. только вы оба знали, что ты никуда не уйдёшь. ты любила Разумовского, и он любил тебя, и это было главной причиной, по которой даже Птица не сможет разрушить все. возможно когда-нибудь сможет твоя случайная смерть, но никто и ничто другое.