~*~

— Ваши вещи. Стеклянными глазами смотрю на палочку, и понимаю, что придётся учиться держать её заново спустя два года. Она инородна на ощупь, и я уже вполне могу обходиться без неё. В свёртке моя старая мантия. Ткань чистая. Но для меня на ней всё та же грязь и запах пепла. Попутно забираю всё и переодеваюсь в неказистую одежду. Пара заклинаний у выхода, и я на свободе. Впереди мост, а я и забыл как идти, как дышать, как верить тому, что происходит, не ссылаясь на галлюцинации. Сотня отмеренных шагов и я на точке аппарации. Позади меня тюрьма-склеп, из которой я бы не вышел. Но это всё-таки случилось благодаря тебе, Грейнджер. Благодаря твоей вере и силе любви. Мысли разливаются по мне кипятком, а пульс грохочет как поезд по искарёженным рельсам. Выдыхаю. Губы дрожат, тело покалывает от непривычно сильного ветра. Наконец, решаюсь. Всё внутри сжимается, тошнота бьёт под дых и я аппарирую, закручиваясь под стонущий вихрь. *** Холодный и безжизненный Мэнор встречает меня мёртвым садом, сырыми осыпавшимися стенами, глухим эхом, пока я иду вдоль коридора. Вместо портретов — пустые пятна и трещины, вместо матери и отца — два надгробия возле старого дуба. Колени впиваются в сырую землю, а руки гладят грубый камень. Сижу так час, два, а может и больше, пока не темнеет. Поднимаюсь на ноги и чарами создаю цветы на могилах. Родителей уже не вернуть. Но себя ещё можно. Возвращаюсь в свою комнату. Она отперта. Как и все двери в этом поместье после обыска. Министерские крысы выскребли всё из нашего фамильного дома, оставив мне лишь голые стены. В спальне только кровать и мутное зеркало. Отшатываюсь от него как остервенелый и падаю на кровать. Старый пыльный запах застревает в груди, и я закашливаюсь. Пытаюсь призвать домовика, через секунду слышу одинокий хлопок за дверями спальни и скрип половицы. Засыпаю, пообещав завтра написать тебе, но проходит ещё двое суток, прежде чем я просыпаюсь уже в другой позе и переодетый в чистое. С чувством бетонной крошки в горле и дикого голода. Сгорбленный старый эльф смотрит на меня своими влажными и загнанными глазами, узнает, хлопает ушами и переминается. Подаёт сомнительную на вид еду, тычет в одежду на стуле. Встаю перед зеркалом в одних штанах, считаю шрамы вместо рёбер, заглядываю в глаза, в которых беспросветный дым, почти прозрачный. Их режет как наждачкой. Тру их как не в себя, пока они не становятся красными как капли крови, что я оставил на стенах камеры. Беру ложку, руку предательски пробивает дрожь, и я отбрасываю прибор с грохотом обратно на поднос. Лязг металла отрезвляет, и я подскакиваю от осознания того, что я ещё не сообщил тебе. Размашисто и не совсем аккуратно пишу на пергаменте, который с охотой приносит домовик. Прошу отправить его эту записку, а сам облокачиваюсь об стол, раскачиваясь как сумасшедший. А что если ты уже не ждёшь? Вопрос в голове пульсацией бьёт по вискам, и я отказываюсь верить. Из горла вырывается ноющий скулёж, который, кажется, мне не принадлежит. Отбрасываю поднос с едой и скалюсь на осколки. Подойдя к окну, выбиваю присохшую к раме створку и жадно глотаю влажный воздух. Он тягучей струёй затекает в лёгкие, расползаясь по моему истощённому организму. Лбом утыкаюсь в косяк и смотрю на себя в отражении стекла. Как мертвец — сизый, совсем невзрачный. По коже мурашки, в волосах ветер. Слишком уязвимый, загнанный, потерявший себя, что даже смешно. С хрипом воздух проталкивается через горло, и это больше похоже на бульканье правды, чем на смех. Домовик протягивает ответную записку. Так быстро. Путаюсь в пальцах, ругаю себя за нерешительность, в груди образуется дыра. Записка сложена вчетверо. Первый разворот — лист вот-вот норовит выпасть из тонких пальцев, проскальзывая сквозь них как песок. Второй разворот и дыра залечивается. «Я приду, только ты приходи» В горле першит, руки трясутся как у немощного. Хватаю одежду со стула, плащ, натягиваю ботинки. Опрокидываю в себя стакан с водой, и холод облизывает внутренние органы как волны ласкают скалы возле Азкабана. Выхожу за пределы поместья, аппарирую. Внутри всё стягивает как в первый раз. Струна лопается, когда ударяюсь ботинками о мокрый асфальт, и дождь нагло скользит по лицу. Ненавижу его, но нет сил создать купол и отгородиться пока не увижу тебя, пока не убежусь в том, что ты действительно дождалась. Опаздываю. Чувствую как на плечи оседает нервозность. Ненавижу собственную беспомощность. Прорываюсь сквозь поток проливного дождя и ревущих машин, сливаюсь с асфальтом и десятками зонтов. Спешу по дворам, переулкам, и вижу тебя. Ты осматриваешься по сторонам, трёшь руки, совсем промокла. Ты могла уйти, но всё ещё ждёшь. Это подталкивает в спину, и я перехожу дорогу. Кажешься мне миражом, я смахиваю капли дождя и останавливаюсь напротив. Ты еле заметно улыбаешься, рассматривая меня. Я узнаю тебя, хотя и не пытался запомнить раньше. А зря. — Я оставила палочку дома. Мгновенно создаю чарами купол, ограждая нас от дождя. Отряхиваю плащ, словно это спасёт меня, продрогшего насквозь от потока, льющего прямо в душу. — Я опоздал. Какое ничтожное оправдание, которое покалывает на языке. Ты жмуришься, подавляешь подступившие эмоции, но расслабляешься. — Не страшно. Я заслужил от тебя непростительное в самое сердце, но ты всё ещё здесь. Изучаю тебя, проникаюсь, пропитываюсь. Наши взгляды встречаются, и я заведомо веду себя на эшафот, а сердце рядом кладу на плаху. Мне не жалко за тебя отдать свою жизнь. — Кофе? Спрашиваю, и уже мысленно слышу отказ, но ты на удивление киваешь. Я хмурюсь, сжимаю челюсти. На секунду считаю всё неправильным, но веду тебя в ближайшую кофейню. Почему ты дождалась меня? Ищу ответ в твоих завивающихся волосах, которые медленно высыхают, в ресницах, что ты опустила, рассматривая мои пальцы, на твоих губах цвета вереска, что я отчаянно желаю поцеловать. — Как ты… — Я в порядке. Перебиваю твой поток мыслей, не хочу возвращаться назад, оглядываясь в бездну, в которой прозябал столько лет. Не видел неба, не вдыхал полной грудью. Но твои письма были якорем, за который я держался, маяком, за которым следовал. Рисую на твоей ладони узоры, кожа тёплая, пряная. А мои пальцы всё ещё прохладные, но ты не отстраняешься. — Дождь стих. До невозможности нелепо, но я хочу, чтобы мы вышли и вдохнули вместе. Впервые, разбавив эту горечь ожидания и кофе чем-то более новым и свежим. Почему ты дождалась меня? Стараюсь не думать, иначе сойду с ума. Проще взять тебя за руку и бродить по улицам, паркам, дворам. Тебе не всё равно, а это важнее, чем получить ответ. Поддаюсь внезапному порыву и спрашиваю вопреки всему. — К тебе? Ко мне? Не важно. Отвечаю за тебя, но ты не сопротивляешься, и следуешь за мной на точку аппарации. Подхватываю тебя и крепко прижимаю к себе. Жгут сдавливает внутренности, но это быстро проходит как только мы оказываемся на полу в одном из гостиничных номеров старого неприметного отеля. В шаге от нас постель, но я не вижу смысла делать лишних движений. — Можно? Я предугадываю ответ даже до твоего кивка, и вижу румянец, разливающийся по твоей коже. Целую плечи, шею, губы. Ощущаю как ты прогибаешься мне навстречу, погружаю тебя в кольцо своих рук и долго не могу расслабленно выдохнуть, пока не довожу тебя до пропасти, возле которой ты шепчешь моё имя вновь и вновь, и срываешься. Я срываюсь вслед за тобой, выплёскивая всего себя. Лежим в ворохе нашей полусырой одежды, соединяемся губами в невесомых поцелуях. Твои руки в моих волосах, и я успокаиваюсь. Медленно проваливаюсь в сон, чувствую лёгкие касания пальцев к венам на руке, но где-то на подкорке сознания страх процарапывает себе дорогу. — Я с тобой. Шепчешь ты устало и целуешь меня в висок, пряча припухшие губы в моих волосах. Сердце улыбается, а я разваливаюсь на куски как мальчишка, который ни на что не способен. Передо мной безупречный цветок, а я его нагло срываю, прячу за пазуху как гербарий и скитаюсь по осколкам своей жизни. Почему ты дождалась меня? Спрашиваю у себя и сжимаюсь в комок, потому что не достоин тебя. Потому что причинил тебе много боли, и ни одно моё письмо не оправдает меня. Утыкаюсь лбом тебе в грудь и шепчу. — Прости, прости… Губы дрожат, сердце в клочья. Не таким ты меня ждала, верно? Такого, у которого сквозь рёбра сквозняк, душа истерзана, а в венах чистый яд. Ты продолжаешь гладить меня по волосам, плечам и спине. Пальцы на мгновение останавливаются, и я замираю. Всего секунда, а для меня вечность. Ты продолжаешь движение и я выдыхаю, рвано, со спазмом в лёгких. — Драко. Моё имя из твоих уст как хрустальное. Стоит тебе отвернуться, и оно разобьётся на мелкие осколки. С твоих губ прекрасно, с моих горько. — Так не бывает. Качаю головой из стороны в сторону. Измученный и пустой лежу в твоих руках. Смотрю на тебя обнажённую, вдыхаю запах волос. Взгляд цепляется за изгибы, останавливается на пупке. Ты тихо смеешься, тебе щекотно, когда я наклоняюсь к низу живота и носом рисую линии, губами ловлю содрогание, волосами задеваю бёдра. — Бывает. Вторишь ты сквозь стон, когда мой язык опускается ниже, изучая тебя медленно, неспеша. Пальцы крепко вжаты в бёдра, вероятно, до синяков, но ты терпишь и прогибаешься в спине, шепча невразумительное, сумасшедшее. — Ты существуешь… Говорю, не отрываясь от тебя внизу, и целую всё что вижу. Поднимаюсь от бёдер и беру в рот твои пальцы. Ты замираешь, а потом с любопытством сама касаешься ими моих губ и языка. — Существую. Ответ, который заставляет меня прижаться головой к животу и вцепиться в тебя как в спасательный круг. Были одни, стали едины. У обоих за душой пропасть, впереди неизвестность. Но ты здесь, и туман уже не кажется безликим месивом. Переплетаю наши пальцы и дышу тобой. Молния за окном вновь говорит о ненастье, грохот за ней отдается от стен и колеблется в груди. Переносишь нас к себе, и мы оказываемся в гостиной на диване. Полупрозрачные занавески на окнах, старый камин, а на нём стопка писем. Жёлтые, мятые, где-то с грязью, где-то с кровью. Ты сохранила их все. Я встаю и провожу кончиком пальца по стопке. — Жаль, я твои сберечь не смог. Звучит виновато, нелепо и совершенно не к месту. Ведь ты знаешь как мне было трудно найти угол в той конуре, в которой меня держали как никчёмного пса. Подходишь, и я опускаюсь перед тобой на колени. Обнимаю ноги и слышу твои слёзы. Поднимаюсь и вытираю их ладонями, осыпая лицо поцелуями. — Я не исчезну. Ты покрываешься мурашками и повисаешь на моей шее, дотягиваясь до меня на цыпочках. Хрупкая, нежная. Только моя. — Я могу потерять магию, самого себя, что угодно, но только не тебя, Гермиона. Так осторожно, как если бы прикасался к треснувшему стеклу. Держу и не выпускаю. По влажным глазам читаю твой вопрос. Порыв ветра из открытой створки чуть не сбивает нас с ног, но мы, как скалы, выдерживаем всё, иначе и не бывает. Тебе не нужно терзаться. Потому что я знаю, зачем ты ждала. — Я люблю тебя. Говорю тебе искренне, всем сердцем, из которого тюрьма сделала решето, и всей моей душой, которую ты собрала по лоскутам, несмотря на моё сопротивление и негодование. Слышу в ответ это снова и снова. Слова отдаются эхом по стенам, проникая гулом в вены. От ощущения какой-то нереальности немеют пальцы, до спазма сжимает горло. Целую и продолжаю говорить, вторя тебе. Не держу в себе, хоть тысячу раз скажу, эти три слова не потеряют смысла. Вот почему ты ждала. Вот почему дождалась. Вот почему я здесь. И, сквозь сотни писем от меня до тебя и обратно, я протяну мысли-проволоку, соединю их все и прочту сквозь все тысячи строк одно единственное «люблю». Клянусь, мысленно на колени падаю, и вышибает воздух из груди. — Моя. Важная, нужная. Без преувеличения родная. И, если б раньше выдернул себе за такое язык, то сейчас же утопаю в тебе. Замыкаю наши сердца в едином ритме. Почему ты дождалась меня? Вопрос, рассыпающийся трухой, как ветхий пергамент, бессмысленно растворяется в дожде за окном, уносясь ледяными потоками капель воды, и скрывается за поворотом. Я не ищу смысл между строк, он на поверхности. Он на окантовке твоих тёплых карих радужек. На кончиках твоих утончённых пальцев, в спиралях каштановых локонов. Дышу тобой. И этих лет как будто не было никогда. Как будто всю жизнь знал тебя, держал возле сердца. Подхватываю на руки, кружу, смеюсь как впервые с рождения. Верю и не верю. Но безгранично люблю. Кладу на мягкий диван, разжигаю камин. Ты прижимаешься к груди как котёнок. Перебираю твои кудряшки, утыкаюсь в них носом. Желаю пропахнуть тобой, стать частью, а затем целым. Улыбаешься, когда прислушиваешься к ритму моего сердца, поднимаешь влюблённый взгляд и поправляешь мои волосы. — Подстричься? Спрашиваю и теряюсь. Щёки, кажется, розовеют, а ты подползаешь ближе. Зарываешь в мои волосы пальцы. Тебе нравится. Мотаешь головой и морщишь нос. Узнаю тебя заново. Странное чувство, которое однажды пройдёт, когда я привыкну ко всем твоим выражениям лица, ко всем твоим видам заразительного смеха. Или не привыкну. Потому что ты другая каждый раз, когда я на тебя смотрю. Удивительная. Единственная. Потрясающая. Изучу тебя, когда буду целовать каждую веснушку на твоём теле. Каждую, Грейнджер. Когда проведу с тобой все наши дни и ночи — все до единой, вплоть до надгробного камня. Все, Грейнджер. Когда смогу лицезреть твой румянец и восторг от кольца на безымянном пальце. Я смогу. Я буду. Вот почему мы здесь и дождались друг друга. Наклоняюсь к твоему уху и шепчу тебе сокровенное. Ты вскидываешь брови и смущенно улыбаешься, заливаясь румянцем больше прежнего, и киваешь. — Хочу, чтобы они были похожи на тебя. Ты обводишь пальцами мои скулы, а волосы с виска заправляешь за ухо. Теребишь мочку, прослеживая линию по пульсирующей артерии, и целуешь острую ключицу. — Так нечестно. Я хмурюсь, но ты знаешь, что я шучу. Конечно же я позволяю тебе мечтать именно так, как ты хочешь, ведь через год нас уже четверо. Спустя несколько лет Лео носится возле твоих коленей. Его каштановые волны на голове и серые как расплавленное серебро глаза, захватывают тебя. Ты поднимаешь его на руки и кружишь с улыбкой на лице. Лира — его двойняшка. Ее волосы белые как облако, а глаза твои — карие, почти шоколадные. Ты хотела моих копий, а получила наших. Таких разных, но таких родных. Единственных и неповторимых. Я смотрю на тебя завороженно. Вижу неподдельное счастье в глазах, слышу искренний смех и понимаю — всё было не зря. Вот почему ты дождалась меня.