Минхо

Хёнджин тормошит Минхо уже в пятый раз. После первых трёх он не получил никакой реакции, после четвёртого — Минхо, издав глухой короткий стон, пытался ударить его, но промахнулся, и лишь перевернулся на другой бок. Ещё пара секунд без ответа от старшего — и Хёнджин сам начнёт лупить того. — Минхо, пожалуйста, — он должен был уже кричать от безысходности, но голос можно приравнять едва ли не к шёпоту. — Пожалуйста, ты не должен больше спать. Нам надо уходить отсюда. Минхо не говорил уже больше недели. Сначала он пытался не спать, просто не давал себе сомкнуть глаз, но в конечном итоге всё равно валился в первом попавшемся месте. После того, как уснул в подвале Хёнджина и остальных, он не вставал на протяжении трёх суток. Первое время его не трогали, давали отдохнуть, набраться сил, но он не ел, не пил и практически не двигался. Хёнджин приносил воду — старший немым молчанием отказывался, всё, чего удалось добиться, — смоченные губы. Насильно раскрыть ему рот не получалось: Минхо только поворачивался лицом в комок скрученных вещей и лежал так, пока от него не отстанут. — Минхо, не заставляй нас тебя тут бросать. — Это должно было быть угрозой? В его виде, во взгляде, во всём теле читается безразличие. Ему всё равно. Абсолютно всё равно. Его Хани больше нет рядом. Он всё так же мёрзнет среди бетонных стен и битого стекла. Ему не поможет та старая куртка, она никак не согреет. В момент того, как его тело отказалось двигаться, забыло, как дышать, и начало остывать, Минхо сидел и смотрел на младшего, моргал только тогда, когда глаза невыносимо щипало от сухости, бил себя по лицу и рукам, когда клонило в сон. Игнорировал желудок, который выкручивало до степени полубреда, но для него это всё было привычно — страшнее было есть и пить, потому что даже от одного глотка боль становилась сильнее, невыносимее, чем при голоде. Кто-то пришёл. Пытался поднять его, залить в него воду. Это был Чан? Кажется, да. Но Минхо даже с ним никуда не ушёл. Остался на том же месте, в той же позе, в ожидании возвращения Хани. Он ненадолго вернулся в сознание, когда очнулся на коленях, с раскрытой ладонью перед глазами, с которой вязкой тёмной жидкостью капала собственная блевотина. И правда было похоже на часть желудка. На едва держащих ногах он вылетел на улицу, падая на мокрую дорогу, разрезая ладони о мелкие камни. Минхо мог только мыслями просить прощения у Хана. Он должен был вытерпеть и сидеть с ним до конца. До тех пор, пока не станет таким же холодным, пока от него не начнёт нести той же вонью. Минхо подполз к стене здания, так и оставаясь около неё: он всё ещё близко к Хани. В таком положении его нашёл Чан с Хёнджином, когда пришли с намерением даже силой увести оттуда потерянную душу. Этого не потребовалось: Минхо молча согласился и, опираясь на чужие плечи, последовал за ними. В какой-то момент показалось, что к измождённому вернулась способность нормально функционировать, но продлилось это не долго. Очередная вылазка на поиски еды. Знакомые ритуалы, пара новых точек для проверки, результаты — такие же, как и раньше: хватит всем, но впритык. В конце концов Минхо перестал отправляться на поиски с другими. Он уже давно привык действовать в одиночку. Солнце палит, прожигая кожу — ему плевать, он смотрит на собак. Они роются в разбросанном мусоре, совсем не злые, никто не грызётся за съедобные куски. Почему же Хани досталась именно бешеная, и зачем он вообще бросился отбирать у неё еду? Сейчас Минхо не понимал этого. Но тогда решение было верным, он бы и сам так поступил, только реакция младшего оказалась быстрее. Какой-то щенок. Сидит у ног и жалобно скулит. Это не та же собака и даже не похожая. Минхо смотрит в глаза, которые должны вызвать жалость и сочувствие, но видит лишь потенциальный источник заражения. — Пожалуйста, — шёпот. — Ты можешь тоже меня укусить? — Минхо дрожащим взглядом уставился на собаку. Ему хотелось ненавидеть всех четвероногих, кричать на них, прогонять, отбирать еду. Но всё, что эта побитая душа может делать — это просить каждое животное, чтобы оно уподобило его Хану. На уши щенка приземляются капли, Минхо плачет во второй раз после смерти младшего. Не стоило снова начинать есть: теперь у него есть силы на слёзы. Он плачет потому, что в руках заплесневелый хлеб, сейчас он должен вернуться к Хани, отколупать все чистые куски и накормить его. Плачет, потому что делает то же самое, что и тогда, когда должен был хоть как-то помочь младшему, когда не должен был думать, что тот сходит с ума от голода. Может, сделай он всё это, они бы сейчас были похожи — два лежащих напротив друг друга тела.

Никто его не укусит.

Минхо вернулся к группе, частью которой он больше не то что не является, а даже не ощущает себя. Чан что-то сказал ему, но он уже несколько дней не говорит с ними. Глаза целятся в свободное место за обколотой колонной. Там он поест и будет лежать, отгоняя от себя сон. Минхо так и не встал на следующий день. Он смутно наблюдал за мелькающими тенями, за руками, что пытались разжать ему челюсти, и чувствовал тошнотворный запах воды на своих губах. Им нужно уйти? Пускай. Его тело останется здесь. Но его не хотят бросать — тянут за руки, закидывают на спину, куда-то несут. Уже темно. Вокруг снова мокро, и сырой запах пропитывает до костей. Собаки лают. Минхо точно слышит, их много: рычание, писк, скулёж. Он бьёт своего носильщика по шее, резко брыкаясь, — отпускают. Его шатает на ослабевших конечностях, шатает от помутнённого рассудка и давно упавшего зрения. Минхо тащит ноги за телом: одна дрожит, другая проседает в колене. Ему всего лишь нужно, чтобы звук становился громче — тогда направление верное. Их и правда много. Какие-то из собак клацают зубами, пытаясь укусить, другие носятся в потоке, непонятно, убегая или догоняя. Здесь светлее: чуть дальше за сворой пылает гора мусора. Ему нужно просто броситься к ним? Шаг, рывок — он где-то в центре. Минхо чувствует укус, первый отлетевший кусок мяса. Чувствует, как его руку обгладывают и как слюнявые зубы, наконец, въедаются в шею.