Любовь из будущего и прошлого

— Это что? — Вертер поднял взгляд от записей в журнале и изучил белую кружевную массу, которую принёс профессор Гоги. Тот развернул и показал роботу пышное платье. Верх был расшит каплями жемчуга, посередине красовался молочного цвета атласный бант, а подол состоял из такого количества складок, что, казалось, если выпрямить его, то можно использовать в качестве среднего размера скатерти. — Свадебное платье мадемуазель де Полиньяк, — профессор плавно взмахнул им, и юбка взметнулась, как от движений вальса. — Печально, что мне пришлось покинуть невесту так скоро… Всё равно она болела чахоткой и должна была умереть через две недели после нашей свадьбы. Зато мне достался этот трофей. — …ма-де-ма-у-зель де По-линь-як, — тем временем записал Вертер, а затем вновь спросил: — Ваша жена, профессор Гоги, была не против этой свадьбы? — Что ты, это же брак по работе! — вновь сложив платье, махнул рукой тот. — Никакой формальной силы он не имеет. Я пишу объёмное исследование на тему французского дворянства восемнадцатого века, и без настолько личного погружения в материал оно бы просто не имело ценности. — Значит, вы женились не по любви, — мрачно заключил Вертер, перелистывая страницу журнала. — К чему эта строгость, друг мой? Ради науки мы идём и не на такие жертвы, — профессор призадумался, а затем удручённо вздохнул: — Хотя, пожалуй, Изабель и вправду не любила меня, хотя вела себя очень учтиво. Я пытался ей понравиться, чтобы хоть немного скрасить последние месяцы жизни, но, кажется, она чувствовала неискренность моих чувств. Тяжко, Вертер, знать будущее обречённых. — Если бы вы были искренни, вы бы взяли её с собой? — вдруг спросил робот и поднял испытующий взгляд на профессора. — Спасли бы её от объятий смерти? — Ну слушай, как ты заговорил… — чуть стушевался профессор, но затем подобрался и строго ответил: — Глупости заговорил, Вертер. Я люблю свою жену, а ещё больше я люблю свою работу и чту рабочую этику. Согласно ей мы не можем менять ход истории и уж тем более своевольно извлекать исторические артефакты — что уж говорить о том, чтобы в исторический артефакт влюбиться. Ты же робот, а говоришь такую романтическую ерунду. — Именно поэтому этот век так бездуховен, — пробурчал Вертер, забирая платье у профессора Гоги и удаляясь в архив. Приближалось двадцать второе столетие, и ценности людей давно сместились из плоскости чувств в плоскость познания. Отважные пилоты космических кораблей, пытливые учёные и талантливые инженеры — они с таким жаром отдавались своему делу, что давно позабыли о любви. А, вспоминая, сходились с такими же прагматичными женщинами, грезящими не о подвенечном платье, а о совместных прогулках по марсианским полям. Безусловно, где-то до сих пор жили художники и поэты, вот только и до них дотянулась беспощадная рука прогресса — и в своих творениях они воспевали новейшие достижения науки и подвиги исследователей космоса. Вертер был сыном прогресса, однако со свойственным лишь роботам упорством отрицал свою принадлежность миру, где умерла романтика. Не романтика покорителей звёздных систем, а та самая, о которой писали ныне забытые менестрели средних веков или эпохи просвещения. Впервые о любви он узнал из едва сохранившихся рукописей, которые пачками складировались в архивах института. О любви, которая мучает сердце и не даёт спать по ночам. Любви нежной и почти священной, о которой и говорить-то нельзя, а если приходится — то только полушёпотом при неясном свете лампы. Любви, которая то греет заледеневшее от тоски и одиночества сердце, а то испепеляет его дотла. Любви, которая требует постоянных жертв и не обещает достойной награды в ответ — уделом любящего будет лишь мимолётный взгляд, вскользь брошенное слово или случайная встреча. Любви, которая жива осталась лишь в поэмах давно умерших романтиков. И Вертер любил так же, как эти романтики. Он не задумывался даже, какое у них с Полиной может быть будущее. Немало было известно историй о браках между роботами и людьми, но Вертеру подобные мысли казались попросту оскорбительными. Вместо планов и расчётов, которые так обожали люди двадцать первого века, он, застрявший веке в восемнадцатом, довольствовался редкими мгновениями настоящего.