В комнате, где говорят убийцы-роговицы и забываются тела

В комнате, полной сырых листов и поминальных слов; задушенных аскорбиновыми парами жуков, волчьей кожи лоскутов, гробов (давно раздробленных и сожранных термитной пастью), жалости, секретов и подкожных швов — накладывая их, казненные враги скрывали голодом морящие грехи, пока считали потолки по пальцам бьющие тупые молотки. Раз. Два. Три. Четыре. Здесь только стены, цифры и полы имеют власть. Здесь забывать и забываться будет всласть. *** Заклинаю! Пусть вымрут боль, неупокоенное тело, ожоги и стишочки — речевые штампы. *** — Я клянусь, если ты продолжишь вливать воск, перемешанный с трухой от тетрадных листов и бензином себе в уши, то последствия для мозга будут необратимыми. В комнате четыре окна, четыре прямых угла и четыре железные чашки. Десять горячих пальцев с ожогами третьей степени тяжести, сжимающих свечи, сгнивающие в полумраке, и еще десять — трущиеся друг об друга в скрытом волнении. — А что с ним станет? — сипят почерневшие от сажи губы. — Он обрастет лавандой и пропитается чернилами? Под рычания недовольной тишины по потеющим стенам и водянистому полу пробегаются крохотные (режущие губы и вдавливающие собственные крики в уши) лапы — воспоминания, которым строго-настрого запрещено появляться в комнате, в которой их никто не примет и не пожалеет, где от них пытаются избавиться. Они в ловушке — оглядывают развернувшуюся перед их мокрыми от безразличия глазами картину: четыре уродливые конечности, обтянутые израненной кожей; еще четыре — прекрасные внешне, но прогнившие где-то под сухожилиями; четыре пары нелепых глаз, одни красные и сухие, как прогоревшие древесные угли, другие — слепые, пенящиеся утихающим приступом бешенства и, совсем немного, страхом. Слепец морщится будто от спазмов: — Никак не могу вспомнить. Мне кажется, эти свечи — мои. И воск — мой. Значит ты вливаешь в свою прекрасную голову яд. Свечи горят. Свечи душат. Обгоревшие веки без ресниц подрагивают в предвкушении, чувствуют разлетающиеся по комнате ошметки памяти: — У нас, кажется, гости. Ты помнишь мое лицо? Из пятого угла раздается замученный писк. Секунда и две пары глаз понимают — они поймали тех, кому сегодня выжгут горло и кого распихают пылью по распухшим железным кружкам. — Будем жечь? — два расплавленных, турмалиновых под светом зажигалки глаза хихикают. Слепец игнорирует едва знакомый голос: — Будем обжигаться сами, — говорит не собеседнику, а своей дурной голове. Будем обжигаться сами. Раз за разом, пока воспаленная черепушка не расколется и не соберется обратно, избавившись от ненужных фрагментов костей, от стертой об наждачку памяти. Ох, бедняжки, бедняжки воспоминания! Выбрасывайте свечи, украденные, униженные и использованные кем-то коварнее ведьм. Не пейте из чужих глазниц, не жуйте оборванные рукава, не читайте пожелтевшие книги. Сгорайте сами, разъедайте стены, считайте спички и сдирайте две убийцы-роговицы. Турмалиновые глаза на мгновение обманчиво отражают потерянную жизнь: — Огоньки от фитилей не жгут мои пальцы. Это потому, что я волшебник? — десять пальцев медленно сминают свечи — веселятся, издеваются, чувствуют свое посмертное превосходство. — Скорее, ты просто забыл, что такое ожоги. Смешки. По комнате летают смешки. У ног кто-то ревет и плюется сажей. Воспоминания пускаются наутек, комнату разрывают восторженные крики, турмалин тухнет и крошится, чтобы вмиг воспылать пожаром: — Неправда! Неправда! Это ты забыл! Забыл! Ты разве не помнишь, что я мëртв? Лови их! Как же ты мог забыть? Лови! А я расскажу тебе историю про тело, которое ты так сильно ненавидел. Тело, которое горело. Тело, которое было сожжено десятью руками и убийцами-роговицами. Тело, у которого турмалиновые глаза и обгоревшие руки. Воспоминание, которое грязному, слепнущему чудовищу хотелось бы забыть. *** В комнате, где плачет кот — Кто-то воск напрасно льëт. — Жук.