Его называют морем

«Любовью чужой горят города, извилистый путь затянулся петлёй. Когда все дороги ведут в никуда, настала пора возвращаться домой» Маршрутку немного потряхивает на поворотах, но так она чудесная. Запах яблок и бутербродов, милая занавеска с кисточкой, окна со слезающей тонировкой. За окнами хвойный бескрайний лес, вековые изумрудные деревья, столпившиеся вдоль дороги, по ним мох ползёт, ты даже успеваешь рассмотреть это, подскакивая на сидении, когда водитель в очередной раз выкручивает руль. – Ой, там озеро, – растерянно подмечает Василиса, когда за соснами вдруг начинает мелькать вода. – Интересно, какое? – Яся с ужасным ехидством ржёт в кулак, но на Кирилла эта маленькая, почти случайная реплика производит поистине сногсшибательное впечатление. – Пустите меня к окну, там любовь всей моей жизни! – отчаянно требует шаман, и в его голосе вдруг столько страсти, что даже самый последний скептик не посмел бы бросать на сие не слабое признание даже призрачную тень сомнения. – Нет, ну ты видела? – негодует Яся, отодвигаясь. – Ты в его сердце всегда будешь на втором месте. Потому что на первом у него Байкал. *** Местные называют его морем. Ты вскоре привыкаешь к этому, и услышанное название цепляется к тебе как-то само собой. «Пойдём к морю». Целоваться, стоя по щиколотку в воде. Ловить в волнах дрожащий закат камерой, пить ту самую хвойную газировку, отдающую смолой и шишками. Смотреть, как чуть вдалеке бегает ушастый стеснительный пёсель. Ему интересно, есть ли у тебя еда и каково это будет, когда ты почешешь его за ухом, если он наконец осмелится подойти. Они сидят на песке вдвоём, завернувшись в плед, слушают плеск воды, с наступлением ночи ставшей тихой, почти ручной. Кирилл вернулся домой. Ему самому предстоит ещё этот факт осмыслить, переварить. Отпуск, билеты на самолёт, большая бесконечная вода, набегающая волной ласково и неспешно. О её приближении знаешь ещё издалека, потому что это любовь, а любовь чувствуется даже на расстоянии. Кирилл пока ещё ни с кем из родных не виделся, специально спланировал всё так, чтобы первое время просто побыть наедине с Байкалом. С Никой. Ей даже вскоре ясно стало, почему вдруг он решил так сделать: Будаев первое время вообще не затыкался, он говорил и говорил, про своё детство, здешние легенды, жёлтый краснокнижный мак и бессовестных злых бакланов. Сейчас, сидя на берегу Байкала спустя шесть долгих лет разлуки, он надолго умолк, прежде чем заговорить о важном. Ветер трогает его волосы, ластится осторожно, подхватывает слабым порывом все ненужные мысли, уносит их. – Я люблю тебя, – вдруг говорит Кирилл, оборачиваясь к Лесковой. Он сам не замечает, как в его речи пробивается стёртый Москвой бурятский акцент. Трется носом о её скулу, нащупывает маленькую замёрзшую ладонь и переплетает их пальцы. – Я так сильно люблю тебя. – Что, даже сильнее Байкала? – спрашивает Лиса шёпотом, почти задерживая дыхание. Она сама не знает почему. Кирилл долго смотрит на неё, а потом отвечает очень серьёзно: – Ну может быть, так же сильно, как Байкал. Она вдруг понимает, что он отдал ей всё своё сердце, без остатка и компромиссов, буквально в ладони вложил раскрытые. Что сильнее и больше – он уже никого и никогда, потому что невозможно сильнее и больше. И что это взаимно.