Часть 1

Астрид выпускает в потолок струю сизого дыма. Приоткрытая форточка наполняет пустую квартиру ветром, он приносит сырость и шум дождя, шварканье шин с остановки. Астрид множит окурки, рассеянно глядя в окно на созвездия запруженных улиц и многоэтажки, между затяжками покусывает заусенец на безымянном. Мысли ползут неторопливо, словно подстраиваясь под стрелки часов. Что ж, наверное, не всегда она способна таранить любые преграды и деловито чеканить шаг, не отводя взгляда от невидимой точки прямо перед собой. Испятнавшие асфальт лужи отражают небесную серость, прежде чем ботинки пустят по ней рябь — не всегда Астрид удаётся тащить по лужам собственную наспех заштопанную тушу. Иногда она, как сейчас, съёживается у окна, давится странным чаем и, да, болеет. Смежает веки, и в её воспалённом сознании рождается парусник. Море, рассвет, крики чаек, сладость апельсинов и облака. Не такие, как сейчас — грузные, цвета мокрого асфальта. Они редкие, пушистые и излучающие розовость, словно румянец на её простуженном лице. Гербарий времён школьного спортзала, пахнущего краской, и ещё не запылённых медалей. Коробка с лекарствами, кассеты, новогодние открытки, журнал на тумбочке, глобус, смятый билет — всё в её крошечной квартире пропитано сонливым одиночеством. Астрид впервые в жизни некому позвонить. И не хочется, наверное, тоже впервые. Стрелки часов отмеряют два часа ночи, когда звонок в дверь выдирает Астрид из лихорадочного транса. Она поднимает босые пятки над полом, чтобы заглянуть в глазок, и видит ту, кого меньше всего ожидала увидеть. Щелкает дверной замок. — Громгильда!.. — собственный голос кажется чужим от долгого бездействия. — Что ты здесь… — Пришла удостовериться, что ты не закурилась до смерти, — ответила женщина, придирчиво осматривая Хофферсон с головы до ног. — Видок у тебя паршивый. Как себя чувствуешь? — Э-э, всё в порядке, — бормочет та, копаясь в шкафу в поисках тапочек. — Знаешь, оставлять детей одних и мчать сюда через полгорода… тебе не стоило, правда. — Не беспокойся, они с отцом до конца недели, — отмахивается нежданная гостья, влезая в предложенные наконец тапки. — Ты опять босиком. Я для чего тебя снабжаю шерстяными носками?! Астрид закатывает глаза и, упершись плечом в дверцу шкафа, скрещивает руки на груди. Голова идёт кругом, ей хочется рухнуть обратно в кресло грудой мозолей, очерченных вен и ломящих костей. — Сдала детей бывшему, и теперь тебе некому вытереть сопли? — фыркает девушка, некстати шмыгнув носом. За окном темно: не видно людных улиц, скользких дорог и многоэтажек — только отражения полудохлого света люстры, дрянных обоев и их сгорбленных фигур за кухонным столом. Громгильда дёргает уголком губ и пожимает плечами, обнимая мозолистыми ладонями кружку с чаем. — Можно и так сказать… Сколько? — она кивает на градусник, торчащий из-за ворота футболки Астрид. Той самой футболки, в которой блондинка меньше всего хотела предстать перед кем-либо. — Тридцать семь и восемь, — она утомлённо потирает брови, облокотившись на стол. — Чёрт. Форточка закрыта. Пепельница вытряхнута. Пустые кружки составлены в раковину. С приходом Громгильды в квартире стало гораздо уютнее. Не то, чтобы Астрид полегчало от этого, совсем наоборот — стыд заставляет её плотно сжимать челюсти. — Выпей жаропонижающее и ложись спать. Взгляд Громгильды не теряет всегдашней невозмутимости, только на этот раз в нём прослеживается почти материнская озабоченность. Или это свет люстры отражается в глазах?.. Простуда победила гордость. В постели холодно и неуютно. С кухни доносятся шум воды и бряцание керамических кружек. Сворачиваясь лихорадочным комком, Астрид лениво думает о том, что Громгильда, наверное, в каком-то смысле пытается заменить родительскую фигуру — знает, что Астрид впервые живёт одна, в совершенно чужом городе. Жалеет её, что ли?.. У Астрид заботливая и любящая семья. Наверное, это редкость. Правда, им достаточно скоро пришлось привыкнуть, что дочь со всем прекрасно справляется сама. Громгильда, конечно, об этом не догадывается — ведёт себя так, будто её, Астрид, выбросили из изнеженного и безоблачного Бёрка в тёмные дворы, маршрутки и бесконечные траншеи. Впрочем, проваливаясь в тревожную дремоту, Астрид ловит себя на мысли, что, наверное, так и есть.