Часть 1

Сегодня плохой день. — Майки тобой недоволен, Санзу. Харучие зверьем смотрит на Дракена, глаза-аквамаринки блестят злостью, гневом и чем-то таким непонятным, таким, когда тратишь всего себя на благое дело, на то, что должен делать, а вместо сухих слов одобрения получаешь выговор в лоб. Санзу ершистый — с виду и внутри — дисциплина у него хромает. Санзу пролетел торпедой по всем четырем отрядам, Дракен не понял даже, почему Майки не вышиб этого придурка-полторашку из банды. Майки сам говорил, что только глупые люди приносят неприятности. А Санзу — одна большая неприятность. — Ты не подчиняешься приказам. Лезешь впереди всех. Нарываешься на драки. Злость в аквамаринках, подобно буре, затихает. Постепенно на его лице проясняется вина, осознание стирает обиду. Харучие резко отводит мокрую прядь волос за колотое ушко, шмыгает носом. Дракен накреняет зонт, чтобы по полторашке меньше лило. — Меня исключат? — Да, — и у Харучие между ребрами цветет пустота, трепкая, как будто пласт земли под ногами исчезает в пустоте; как будто что-то важное исчезает и между ребрами Харучие. Он смотрит уже потерянно, знал ведь, как будет, но не думал, что действительность обрушится на него яростной кувалдой подавляющего чувства «ненужности» и «косячности». — Да, если Мучо откажется от тебя. У ершистого всего такого Харучие голос внезапно по-мальчишечьи робкий, и вопрос наивный до смеха: — А он откажется? Дракен вздыхает. Ему и жалко пацаненка: щуплый такой, тонкий, шрамы уродливые на лице, на коже белой синяки-ссадины выделяются больше, чем у нормального человека с нормальным цветом кожи, Дракен предположил, что родичи-ублюдки оставили — таких мальчишек-несчастиков в бандах много. И ерепенится много, такие добром не кончают, таких находят по подворотням раздувшимися трупами или повешанными в собственных квартирах. Мучо, думает Дракен, жесткий и жестокий, в колонии отсидел за кое-что похуже, чем купля-продажа дури, Майки таких в банду брать не любит, но у Майки безумная идея строится на безумной идее, Дракен иногда не видит смысла анализировать дурацкие идеи главы. Мучо, думает Дракен, если Санзу не выгонит, то наказание придумает ублюдское. Пацаненок и так побитый, а у Мучо тяжелая рука. *** Харучие тонет в чужой кожанке, ведет недовольно забившемся запахом кожи носом. Ясухиро-сан большой любитель кожи: и обивка сидений такая, и куртки такие. Харучие держится поначалу ровно, осторожно, ждал выговора сразу в лицо, но Ясухиро-сан сосредоточен на дороге, рука одна на руле, рука сильная такая, по обхвату как три харучиевских. Мучо-сан отчаянно не вписывался в японские стандарты красоты: широк в плечах, высок, но не субтильный, как герои сериалов, а мощен везде. Как человек-мишка. Ясухиро-сан забрал Санзу прямо из рук Дракена, велел садиться в машину. Япония вступила в сезон дождей, Санзу вымок под ливнем, спасибо вице-капитану, что тот разрешил Харучие ужаться с ним под широким крылом зонта. Из-за грозовых туч улицы казались темнее, чем они есть на самом деле в это время суток; Санзу пытался выскрести из себя хотя бы банальщину о природе, но у него на редкость дурацкие способности к правильной коммуникации. Поэтому едут они в тишине. Санзу дрожать начал — от холода, возможно, у Санзу даже белье мокрое, а с волос капает, Санзу пытался отжать незаметно волосы себе на плечи или грудь, но вышло скверно. Мучо на светофоре перед перекрестком кожанку снял, кинул в Харучие. Харучие свою футболку большой мокрой водрослью на острых коленях сложил, надел мучовскую кожанку, она пахнет, собсна, кожей и самим Ясухиро-саном, и от Ясухиро-сана еще крупицы тепла остались. — Это, Мучо-сан… — начинает Санзу на еще одном светофоре. Слов нужных не находится. Он подвел своего капитана, получается, что тут говорить. — Больше такого не повторится. «Больше такого не повторится» — не ложь, Санзу правда старается. Ему — лично ему — приказано не соваться, не срываться, если кто-то очень умный залупляется на свастонов или Майки. Надо назначать драку стенку на стенку, Санзу Харучие, а не лезть одним полудохлым щуплым тельцем на десятерых. Санзу побили хорошенько после того, но только после того, как он поколотил обидчиков, и такого избитого кинули в ноги в Дракену, вывернули так, что Санзу первым показывать клыки начал, задираться, назначили драку. Майки таких мелких сошек не любит. Посылает к ним первый отряд разобраться, особо много на таких не надо, а из-за Санзу придется теперь и самому главе идти махаться, а то честь из наследия босодзоку не позволяет главарю игнорировать прямой вызов (и побитого подчиненного). Мучо-сан мрачный весь, молчит. Это умаляет уверенности в Санзу, но он упертый тоже, продолжает: — Я исправлюсь. Я признаю вину. Я приму любое наказание. «Не выгоняй меня, капитан» кислинкой невысказанности жжет нёбо. Муто-сан, наконец, отмирает. Фыркает почти бесшумно, голову поворачивает, смотрит уставше-пустым взглядом. У Санзу в голове бегло проносится строчка: глаза у Ясухиро-сана похожи на кофе цветом. Или чай. Но на кофе больше. — Ты странный. Санзу невольно лицо кривит: да знает он, что странный! Ему все это говорят. Его с таким ответом ласково выставили из предыдущих четырех отрядов. — Нормальный человек спросил бы: куда мы едем. Санзу моргает. Его этот вопрос тревожит, в общем-то, намного меньше остальных. Ясухиро-сан хороший водитель, он не ругается, что Санзу испачкал его салон (Харучие повалили на землю и отпинали несколькими часами ранее, унизительно, Харучие ненавидит валяться в земле). А еще Ясухиро-сан включил печку, куртку свою отдал. Мучо мог отвезти его к храму Мусаши, или к Майки, что маловероятно, или… — А куда мы едем? — Примешь любое наказание, да? Санзу кивает так, что с мокрой белой чёлки в разные стороны летят капли. Санзу шмыгает носом, тонет глубже в кожанке. Сам себе признается: примет любое наказание, да, даже самое жестокое. …Машина сворачивает через пятнадцать минут в район Роппонги. Санзу нем, как рыба, но смотрит за миром в окно: людей под цветастыми зонтами много, офисные клерки спешат поскорее домой, останавливаются у ярких вывесок комбини, размахивают чемоданами и строгими сумками. Жизнь, такая обычная и нормальная, до которой Харучие далеко, как до Сеула. Санзу не нравится Роппонги. Обилие ночных клубов, баров, борделей под видом хостелов… Санзу представлял мешанину из человеческих тел, запах пота вперемешку с аромамаслами или алкоголем, грязь, шум, что кто-то будет нечаянно касаться его волос или тела и… — Ясухиро-сан, а что за наказание? Мучо не ответил. У Санзу в голове вереница из плохих исходов, самый худший из них: Мучо подложит Харучие под кого-то. Сперматоксикозники из школы Харучие с извращенскими смешками обсуждали, как школьниц крадут прямо у ворот альма-матер и снимают с ними фильмы для взрослых. Один такой уродец с маленьким членом (Санзу знает, что у него маленький член, потому что бил футбольным мячом специально по яйцам и этот уродец в раздевалке рассматривал побитое достоинство или его отсутствие) хвастался, что купил фильм за три тысячи йен, звал парней за символическую плату прийти к нему домой и посмотреть на дивидишнике. Харучие не хочет, чтобы в него пихали члены, они пахнут, наверное, грязно. И мочились из них. И вряд ли перед пиханьем принимают ванну. Но еще больше Харучие не хочет, чтобы то, как в него пихали члены, скупали угловатые подростки с зализанными волосами и дрочили с уродливыми завываниями и стонами. — Будет очень больно? Мучо вздыхает. Устал от вопросов. Злится, наверное, еще от того, что Дракен его дернул так в выходной, на редкость дождливый день. — Терпимо. Мучо паркует машину у несколькоэтажного белого здания, Санзу сначала кажется, что оно слеплено из громоздких цельных блоков камня, а не кирпичей. Вместо первоэтажных окон и скромных балкончиках, за стёклами которых должны жить обычные счастливые японские семьи, там колонны, которые как будто держат всё здание на себе, а в застекленном углублении широкая дверь. Санзу семенит за Ясухиро, кидает взгляды на всё вокруг: место пахнет деньгами и роскошью. Деньги не такого уровня, на каком существуют торговцы рогипнола или бутирата, но и не уровня настоящих якудза. Санзу уверен, что настоящие якудза окружают себя дорогими, но безвкусными вещами. Внутри просторный холл в светлых тонах, на стойке, которую можно спутать с ресепшеном отеля из фильмов, милая девчушка и огромный аквариум. Санзу подмечает, что аквариумов здесь несколько, а еще везде красивые торшеры, как будто с налётом серебра и золота. Санзу так застревает в мыслях, разглядывая мягкие уютные диванчики, экспрессивные вытянутые картины, лампы, что Ясухиро-сану приходится его ворот капюшон втянуть в лифт. Лифт. В таком не высотном здании. Дорогой лифт, не скрипит, с чистым зеркалом, где Санзу видит себя: побитого, мокрого, грязного. Грязь Харучие ненавидит до тошноты, раньше ещё терпимо было, мысли не роились в голове пауками, мыл руки чаще, разводил чистый технический спирт из аптеки с водой и таскал везде за собой раствор, а сейчас отодрать хочется одежду от себя вместе с кожей. Если бы не волнение, если бы он знал, что его ждёт дальше, то все его мысли, несомненно, были бы об одном: у него под ногтями застряла земля, кровь и, похоже, немного чужой кожи. Лифт с мягким «дзи-и-инь» останавливается. Мучо шагает вперёд, Санзу за ним. Поворачивает голову резко, глаза — на пол: за ним тянется мокрая грязная ниточка из отпечатков подошвы. Санзу давит в себе желание мокрой кофтой, которую он держит в руках, вытереть грязь, давит, но девочку на стойке внизу жалко, ей же перепадет за чистоту или её отсутствие? Санзу думает, что он сегодня косячит раз за разом. Мучо останавливается у дверей в конце коридора, стучит, Харучие видит, что на двери нет номера. Открывают спустя секунд десять. Человек — высокий, сильный, крепкий, но худощавый, — тянет тонкие губы в пакостную улыбку. Санзу моргает. Человек красивый, странно пугающий, не как Ясухиро-сан красивый, у них разная красота. Харучие переводит взгляд с лисьих глаз и лисьей улыбки вниз, к шее, к краю татуировки, к… — У тебя новый друг, Муто? — проникновенным и пугающим до мурашек голосом спрашивает сам, мать его, Ран Хайтани, Король Роппонги. Санзу впервые с ним так близко, что может видеть лицо — морщинки вокруг глаз, чуть вздернутый нос, чёрные ресницы — не такие пушистые, как у Харучие, но девушки Рану Хайтани их бы поотрывали. А еще Харучие слышит запах: цитрусы, яблоки, уходовые крема? Косметическое что-то, Санзу чихает позорно в рукав кожанки. — Есть что-то чистое и тёплое? — На его размер? — Хайтани хихикнул. — Где ты такую полторашку нашёл? Эй, слушай, а волосы у тебя правда белые или осветлил так? Муто неожиданно суёт Харучие к себе, как мама-кошка своего котёнка. Устало просит: — Не трогай его, он… наказывается. — Наказывается? — Накосячил в свастонах. Снова. — Ясухиро, я настолько тебе не нравлюсь, что сделал меня наказанием для своего подчиненного??? Ясухиро широкой рукой подталкивает Харучие между лопаток вглубь комнаты. Внутри просторно, тоже светло, красиво, как в дорогом отеле из тех фильмов про богачей. Санзу цепляется взглядом за красивый стол и подушки-тюфяки кремовых, бежевых и белых цветов. И запах… где-то тут точно стоят благовония за огромный счет, запах расслабляюще очаровательный, жаль, Санзу не разбирается в запахах, может только распознать нотку древесины… — А где всё? — Ясухиро-сан кидает взгляды, полные подозрительности, по углам. — Где мусор? Второй человек — ниже Рана — всплывает на свет, очкастый, кожа оттенком темнее, чем у Хайтани-старшего. Под закатанным к локтю рукаве пляшет ядовитый скорпион. Риндо Хайтани, второй Король Роппонги. Не такой пугающий, как Ран, но что-то в нем настораживает Харучие тоже. — Нии-чан задрал ныть, пришлось вызвать срочный клининг. Справились за час. Круто, да? Ясухиро напоминает старшему Хайтани за одежду. Подталкивает снова Санзу к еще одной двери, ведущей в ванную комнату. — Снимай всё. Вместо «прямо при вас?» или «прямо тут?» Харучие продрогшими пальцами тянет с себя кожанку, вытягивает руки вперёд, отдаёт. Кидает мокрую кофту на пол. С меньшей решительностью тянет вниз резинку удлиненных шортов, тушуется, когда в ванную комнату вальяжно в облачке яблочно-цитрусового и химично-косметического появляется Ран Хайтани со стопкой одежды. Ран Хайтани оценивает Харучие глазами, очерчивает пакостно-внимательным взглядом каждый синяк и ссадину на прозрачной лесенке ребер, подранные костяшки, подранные колени, царапины на голенях и бедрах. — У Риндо было запакованное белье, у меня чистые носки. Повезло тебе. Откровенно и честно, Санзу ненароком думал, что наказание его заключается не в типичном для босодзоку или якудза избиении, а в том, за что Майки даже капитана может выгнать из банды прямиком в больничную койку. Ясухиро-сан парень, конечно, ровный, спокойнее многих свастонов, а еще над порножурналами не гыгычет, сперматоксикозом не страдает и девчонкам вслед не свистит. Харучие однажды, прикормленный Муто-саном в одной обхоженной забегаловке, разомлев от горячего рамена, спросил: Ясухиро-сан, а что у тебя с девчонками, а? есть любимая? Муто-сан тогда рассмеялся. Сказал, что Харучие о глупостях думает, Ясухиро же не тринадцать, чтоб за каждой юбкой тосковать. Ясухиро вообще относится к тому типу людей, которые проявляют заботу, наверное: Ясухиро так кормил несколько раз Харучие за свой счет, не дёргал, если Харучие засыпал случайно в машине, приглашал Хару переночевать у него иногда, но Харучие всегда отказывался. С рыжим Каватой еще хорошо общается, Харучие видел, как они болтали. Иррациональный страх сильнее доводов логики. И более того: Ясухиро слишком добр с Санзу, как будто ему что-то от него нужно; правда в том, что с Санзу абсолютно нечего брать, кроме красивой мордашки и двадцати йен в кармане. Харучие всегда был немного готов к тому, что Мучо перейдет определенную черту, что вся его доброта и легкая забота — напускное. И от этого «раздевайся» его покоробило. — Тут есть шампуни, которые не жалко? — Мучо обратился к старшему Хайтани. — И чистое полотенце. — У Риндо шампунь для всех типов волос, твоему беленькому подойдет. Майки говорил, что только глупые люди приносят неприятности. Если Санзу сейчас рявкнет, то точно принесет большие неприятности и капитану, и главе. Король Роппонги — опасный, страшный человек, Санзу недостаточно силен, чтобы в случае чего его одолеть или позвать на стрелку. А еще Хайтани могут оказаться мстительными и за косой взгляд начать мстить жестоко и бесчеловечно, прямо как настоящие якудза. Свастоны слишком малы, чтобы идти стенкой на стенку с Королями Роппонги. — Мордашка недовольная. У тебя в свастонах все такие подчиненные красивые, а? Может, мне к вам перейти? Санзу от такого панибратства чуть не задыхается. В свастонах Муто-сана побаивались, Муто-сан серьезный такой, мрачноватый внешне, Санзу и сам недавно с «Мучо-сан» перестроился на «Ясухиро-сан» и это ему далось не сразу и не легко. — Тебе Риндо что ли мало? — Эй! — крикнули за дверью. Ран отвечает что-то младшему брату, но Санзу забывает услышать и запомнить, потому что теплые пальцы внезапно касаются промерзшей кожи. Харучие ойкает, сжимается немного из-за разницы температур. Мучо ведет рукой по ребрам, давит то тут, то там. — Болит? — Не. Ясухиро говорит Харучие обернуться, лицом к Рану. Санзу, пока его щупали по жизненно важным точкам, разглядывал внимательно Хайтани — взаимно. У Короля Роппонги красота пугающая, ядовитая, как у хищника. И взгляд чарующе-опасный, очень внимательный и цепкий, в глазах за маской веселья тонкий ум, Харучие настораживает это даже больше, чем статус Хайтани. — По голове били? — Мучо перешел от ребер к голове, ощупывает осторожно, как фарфоровую статуэтку. — Не очень. — Тошнит? — Нет. — Дуй под душ. Хайтани с Муто выходят. Ран говорит напоследок, что Санзу может взять шампуньку в фиолетовой упаковке и чтобы он не жалел воду, полотенце на крючке. …Харучие трет кожу докрасна, шипит, потому что его сегодня здоровски отпинали. У Хайтани в душевой кабине жидкое мыло с запахом ромашки, Харучие хихикает вдруг в пустоту, потому что в детстве у него дома часто заваливались всякие уходовые с цветочными запахами. Санзу напенивает волосы, мгновенно ощущает разницу между его дешевым шампунем и шампунем Хайтани. Санзу выкручивает воду почти до кипятка. Шершавые стенки задвижной ширмы запотели, зеркало над широкой и глубокой раковиной тоже. Санзу закончил почти, когда дверь открылась, и младший Хайтани сунулся на порог. — Ты нормально? — А? — Нормально. Дверь закрывается. Открывается снова. — Выходи давай, Ясухиро чай приготовил. Закрывается. Санзу заворачивается в махровое полотенце, вытирает наспех волосы, сомневаясь в круговороте мыслей, стоит ли использовать пришпандоренный к стене фен. Натягивает чужую одежду, теплую, мягкую, наверняка дорогого бренда. Особенно приятным показались носки из хлопка: при каждом шаге стопа как будто пружинила на мягкой ткани. Харучие не видит себя в запотевшем зеркале, но знает: он похож сейчас на мокрую маленькую собаку. Расчесывает влажные волосы пальцами, думает секунды две, всё-таки заворачивает их в полотенце. Свою грязную и пыльную одежду тоже стоит постирать, но не замечает порошков, чтобы можно было где-то замочить, а еще Ясухиро с чаем… Харучие развешивает ее грязной на змейке, чтобы когда ему будет надо уходить, не уходил бы хотя бы в мокром. От осознания, что придется натягивать на себя что-то грязное и пахнущее землей, скручивает в животе. Братья Хайтани и Ясухиро-сан сидят на огромных подушках за нетипичным котацу — он выше привычных, внутренний квадрат застеклен и прозрачен, так что если хорошенько вытянуть ноги, то их будет видно через стол. — Хару-чан, садись! — Ран похлопал по пустому метру между собой и братом. Риндо цыкает, говорит тише, чем его старший брат, и как будто извиняется в своем объясняющем тоне: — У аники сегодня ебливое настроение, он ко всем лезет. Санзу садится аккуратно рядом с капитаном, держит ровно спину. Чешет нос слишком длинным рукавом толстовки, тихо благодарит, когда Мучо пододвигает ему высокую кружку чая с имбирем. Мучо ждёт, пока Санзу сделает несколько глотков. Подливает еще чай в полупустую кружку. Объясняет: — Вчера тут была неплохая вечеринка и Ран очень ругался на разбросанный повсюду мусор. Я хотел, чтобы ты убрал всё — это было бы неплохим наказанием за то, что сегодня ты снова ввязался в драку один против восьмерых? десятерых? Санзу, так дела не делаются, мы уже об этом говорили. Если это еще раз повторится, я скажу главе с тобой разобраться. Риндо бурчит тихо под нос: — Ясухиро сейчас будет как нянька. — Ран вызвал клининг, так что после того, как оклемаешься, ты… — О! — старший Хайтани хлопнул в ладоши так, будто ему в голову пришла замечательная идея: — Ты ему наказание придумываешь? Девиз из колонии: тяжкий труд вычищает всю дурь из головы? Точно, Ясухиро, а Рин-Рин вчера забрал одежду из прачечной, но у нас не дошли руки ее погладить. Дашь поэксплуатировать своего зама? — Я не его зам, — Харучие неловко вклинился в разговор. Хайтани прервал его капитана, Санзу захотелось тоже немного косвенно нагрубить. — У Мучо-сана нет замов. — Да-а? — Ран слишком подозрительно перевел взгляд с Санзу на Муто. — Ну ладно, Ясухиро, дашь поэксплуатировать своего подчиненного? Не то чтобы Хайтани очень требовался ответ Мучо, но Мучо не против. Мучо сказал несколькими днями позже, что у Рана манера поведения такая позорная, потому что у Хайтани Период Когда Они Часто Ссорятся — и в этот Период Риндо тихушничает, а Ран пугающе флиртует со всем, что может двигаться. Иногда пунктик на движения необязателен. — Хару-чан, ты ешь пиццу? Рин-Рин заказал на свой вкус. Я найду тебе гладильную доску после ужина. Мучо не спорит. А Санзу, в принципе, не против: его не исключат за этот промах (но могут исключить за следующий), он может расслабиться. Жаль только — Хайтани, Король Роппонги, тот, с кем даже Майки просто так в драку не полезет, любит пощекотать нервишки. — Хару-чан, а в каких ты отношениях с Ясухиро? — Муто-сан мой капитан. А я его просто подчиненный, — и глотнул чай, чтобы не говорить больше. Рану Хайтани такие вербальные намеки понятны и бессмысленны. — А как вы познакомились? Вопрос задан такой интонацией, будто есть подвох. — Глава определил меня к Муто-сану в отряд. Я доставлял неприятности другим капитанам. — А Муто-сану не доставляешь? Санзу чуть было не скривил губы. Он-то? Доставляет, конечно, его буйным за глаза называют. — Не доставляет, — вместо Санзу ответил Мучо, — с Харучие проще наладить контакт, чем с Шионом. Санзу держит уши востро, моргает. То, что Мучо знаком с Хайтани, для него вновинку, но Шион… тот самый Шион Мадараме, бывший глава Черных Драконов? Майки его побил. Майки крутой. Санзу хотел бы стать таким сильным, как Майки. А еще Майки все любят и все им восхищаются. — Шион заноза в заднице, согласен. — Не надо так про семпая… — Рин-Рин, тебя не слышно, говори громче! — Я придушу тебя ночью подушкой, — еще тише пробормотал Хайтани-младший. Ран улыбается пугающей (так визуально кажется Харучие) улыбкой, говорит как будто между делом: — Повезло тебе, Ясухиро, ты один и тебе никто не пилит мозг. Не доставляет неприятности. Ну, кроме Хару-чана, да? Санзу утыкается носом в пустую кружку. Полунамеки подбешивает Харучие, и перед капитаном становится неловко за всю ситуацию, и грубить нельзя, Харучие на сегодня уже лимит косячности превысил. Ему на счастье, в дверь тактично постукивают, и Ран как самый активный (и, похоже, хозяин) идет к двери. …Пицца вкусная, Санзу чувствует сильный аромат еды даже когда доставщик мнется на пороге и считает купюры. Заказывал Ран пиццу с грушей и горгонзолой, грушу Санзу иногда жевал, что такое горгонзола — понятие не имеет, но его языковые сосочки в восторге. Мучо ест без такого удивления — видимо, пробовал. Смотрит на светлую макушку Харучие, следит, как он убирает влажную челку с лица, как осторожно вонзается зубами в сырный треугольник, как вытирает сосредоточенно от жира пальцы салфетками с принтом тоторо. Санзу из вежливости не берет больше, и Мучо хочет уже сам кинуть ему на тарелку еще кусок пиццы, но Риндо и Ран его опережают — они делают это одновременно, сталкиваются плечами, смотрят друг на друга раздраженно, как будто подерутся. — Ешь, Хару-чан, ты щупленький такой. …Санзу вообще сам по себе проглот, только пачкаться не любит, поэтому через десять минут его тарелка снова пустая от еды и полная от бумажных салфеток. Он чешет рукавом чужой кофты нос, замечает, что спина его уже не такая прямая, как больше получаса назад. Моргает разморено пушистыми ресницами. Мечтает вытянуть ноги под котацу, улечься прямо так на подушки и уснуть. Тяжелая рука Мучо касается его за то место, где у Санзу, если верить рекламным роликам про пояс из собачьей шерсти, поясница. Гладит. Санзу оторопел бы в другое любое время, заершился, но его привели сюда, умыли, накормили, наказание придумали на грани идиотского, из свастонов не выгоняют… Санзу решил про себя: если Мучо полезет дальше положенного, Санзу не будет сильно ерепениться до границы допустимого. Где граница эта проходит он не знает. От других людей такие ненавязчивые прикосновения неприятны, Харучие иногда попадал в час-пик в вагон, набитый людьми-шпротами, где каждый потный, грязный, уставший терся об него нарочно или случайно. Однажды Санзу чуть не стошнило, когда тучный мужчина с сальной бородой дыхнул на него — нечищенные рты Санзу не любит. Он решил про себя тогда, что никогда не будет целоваться с человеком, чей рот зубная щетка покинула больше трех минут назад. Санзу, как японец в Токио, знает, что такое чикан. Бывал и такое, что его намеренно хватали за задницу или за то место, где ткань закрывала «срам». Блевать хотелось не столько от поползновений, сколько от того, что Харучие вообще трогают. Мучо не такой противный, уверен Санзу. И очень добрый. Так что если ему надо потрогать немного, то пусть. Но, думает Санзу, если Ясухиро-сан перейдет границу дозволенного, Харучие будет драться. Даже если он не победит — они в разных весовых категориях и Мучо крепче, старше, — то Майки выгонит Муто, а не Санзу, и это неожиданно успокаивает сильнее, чем должно успокаивать здорового головой человека. — Спать хочешь? Санзу приваливается к плечу Ясухиро, сидеть тяжело и невыносимо, если примет горизонтальное положение, тут же уснет, он не спал долго, вымотался, подрался, пицца — единственная еда за день, еще дождь этот дурацкий, чуть не простыл… А Мучо не против побыть временной теплой и хорошей опорой. — Немного. Ран Хайтани ничего не стесняется, исполняет мечту Санзу: вытягивает ноги под котацу, откидывается на подушки. Руки в сторону, почти морская звезда. Риндо рядом с ним вздыхает тяжело, поправляет круглые очки на переносице. Говорит: — Аники до полуночи не проснется. — А наказание? Я умею бесшумно или могу выйти в коридор… — Да спи уже, — Ясухиро тянется рукой к лицу Харучие, касается выбритого виска, заправляет влажную челку за белое ухо. Санзу, в шаге от сна, вспыхивает, как новогодняя елочка. Санзу когда смущается, то тело его ведет себя по-дурацки: уши краснеют, шея, лицо совсем немного. А жест Ясухиро-сана… Санзу никогда не понимал значение слово «интимный», но сейчас понял. — Завтра погладишь, — Риндо достал из-под подушки-тюфяка сложенный вчетверо плед, расправил, накрыл им аники. Отнес пустую коробку на высокий стол а-ля европейская барная стойка. — Ясухиро, сыграем? Шоги, шахматы, камисадо? Ран еще «Повелителя Токио» притащил, но он расстроится, если мы без него. Мысли и мир вокруг превратились в мягкое желе. Санзу скатывается осторожно вниз, головой на согнутую ногу Мучо. Зевает широко, шрамы растягиваются змейкой. Подтягивает колени поближе к груди, принимает форму клубка из человеческих конечностей, снова зевает. Отмечает снова, что у Хайтани тут благовония обалденные, усыпляют хорошо. Пытается вслушаться в разговор капитана со вторым Королем Роппонги, но не может сосредоточиться, соскальзывает. Перед глазами уже цветастые картинки чего-то далекого от реальности, Санзу тихо засыпает, чувствуя, как теплая рука Муто-сана гладит его по плечу. И голос Хайтани его убаюкивает. И свет в комнате меркнет постепенно. И «Повелитель Токио» интересная игра, Санзу хотел в нее сыграть. И надо утюг включить в розетку, чтобы… «Ты так печешься о «просто подчиненном», Ясухиро, да? Не верится даже», — чудится голос Рана. …И сегодня — предсонная мысль Харучие — не такой уж и плохой день.