Глава 4 ( Злйам Рэуарп «Три семьи не три проблемы» #1 )

ГЛАВА ПЕРВАЯ

( Семья лисья )

            В длинном до колен, ёеном, как уголь, шарфе, тяжёлой, медленной походкой глубоким вечером седьмого числа третьего весеннего месяца из деревянного покоя в длинный, темный коридор своего же дома вышел тридцатипятилетний профессор кафедры по химии лис Майлз Хайдин-Ту-Тейлз.             Тот жёлтый лис частенько просыпался по ночам и некоторое время проходился по дому, чтоб попить воды, сделать, так сказать, свои важные дела, или же просто поесть чего-небудь вкусненького. Со своим шарфом он никогда бы не стал расставаться, потому носил его всегда и везде. И не важно: летом иль зимой, дома или на улице, он даже когда спал не решался его снимать, хоть убей — не снимет. На руках были белые, изношенные перчатки. А на ногах располагались остроносые красные ботинки. Поправив свои старые как мир круглые очки он направился по коридору, легко размахивая своим пушистым хвостом, с тремя завязанными верёвочками у основания, по серёдке и у кончика, немного скручивая его, что со стороны достаточно интересно смотрелось, да так, что казалось, будто бы это была такая своеобразная косичка только сплетённых не из длинных волос, а лишь из одного хвоста, настолько пушистого, что мог быть полноценным одеялом в холодные ночи, а особенно в зимние.             Тихо отходя от белой деревянной двери своей комнаты, со скрипичными стонами, а может быть, и песнями закрывая её, когда уже наш герой оказался впереди неё, пристал в тёмном коридоре немного с такими же белыми дверьми и обоями в таком тёмно-сероватом оттенке, и белыми листочками, и цветами на нём.             Дойдя до кухни, что размещала в себе один большой, круглый, дубовый стол с так же дубовыми стульчиками, и плиту, умывальник, микроволновку и пять настенных полок с вытяжкой. Майлз, включив свет, к которому пришлось ему некоторое время попривыкнуть, взял с полки кружку, налил себе из-под крана холодной воды, выпил, облокотившись об умывальник, и затем, помыв да вытерев её, поставил обратно на своё изначальное место.             Далее он, выключив свет в кухне, решил немного пройтись по своему дому немного. Медленным, но уверенным шагом, скрестив руки за спиной, наклонившись вперёд, как будто его что-то тянуло за шею невидимой верёвочкой, стал наш герой идти по коридору. Знавший свой дом как свои пять пальцев, Майлзу без труда удавалось ночью ходить по нему без каких-либо источников света, не волнуясь, что он мог в любой момент во что-нибудь врезаться, он двигался по своими престалещу почти бесшумно, чтобы своим топотом никого не разбудить. Единственным источником света в помещении была луна, что прибивалась из улицы и окна, падая на белую дверь одной из комнат. Сегодня она являлась в своём полным обличии, из-за чего за окном можно было отчётливо увидеть всю там, снаружи, местность. К нему он и подошёл, и, открыв на распашку, давая лёгкому ветру полететь в окно и коридор, колыша лисью шерсть, начал очень внимательно, чуть ли не пожирая взглядом, всматриваться на округу, и при этом ещё о чём-то думая и, даже можно так сказать, блаженна хватая холодный и свежий ночной воздух своим пылесосам, называемым "Носом".             «Казалось бы: почти ничего не меняется, сколько не гляди!.. Но всё равно как в первый... » — мельком пролетела в голове его мысль. Действительно: он по ночам настолько часто глядел в то окно, что вид из него знал наизусть, и, если бы он был художником, — хотя, признаться честно, рисовал Майлз неплохо — то непременно бы написал этот пейзаж во всех подробности и с невероятной точностью ко всем большим и маленьким деталям по памяти, не глядя на натуру. Но каждый раз, когда он в неё глядел, он не мог оторвать взгляда, позабыв про свои чувства нюха и слуха, оставляя только зрение, чтоб только и делать, как смотреть и думать. А тот пейзаж выглядел подобным образом: дом лиса и его семьи, располагающийся на высоком холме, который резко перетекал в низкую, хотя она и так низкая, но эта была особенно, низину. В ней, низине, стоял небольшой городишка, но достаточно великий, чтобы трёхэтажный белый университет, в котором имел честь наш Хайдин-Ту-Тейлз преподавать, не выбивался из общей картины, как, например, огроменная школьная бетонная коробка среди низеньких, деревянных домиков маленькой деревушки где-то в глуши, хотя, по правде говоря, густой, черный лес действительно окружал наш ныне упомянутый город до самого моря, и покрывая второй холм, такой же высокий, напротив того, на каком стоял дом лиса, на котором, к слову, ни росло ни единого дерева, только низкая, степная трава и пыльная, узенькая, дорога прям до большого населённого пункта. Казалось бы, почему местом проживание Майлз выбрал не какую-то там квартиру в доме поближе к работе, а загородный дом, от которого до университета надо было ехать по 15-ть минут на велосипеде? Все очень просто, хоть и может показаться не понятным, но всё же: он хотел огородится на некоторое время от городской суеты, то есть он хотел спокойствия, тишины, которые город, живущий и день, и ночь в постоянном, активнейшим движении, хоть и в таком небольшом, как тот. Превыше всех состояний души у мобианца или человека он ставил спокойствие и умиротворение, да и кроме этого была ещё одна причина, по которой Майлз живёт со своей семьёй отдельно от всех — этот дом ему предоставлялся по наследству от его дедушки, чьи родители, и родители родителей, и родители их родителей владели им уже как больше ста пятидесяти лет, то по сему дом, в коем находился за двадцать комнат, и естественно был построен по эстетике того времени, и мог запросто сгодиться за полноценный музей, даже несмотря на то, что многое из современной жизни перетекло в этот по-настоящему памятник старины. Возможно ( знать докладно автор уже не может ), он бы так всю ночь у окна и простоял, глядя в даль, если б он не пачул тихий, но слышный, девичий плач, исходящий из-за двери напротив.             Майлз недоумевающе повернулся, закрыв окно, и издав вопросительный звук "М?!", к той двери. Из щели исходил слабый, жёлтый свет.             Медленно,.чтоб его не заметили, профессор подкрался к двери, и приложил свое правое ухо к двери. Оттуда доносился тихий плач, можно сказать, рыданием маленькой девочки, что разбавляя небольшим хлюпаньем и сморканием во что-то.             — Рим? — проговорил еле слышно Майлз Хайдин-Ту-Тейлз, немного удивившись и заволновавшись. Он затем, не быстро, дрожащую руку поднося к алюминиевой ручке, с протяжным, медленным звуком потирания метала об метал, и скрипом двери, приоткрыл чуть-чуть её. От этого звуки плача немного притихли, но не закончились, продолжаясь с невеликими паузами.             Через маленький проем находилось небольшая, но и не маленькая комнатка с нежно-розовыми старыми обоими, справа был рабочий стол с шуфлядками, на котором находилась включённая лампа, напротив двери стояла кровать с широко выдвинутой деревянной спинкой и узористыми коврами как на стене, так и на полу.             У края кровати, свисши до полу крепко сжатые колени, сидела бежевая крольчиха восьми лет с кончиками длинных ушей коричневого цвета, в голубом платье, закрывая своими перчатконусными руками. Она плакала, смотря через слёзы и ладони на заходящего в какой Майлза. Её обнимал за плечи и прижимал к себе ещё один жёлтый лис лет семнадцати, с длинными волосами, собранных в конский хвост. На лице егоном отчётливо виднелось беспокойство за девочку на грустном и взволнованном чем-то лице. Хотя почему "чем-то"?! Взволнованном он был состоянию своей сводной сестры, крольчихи Рим.             — Все нормально. Это кто-то так шутит... Пожалуйста, успокойся, — проговаривал ей он, а затем лисенок, не меняя выражения лица своего, глянул жаловлива на Майлза через открытую тем брешь между проёмом и двери, будто прося его о помощи, хотя слово "будто" и являлось лишним.             Майлз же, смотря на своих детей, открыл дверь полностью и зашёл в комнату.             — Что такое? — спросил лис в чёрном шарфе, закрывая за собой, не отворачиваясь, — почему не спите?             Лисёнок, поглаживая нежно спину плачущей маленькой крольчихи, ответил обеспокоенно:             — Просто вечером, перед сном, как-то у нас зазвонил телефон, а она подняла трубку. Спросив кто это, ей ответили, по её словам, грозным и низким мужским голосом, что они знают где она живёт, что они придут ночью, и что они что-то сделают страшное с ней и нами. Что именно Рим не сказала. Её это испугало, поэтому попросила меня у неё побыть, поспать. Уже ночью ей приснился кошмар с тем страшным голосам. Резко проснувшись, она стала рыдать. Я проснулся и не понимал из-за чего, но попытался её немного успокоить, хотя бы чтоб никого не разбудить, но она ни в какую не может перестать плакать... Уже я и не знаю что делать...             Выслушав сына, Майлз посмотрел на свою приемную дочь, а затем обратно на того. Его лицо выражало грусть по ним, особенно по своей, хоть и не родной, но всё-таки дочке. Однако это никаким образом не показывала, даже не могло хотя бы на морщиночку показывать, всего того ливня, падающего на его поляну души, превращая ее в толстый слой грязи, в которой можно было запросто утонуть — но это только в переносном смысле. Да, может это показаться для некоторых откровением, но наш профессор был лис по натуре очень эмоциональный и чувствительный, хоть их он и сводил при других в минимум ( Отец просто всегда говорил, всеми известную и ненавистную фразу «Мужчины не плачут!», а также говорил: «Терпи, ты же мужчина!», хоть он и умер, когда лису было-то всего шесть лет, но у того всё равно от серьёзных, даже грозных, слов его очень и очень строгого отца остался несгладимый след в неокрепшей детской психике ).             Далее Майлз медленным шагом подошёл к крольчиха, перед этим сказав лисёнку: «Ник, иди спать.», но тот отказался, решив остаться с сестрой. Присев на корточки, Майлз легонько, с небольшой улыбкой и добротой в глазах своих, погладил девочку по головке, после чего не спеша отклонил ладонь крольчихи, давая себе доступ к её лицу, и затем вытер из-под век слезы. Крольчиха замерла, ожидая; что дальше будет делать ее отец.             — Почему грустишь, Рим? — можно сказать, пропел тот ей, легонько поглаживая мокрые от слез щёки.             — Я... Я... — мямлила через сопли маленькая девочка, — мне... меня...             — Ну-ну-ну-ну-ну, — успокаивал её он, — Я с тобой, никто тебя не обидит: попробуют, им Я покажу...             Рим посмотрела на лиса таким невинным взглядом, болит бы с надеждой на что-то.             — Честно-честно!             — Честно-честно.             И та резко обняла жёлтого лиса, ткнувшись в черный хвост отцовского шарфа, охватывая его руками как можно крепче. Майлз Хайдин-Ту-Тейлз сделал тоже самое, вдобавок немного застывая крольчиха своим перевязанным тремя верёвочками хвостом. К ним присоединился и Николай, сын, обнимая сестрицу со спины. Они в таком состоянии находились так долго, что и не заметили как уже заснули так, что дождь, начинающийся за окном, не мог никаким образом нарушить этого.             Тем временем за дверью на них смотрела жёлтая, длинноволосая беременная лисица в длинном, светло-вишневом платье с тремя нарисованными, темно-розовыми тюльпанами в области ниже левого колена, без рукавов. Она зашла в комнату, окинув с добродушной усмешкой своих детей и мужа, а потом укрыла их одеялом перед этим аккуратно положив на кровать, и затем ушла.             Таким образом они и пролежали да утра.             Дождь всё ещё лил там, на улице, за серыми обломками уже давно светило солнце, а Майлз всё также спал, уткнувшись лицом в одну подушку, а другую держа под мышкой. В комнате был в совершенном одиночестве. Через сон он слышал, как кто-то зашёл в покой, очень тихими шажками подошёл к кровати, и, по звукам, положил что-то рядом его головой. Затем в этом «что-то» прозвучал голос диктора: «Песню на стихи Хамелеона Эспио из цикла «Оды на различные темы на разных языках мира» исполняет музыкальный ансамбль «Big Chao Band» и хор «Западный островец», приятного прослушивания». И затем пошли громкий голос нескольких теноров со звуком джазового оркестра вперемешку с электрогитарой:

      — Ляля-ля-ля-ля-ля ля

Ляля-ля-ля-ля-ля ля,

Ляля-ля-ля-ля-ля ля!

Ходзіў вожык па полю,

Ходзіў вожык па полю,

Хо-одзіў вожык па полю.

Паглядваў на Афолю.

А Афоля дык казала:

«Адчапіся ж ад мяне,

Адчапіся ж ад мяне,

Адчапі-іся ж ад мяне!»

Аднак той не ўходзіў ад яе.

— Але ж я цябе кахаю,

Але ж я цябе кахаю,

А-але ж я цябе кахаю!

«Дык да сэрцу не ўспрымаю!»

Ляля-ля-ля-ля-ля ля,

Ляля-ля-ля-ля-ля ля,

Ляля-ля-ля-ля-ля ля.

— Дык чаму ж, дык чаму ж,

Дык чаму ж, дык чаму ж,

Дык чаму ж не кахаеш?

«Бо ня люба да цябе!»

Ды таўкнула ад сабе.

Ходзіў вожык па полю,

Ходзіў вожык па полю,

Хо-одзіў вожык па полю,

Ды не ўходзіў ад Афолі.

            Подняв через слабость дремоты свою руку, Майлз нащупал на кровати проигрыватель и выключил его где-то на середине песни продолжая наслаждаться спящим режимом. Но потом его кто-то стал торопливо трясти, говоря женским голосом: «Майлз. Майлз, дорогой, вставай, в университет пора». А тот лишь устало пробубнил, всё ещё прибывая в лежачем положении:             — Ма-а-ам, у нас пары отменили, дай поспать.             — Ты на работу опоздаешь!             И тут от слова «работа» и «опоздаешь» он резко открыл глаза, мгновенно встал, смотря на того, кто сидел рядом с ним. Это была та самая беременная лисица, его жена Нана.             Он спросил ее, какой ли сейчас час. Та показал ему на часы, висевшие на стене. Стрелки показывали, что до начала рабочего дня осталось где-то двадцать минут. Майлз, распаниковавшись, резко выбег из комнаты, помчался до своей спальни, где одел белый халат с дождевиком, буквально бросил в спешке все что нужно в чёрную сумку, закинул ее за плечо и выбежал на все фронта из дома на дождливую улицу. Затем оседлал свой красный велик и помчался по узкой, вязкой от воды тропинке, спускаясь по холму до города, выкладывая все свои силы на максимум, лишь бы успеть на работу.