Часть 1

      В Питер наконец-то пришло солнечное лето. Все вокруг цветёт новыми красками. На множественных клумбах бабушек сладко пахнут нарциссы с кровавым тюльпанами. Питерские птицы — это бакланы, чайки, голуби и грозные вороны. Они летают, высматривая еду, и кричат на своём языке. Птичьем. От мысли о чайках и воронах Константин вспоминает, как маленький Игорек очень боялся этих птиц. Признаться, в этом есть вина Грома-старшего, который все детство сына рассказывал о вороньем коварстве. Об их агрессии («Прячь макушку» — говорил Константин) и сильной заботе о потомстве. Игорь помнил многочисленные напоминания о том, что увидев пушистого птенчика, стоит обойти его стороной, иначе мать ворона может счесть тебя за потенциальную опасность.       Кстати, об Игорьке. Убежал он со своим Игнатом гулять часов пять назад, а сейчас время близится к десяти, а несносный мальчишка так и не появился. Костя понимал, что сын проводит время с другом, но все равно немного переживал. Все-таки надо завтра провести воспитательную беседу.       На плите стоит шумный чайник, который вскоре засвистит, раздражая затуманенную после тяжелого дня голову Грома. А радио тихо издаёт какую-то знакомую и приятную мелодию.       Чайник ещё не закипает, но появляется другой источник шума — размеренный стук в дверь. Пока Гром плетется в коридор, ноги его не особо то слушаются, путаясь, осознает: стук либо женский, либо детский. Это точно не Игорь, у него есть ключи. Значит — на лестничной площадке женщина.       Огромное спасибо работе, за такие познания.       За дверью действителеньно оказывается девушка. Та, из-за которой дыхание мужчины замирает, а сердце исполняет нервные кульбиты. Образ девушки цветёт и пахнет. Она, гонимая ветрами США и Питера, стоит на пороге громовской квартиры. Её волосы распущены, рыже-янтарные завитки стекают по хрупким, мраморный плечам, будто выточеным неизвестно-талантиливым скульптором из элегантного мрамора. На щеках и шее отпечатываются солнечные поцелуи-крапинки. Серые глаза, подобные Байкалу, замирают, разглядывая мужчину, а реснитчатый эпителий безуспешно смахивает ее смятения.       —Аня? — Удивляется Гром, так и замирая на месте. Его бывшая жена появляется спустя пять лет. Пять гребанных лет!       От молчания спасает чайник, который звонко свистит на плите.       — Я, — медлит Гром, не зная, что сказать, — чайник там вскипел, пойду, — он снова медлит, вглядываясь в прекрасное женское лицо, усеянное веснушками. Аня не изменилась, — Выключу пойду, ты проходи.       Выключив назойливый чайник, Костя поворачивается к бывшей любви. Любви искренней и преданной. Костя вообще не уверен, что любовь эта прошла. Официально брак Анны и Константина не расторгнут, да и в сердце мужчины до сих пор хранился медовый образ любви всей его жизни.       На кухне за его спиной ждал не образ, а реальный человек. Девушка переминалась с ноги на ногу, будто в этой квартире она первый раз, а Костя — случайный знакомый.       Всё-таки после отъезда Ани в штаты из их отношений утекло много воды.       — Ань, зелёного чая нет, я чёрный тебе заварю, хорошо? — девушка кивает, а взгляд у неё такой…по-оленьи недоверчивый что-ли. Константин думает, что она все ещё не верит, что её пустили на порог квартиры, не то, что внутрь.       Чёрный чай растворяется в кипятке. Гром помнил, что зелёный она любит больше, хоть Константин его терпеть не может. А Аня пьёт его крепким, даже без сахара. Как вообще такую гадость пьют? Гром даже пару раз задавал ей этот вопрос, когда они попивали чай в мраке кухни, пока Игорь тихо посапывал на кровати в толстом слое одеял. «Это кофе твой гадость, дорогой» — шептала она, нарочито надувная пухлые губки в обиде.       Гром замер от навеявших воспоминаний, и Аня это, кажется, заметила. Она подошла к нему близко, но не пересекая личные границы.       — Кось, все нормально? — Гром всегда не понимал этого «Кось», неужели полностью сказать сложно? Но это нежное сокращение всегда грело душу, так что Константин особо не сопративлялся.       — Ты присаживайся, — Костя ставит на потертый стол две чашки с чаем. Для него — горячий, крепкий, сладкий, а для Ани — чай разбавленный холодной водой, без сахара, но все равно крепкий. Гром улыбается, стараясь вернуть то, что как-то давно исчезло бесследно.       — А то стоишь тут как бедная родственница.       — Спасибо, — Аня все-таки садится, придвигая свою чашку с любезно заваренным Громом чаем ближе к себе. — А Игорек где?       — Гуляет с Игнатом. Я ему столько раз говорил, что не нужно задерживаться. Наверное надо поговорить ещё раз, — Гром отпивает чай и обжигает язык. Девушка напротив понимающе кивает и отводит свой серый взгляд от Грома, будто боится его или стесняется. А может ей просто стыдно за то, что долго отсутствовала?       — Ты вообще как? Надолго? — Гром искренне не знает на что надеятся. На то, что Аня снова уедет, оставив их одних или на то, что она останется, пытаясь наладить их отношения.       — Не знаю, я отпуск недельный взяла. — Она помедлила, отпивая чай и продолжила:       — Но если ты не хочешь меня видеть, то я могу связаться с Олей и у нее переночевать или в гостиницу поехать, как вариант. Ну правда это получится сделать только завтра. Сейчас поздно уже ве…       Она не договаривает, ее поток мыслей прерывает Гром устало закативший глаза.       — Стой, стой, стой, Ань. Тебя никто не выгоняет, — Костя помнит загоны Ани. Девушка росла в детском доме, без капли заботы. А из-за этого в ее хрупкой душе и укоренилось понятие того, что никому она не нужна. Но Грому эта мысль казалась бредом. Как она вообще могла подумать, что Косте, после всего того, что они вместе пережили будет на нее все равно? Легко. Стыд за долгое отсутствие сгрызает изнутри. За эти пять лет многое могло произойти. Костя мог бы и девушку другую, найти, например. Аня понимает это прекрасно, поэтому и переживает.       — Ладно, спасибо.       Грустная улыбка даже немного не озаряет ее прекрасного лица. Весь ее счастливый свет сейчас — это свет электрический, подобие настоящему, но отличить его всегда просто. Глаза выдают. Они пьют чай в полной тишине. Даже шум работающего холодильника услышать можно. Да не то, чтобы шум, мяуканье дворового кота распознать можно.       Ключ в замочной скважине проворачивается и на пороге появляется ребёнок — смесь черт отца и матери. От мальчика пахнет дворовой пылью, лимонадом и солнечными лучами, редкими гостями Питера.       Увидев мать, Игорь замер, как будто призрака заметил, а потом побежал ей навстречу.       Мать и сын слились в теплых объятиях. Таких родных и долгожданных. От легкого поцелуя в лоб Игорь окончательно тает, сильнее падая в мягкие объятия нежных материнских рук.       — Я скучал, мам, — проговаривает он, еле сдерживая слезы.       — Я тоже, Гось, — И снова поцелуй в лоб, только уже влажный, сопровождаемый серебристыми дорожками на щеках. А Константин стоит тихо в сторонке, наблюдает за сложившейся картиной и еле слезы сдерживает. Мужчины, вроде как, не плачут.