первая и единственная часть

Просто всё не могло быть слишком хорошо. Просто Юля ушла, отстукивая каблуками о скользкий паркет. Просто последняя капля стала последней в прямом смысле слова. Юля напоследок отпила из опустевшей с той минуты бутылки своего любимого вина, оставив на дне Игорю самую малость, поправила укладку, сверкнула на него поразительно гордым взглядом и, подхватив чемодан за ручку, вышла из квартиры, выкатив его следом. В последний раз. * * * Просто Игорь не родился для счастливой и беспечной жизни, видимо. Вся маломальская беспечность, которой едва можно было считать то время, в которое он рос и которое его окружало вместе со страшными беспорядками на улицах, закончилась, когда закончилось его счастливое детство. Когда он в последний раз посмотрел отцу в глаза, прощаясь с ним навсегда. Две недели назад он впервые посмотрел в глаза Юли Пчёлкиной в последний раз. Удивительная закономерность. Теперь закончилась его счастливая жизнь намбер ту. Математикой Игорь не увлекался, больше шахматами — в детстве, и преступностью — с тех самых пор. Однако, с тех пор, как Юля ушла, он считал не недели, а секунды. Разумеется, не отсчитывая одну за другой в уме. Но в этом и не было необходимости. Они тянулись и без того вяло и не спешили запомниться Игорю чем-то значимым и не спешили уходить, хотя раньше, когда Юля Пчёлкина была тут, они пролетали с бешеной скоростью. Как-то она умудрялась разукрашивать его жизнь, и, как выяснилось, до сей поры, когда ему вновь пришлось познать всепоглощающее одиночество, он этого не понимал. Вернее, прекрасно понимал. Но не придавал такого катастрофического значения. Юля готовила оладьи на молоке, которое не успевало закиснуть, потому что умелые ручки быстрее расправлялись с продуктами, чем они могли бы залежаться и беспощадно пропасть в недрах Игоревого холодильника. Юля ходила по утрам сонная и помятая (оно и понятно), с натянутой на лоб маской для сна, над которой Игорь всегда смеялся , и в растянутой белой майке, которую можно было счесть за тунику. Она была ненакрашенная, неидеальная — как она думала, — но для Игоря в этот момент просыпался весь его мир. И начинал стряпать. Нет. Вершить кулинарные изыски. По-другому её оладьи никак нельзя было назвать. Юля расположилась на столе, смешно свесив ноги, задрав маску ещё выше, приводя волосы в безутешный беспорядок. Игорь коснулся кончиком носа её, и её губы оказались в нужной близости, которой ему сейчас так не хватало. Её руки обхватили его шею. Ещё секунда — и они сольются в вечном блаженстве, которое именно таким казалось тому, кто сейчас отчаянно тоскует по её рукам. — Знаешь, а ты неплохо готовишь... — шепнул он ей на ушко, сладко щекоча. Она в ответ коснулась пальцами его небритой щеки, слегка проводя тонкими ноготками по отросшей щетине. Её любимый небритый Игорёк. Утренний, сонный, мечтательный. — М, только неплохо? Этот стол повидал на ту пору многое... Вот и сейчас содрогался, стараясь выдержать на своей поверхности утехи двух горячо влюблённых, растворившихся друг в друге и забывших, что обоим уже пора на работу. Всё подождёт. Пока эта кухня — в их распоряжении. — Игорёк, ты меня почаще на этот стол «завтракать зови». — а ведь изначально он её усадил, чтобы она не сбежала от него в свой «супер-интересный» день, который вот-вот должен был начаться, если бы не его сильные руки, остановившие Пчёлкину на полпути. Он «поправил» ей прядь, заправляя за ухо, но, на самом деле, только разлохмачивая её ещё больше, а сам нехотя собирался с мыслями, что надо бы действительно отпустить её и самому идти в ванную, но как же она была привлекательна сквозь эти солнечные лучи, заливающие пространство комнаты и путающиеся в алых прядах... — А то в спальне у тебя уже ассоциация с концом рабочего дня и полной нехваткой сил. — улыбнулась она, помогая ему застегнуть ремень на джинсах, в которые он уже успел залезть с утра, спеша в участок. Но как можно спешить, когда тут Пчёлкина?.. — Ну почему же «полной»? Сегодня приду, глядишь, продолжим. Юля звонко рассмеялась, растормошив Игореву причёску, вернее, то подобие, что осталось после сна, а теперь, после её манипуляций — и подавно. Юля любила его таким: небрежным, немного — или много — смешным, родным и настоящим. В её жизни было не так много людей, которые дарили ей ощущение дома и спокойствия. Несмотря на то, что само по себе слово «спокойствие» с его службой малым образом ассоциируется. Но Юля приняла все недостатки в нём, даже если этот недостаток — решающий, и Игорь весь состоит из него: рвение к работе. Юля бы поняла, если бы он женился на ней. Хоть и делит постель с любимой девушкой. Но она не знает — и уже не узнает, — что он выбрал ей в салоне кольцо. Красивое, пусть без изысков. То, на которое хватает зарплаты майора. И на остатки можно будет пельменей купить. Хотя, зачем покупать, если дядя Федя с тётей Леной сами сделают и на выходных передадут. Так и не началась их счастливая семейная жизнь. Игорь с грустью смотрит на их фотографию, сделанную после того, как оба вымазались в краске, затеяв «глобальный» ремонт в квартире. Та стена так и осталась недокрашена, а у её подножья валялись неизрасходованные материалы, которыми они предпочли не воспользоваться, чтобы, всё же, сохранить квартиру в первозданном виде. Их заливистый смех заполнил пространство всего помещения, которым Игорь очень дорожил, хоть и согласился в порыве чувств на «перемены» и «смену эпохи» в своей берлоге. Юля, что называется, в моменте поняла, что «это всё не то», и велела Игорю бросить кисточку, а что было потом — нетрудно догадаться. Теперь у Игоря есть ещё одна возможность смотреть на них, из прошлого, и уничтожать себя за то, что это не настоящее. А в настоящем ремонт кажется не такой уж и плохой идеей, чтобы теперь окончательно всё вычеркнуть из памяти, но взгляд, брошенный на ту стену — у остатков которой, не испорченных краской, они целовались, — невольно отводится куда-то в сторону, говоря об обратном в сердце тоскующего и изнывающего, приходящего домой и падающего без сил Игоря. Не удосуживающегося элементарно расстелить диван. О-ди-но-чес-тво. Игорь быстро успевает выучить это слово, когда один варит себе кофе при помощи Юлиной кофеварки, один скребёт по лицу лезвием бритвы, подаренной Юлей на двадцать третье февраля, сбривая отросшую растительность, которой отныне не придавал значения, ведь она больше не говорит: «фу, Игорь, какой ты колючий» — конечно же, в шутку, обожая трогать его и тереться об него именно такого. Игорь быстро понимает. И не понимает, как он раньше с этим жил. Вот так. Один на один с собой. Убийственно. Самоубийственно. Да, к нему пару раз на неделе заходил Дубин. Надо же, всего-то четыре раза. Дубин старательно делал вид, что у Грома всё в порядке, приходил разбирать новое дело на двоих, приносил шаурму шаверму... У Дубина на лице всё написано. Как же противно от самого себя. Игорь уже в который раз отворачивается от своего отражения в зеркале, но оно его предательски настигает. Такая штука, зеркало — висит себе, никого не трогает, а жизнь отравляет по крупице, того не ожидая. Игорь перестал есть. Не то чтобы он и раньше питался чем-то, кроме свежей крови своих жертв. Работа такая. Чёрта с два, не работа — а желание заглушить в себе всю пустоту, заполнить её жаждой правосудия доказать что-то самому себе. Всего себя спустить на благо общественности и служению государственному делу. Этот город убийц, город шлюх и воров Существует, покуда мы верим в него Прав был Фёдор Иванович: нет никого важнее и роднее близких людей. Когда они рядом, за спиной вырастают крылья. Когда они уходят, ты заново пытаешься научиться летать, но, почему-то, с очередным падением только проклинаешь всё и вся, желая послать этот мир куда подальше. Стоя под холодным дождём, Игорь в который раз понимает, насколько ошибся тогда, позволив ей уйти. С тех пор он существует как привидение в собственной жизни. Машинально ходит на работу, машинально заполняет бумаги, удивительно, даже не споря с начальством. «Хоть какая-то теперь от меня польза» — смеясь, думает он. Любимый ларёк с шавермой работает круглосуточно. Но Игорь бы сейчас завернулся в тёплое одеяло, вдохнул Юлин запах и насытился бы вечером, проведённым в совместном лежании на кровати под умиротворяющее сопение друг друга. А с утра они бы пожарили яичницу. Жаль, что Юлины яркие локоны, переливающиеся на свету, теперь только в сонных воспоминаниях, а прикосновения к её бёдрам — фантом, лишивший его сна. Замкнутый круг, похоже. А откроем глаза — и его уже нет И мы снова стоим у начала веков * * * — Знаешь, нам лучше не быть вместе. Эти слова эхом звучат у него в ушах с того дня. С того дня всё стало напоминать какой-то затянувшийся кошмар. А он всего лишь хотел сделать её своей женой. Просыпаться с ней по утрам и засыпать как законный супруг. Сделать самой счастливой. Не отдать никому. Больше никому. Предложить руку и сердце. Как мало этого оказалось для того, чтобы она не уходила и осталась дальше радовать его в стенах этой треклятой квартиры. Да, Юля была права. Ремонт всё-таки нужен. Но не такой ценой. Игорь всё-таки докупил краски и замалевал остатки стены, на которую им не хватило цели и энтузиазма. Чтобы удалить ненужные воспоминания. Правда, потом, посреди ночи, встал и пялился на результат своих трудов, думая, чем бы теперь её отодрать, чёрт подери, чтобы вернуться к тем воспоминаниям. Слишком хорошо звучал на старом магнитофоне давно забытый, но не в сердце Игоря, «Летний дождь» Талькова, приводящий душу в нужное сознание и бередящий неизлечимые раны. «Память уже не жалит, мысли не бьют по рукам...» — Игорь бы так не сказал, но всё равно продолжал слушать. «Я тебя провожаю к другим берегам» — а вот с этим Игорь готов был поспорить не на жизнь, а на смерть. Вдруг сейчас откроется дверь, и войдёт она: мокрая и озябшая от порывов ветра. Он сожмёт её в объятиях и больше никогда не отпустит. «Ты — перелётная птица, счастье ищешь в пути... Приходишь, чтобы проститься и снова уйти» «Пожалуй, надо выкрутить громкость ещё немного» — думает Игорь и погружается в воспоминания под успокаивающие нотки Талькова. Матерь богов, мы гуляли весь день Под мелким дождём. Твои мокрые джинсы... Юля прижималась к нему так, как будто он для неё — целый мир. Они вместе засыпали под скрипы телевизора, и это — лучший вечер. После он относил её в спальню и сам ложился рядом, обнимая. Они смеялись, мирно расположившись на полу в его квартирке, у окна: она кидалась в него чем-то, а потом, оседлав его, принимала его любовь и восхищение ею. Они вместе гуляли по Питерским улицам поздно вечером. Игорь смешно шутил, надевал на Юлю свою кепку , а она — больше для проформы — сопротивлялась, боясь испортить укладку, и так размотавшуюся от порывов ветра. Игорю снится, что он находит под пыльной раковиной тест на беременность, положительный, и в этот вечер ему как никогда до этого не хотелось жить. Потом он просыпается, сжавшийся в бессильный комок на диване, и понимает, что это сон. Но легче не стало. Ни-хе-ра. Игорь сидит, опустошённый, глядя на своего отца — который когда-то давал ему совет найти девушку (не отставая в этом вопросе от дяди Феди), вернее, удержать. А сейчас смотрит на него в ответ, как в тот день, когда Игорю в очередной раз приспичило с ним «поговорить». Только рядом с ним сидит, почему-то, Юля и (не)одобрительно кивает головой. А потом тянет руку к нему, пальцами зарывается в волосы, чешет макушку, улыбается... Снова. И опять кивает, мол: правильно отец говорит. «Потерял ты меня». Игорь нависает над Юлей, опрокидывая её на стол, не заботясь о том, что там стоит. Он упивается её сладостью, гладит её, хочет целовать, обладать. Они соединяются в одно целое, и ничто не может этому помешать. Игорь переводит взгляд в большое окно, наслаждаясь Питером и воздухом, идущим из форточки. Ему хреново, но он справится. Ради них. Чтобы отец, глядя сверху, не думал, какой он кретин, а Юля, где-то там, на другом конце города, думала, что у него непременно всё хорошо. Пусть они не догадываются, что так проходит каждое его утро (а иногда — и вечер). ...комком лежат на полу Так возьмёмся скорее за дело! Магнитофон продолжал проигрывать Талькова. Игорь пришёл с работы, и единственное, что его успокаивало — это старая-добрая музыка. Юля иногда говорила, что он — дед, но Гром своим предпочтениям не изменял. Как можно изменить, если он однолюб? И если музыка хорошая. «Ну а сейчас ты не слышишь, и тебя не вернёшь» — а вот это была правда. * * * Юля появляется у него на пороге, как в той сумасшедшей мечте. Игорь совсем не верит. Только она в пять раз грустнее и отчаяннее. В ней нет уверенности — только страх. При этом Юля сама по себе не являлась синонимом слова «страх». Она была его полной противоположностью. Однако, сейчас это каким-то образом по-другому работало. На Юле — старая потрёпанная куртка, чем-то похожая на Громовскую, только выцветшая, бледно-серая. Когда-то, видимо, бывшая чёрной. Волосы собраны в неловкий хвостик сзади, а на ногах — любимые кеды, которые стали любимыми с момента ухода от Грома. Потёртые и заношенные. Под курткой — незначительная тонкая футболка с какой-то нелепой надписью: вроде той, которую она раньше носила, «редакция требует крови». В которой появилась на пороге своей квартиры в тот раз, когда он принёс ей новый телефон, впервые признав свою вину за долгое время. Перед кем-то и перед ней. Вид замученный и усталый. Джинсы — тонкие, не по погоде, с подкатанными штанинами. — Привет. Игорь тяжело и часто моргает, запоминая каждой клеточкой то, как выглядит его Юля, чтобы ни в коем случае не забыть. Вдруг она снова уйдёт. Наверняка. Этого он не переживёт, но хотя бы в памяти отпечатается точная картинка, детальный образ, проработанный до мелочей. День, когда он остался один, когда она ушла, был для него не столь ясным, а, скорее, наоборот. Бледные волосы, красные глаза, до жути печальные и будто бы больные, с горечью и плещущимся безумным океаном в уставших зрачках... одежда, будто девушка внезапно стала одеваться на барахолке. Игорь ничего не имел против, но ему внезапно стало очень жаль его Юлю. Даже больше, чем себя всё это время. Наверное, это была любовь. Всё ещё. От прежней Юли осталась только порядком сошедшая краска на волосах, которую давно не обновляли, теперь больше напоминающая рыжий цвет, нежели прежний ярко-красный. Сами волосы отросли чуть ниже плеч, и теперь, чтобы их носить, нужно было подравнять длину, но Юлю это не смущало, и ей было не до этого. Зато в хвостик было удобно завязывать. Игорь, слава Богу, не знал, что она курила. С каждой затяжкой проклиная себя за тот злополучный уход. Сил — и смелости, коей Юля уступала место в своей новой, непреуспевающей жизни — вернуться не было, и ей оставалось только нести верность этой пагубной привычке. У Игоря отец курил, но ему самому, к счастью, пристрастие не передалось. Игорь методично убивал себя день за днём другими, более изощрёнными способами: заглядыванием в потолок в попытках найти там что-то, внушающее надежду на светлое будущее, которая не появлялась ни на миг. Заполнением отчётности в участке и прогулками до позднего вечера. Пока однажды в подворотне не наткнулся на типов, из-за которых вернулся домой с побитой щекой, прихрамывающим на ногу. Чем сегодня и славился в обществе вернувшейся Юли. На ней практически не было косметики: только корректор, неаккуратно нанесённый на синяки под глазами (что, в общем-то, не помогало), и бледная помада выдавали в ней принадлежность к прекрасному полу. Игорь, небритый — и будто бы пьяный, но, на самом деле, таким он был всегда, сказывался его сбитый режим, — также предстал перед ней «во всей красе». В мятой футболке и старых домашних штанах. Он давно не заботился о том, как выглядел. Ещё до того, как остался один. Игорь не верил своим глазам. Он больше, чем сто один раз представлял себе эту сцену в коридоре, но сейчас, когда он стоял перед ней с очередными шрамами, наполовину хромой и задавленный собственными переживаниями и одиночеством, поглотившим сполна, совершенно не был готов к происходящему и не понимал, что ему делать. — Юля?.. — он не смог больше ничего сказать, предоставив это право ей. Однако, и она — в противовес себе в прошлом — не нашлась толком, чем оправдать себя и своё появление на пороге. — Я подумала... Он, кстати, дверь опять не закрыл. Дурацкая привычка. Но, может, и хорошо. Глядишь, закрыл бы — он бы не решился её сам пустить. Слишком долго думал бы. И сошёл с ума. И она — стоя по ту сторону двери. Но она уже здесь. — Прости меня. — сказала Юля, явно прерывая свою предыдущую фразу, чтобы сказать нечто более важное. А может, извинение и было её целью. Но Игорь слишком её любил, чтобы считать виноватой. Хоть чуть-чуть. Игорь не знал, что ответить, чтобы не разрушить хрупкую атмосферу образовавшейся недосказанности. — Твои вещи всё ещё у меня. Заберёшь? Как же она скучала по этому хриплому голосу. По Игорю, который готовил завтрак. По Игорю, который ругал её каждый раз, когда она выходила на улицу без куртки. Теперь всё, что у неё осталось — это потрёпанная куртка, давно истерзанная временем, доставшаяся ей от отца, вернее, найденная ей в шкафу и бесстыдно украденная ещё в подростковом возрасте. Юле всегда нравились мужчины, которые носили нечто подобное и были достойными представителями сильного пола. Игорь, сумевший облечь её в свои объятия, не выпускающий никуда за пределы своей застарелой квартирки, которая пережила развал СССР и его душевную травму (вернее, две: она не знала, вернее, догадывалась, но боялась себе об этом напоминать, что вторая случилась после её ухода), стал чем-то невероятным, чего она никак от себя не ожидала. Она ведь правда хотела уйти насовсем. Но не смогла без его аромата. Без его одеколона и родного запаха. Без их ежедневных ритуалов. Без уже привычной рутины. Без смысла своей жизни. По правде, он не верил, что она пришла остаться. Слишком сильно опять въелась под кожу привычка — хотя, скорее, вынужденная необходимость — спать одному и не пользоваться дверью в туалет. И, хотя он видел то, с чем она пришла к нему, что касалось и сумок, и зарёванного лица, ему по-прежнему не верилось. Так не могло быть. — Не надо. Пусть они останутся у тебя. — она осторожно посмотрела на него, умоляюще прося. Он знал, чего она просит. Но не мог себе простить, что до этого дошло. Паралич слов и телодвижений опять настиг его в неподходящую минуту. — Игорь, я... «Можно я... тоже?» — рождается вопрос, так и не озвученный полураскрытыми губами. Слишком тихо. Слишком интимно. Слишком неправдоподобно. — Я кипяток заварил. Будешь? Юля неверяще улыбается. Совсем краешком губ. Касается несмело его ссадины, переросшей в нечто большее и, судя по его реакции, болезненное. — Опять? — без упрёка, но уже более уверенно спрашивает она, чувствуя себя вновь полноправной хозяйкой на его территории. Будто не зная, что да. Опять. Такова её судьба. Их. — Мгм. Нарвался на приключения. — кивает он. Так обычно говорила сама Пчёлкина, когда видела что-то подобное. — Видимо, была необходимость заткнуть душевную боль телесной. — Игорь... — Не надо, Юль. Пожалуйста. Ещё одного «серьёзного разговора» я не перенесу. — Игорь, нам надо серьёзно поговорить. — Что случилось, Юль? И после этого дверь захлопнулась, чей скрип по сей день стоит в ушах. — Я не собиралась. Можно я... останусь? Юля долго плакала, навзрыд. Он — её долго успокаивал. Как никогда раньше. Она всегда была сильная. Все свои слёзы — если они были — прятала глубоко, так, чтобы никто не догадался, что с ней сейчас происходит, в том числе — и он. Он часто обижался на неё за это, а сейчас всё стало на свои места. — Всё, всё, Юлёк, тише... Юлина куртка оказывается на полу, как и остальная одежда и прочие атрибуты, мешающие воссоединению, а именно: вещи, которые Гром нёс на кухню, по мелочи, пока не зацепился взглядом за её силуэт и не увидел одиноко стоящей у двери. Они покатились на пол. Губы сомкнулись быстрее, чем оба успели это понять. Лечение происходит быстрее, если в нём участвуют оба. Потом им предстоит ещё многое обсудить после того, как, оказавшись в одной постели, они решат всё радикально, с присущими обоим страстью и рвением, но сейчас кипяток уже оставался невостребованным в тени кухни. Мы в который уж раз создаём этот мир, Ищем вновь имена для зверей и цветов Юля прижимается к нему, льнёт, как домашняя кошка. Игорь обнимает её так крепко, как только может. В этом — его дом, его вера, надежда и любовь. Кухня позже приняла их в свои объятия. Юля, сидя в растянутой майке, смотрела на Грома — всё таким же, но уже совсем иным взглядом, а он не мог налюбоваться на неё и принять тот факт, что она здесь. Ему казалось, что он и впрямь сумасшедший. — Игорь, я стала совершенно невыносима. — признаётся Юля. — Я курю по три сигареты в день. Игорь поводит бровью, неверяще глядя на Юлю. Его Юлю, которая всегда была за здоровый образ жизни. Ну, разве что, если это не касалось пиццы, заказанной внезапно в три часа ночи, чтобы перекусить, потому что в Игоревом холодильнике мышь повесилась. Это всем известно. Кивая по-Громовски, Игорь, зачем-то сжимая Юлины пальцы, не скрывая того, что боится снова её потерять и заполучить в таком виде (издёрганной и с синяками), понимает, что это — сейчас не главное. Если надо, он отучит её, а пока будет бегать в ларёк за сигаретами, собственноручно добывая для неё новую порцию никотина. Игорь зависим от неё, чертовски. Это нездорово. Он признаёт. — А ещё столько всего произошло за этот месяц... Я поменяла гардероб, выбросила многие старые вещи, кроме этой майки, — усмехнулась она, — попробовала сделать перестановку в квартире, ничего не вышло. — отвела взгляд к окну. Перестановки и в целом любые порывы к ремонту в её стиле, как выяснилось. — Ещё я сделала три теста на беременность, потому что у меня была задержка. Но выяснилось, что я просто перенервничала. Но мне нужно было как-то заполнить душевную пустоту, и я... — она засмеялась. Так звонко, как умела. Сквозь слёзы. — Я подумала... Игорю показалось, что его мир возвращается. По частям, но воскресает. Она практически повторяет его фразу, сказанную там, в прихожей, в неосторожности, при робком контакте. — И я часто думала о том, как по-идиотски я тогда поступила. Игорь, прости меня. Я не хочу выяснять отношения. Я просто хочу быть рядом. Если ты позволишь. Если ты дашь мне этот шанс. Я правда многое поняла. — на этот раз она положила руку на его тёплые пальцы. Игорь тотчас же накрыл тонкую ладонь своей. Её фирменный взгляд, смотрящий в самую душу. Как она так умела? Разбудить им всё, давно спавшее. И снова живы те дни, в которых она беспечно улыбалась ему, радуясь на этой кухне их совместному пребыванию и приготовлению завтрака. Сердце замирает, затем колотится с бешеной скоростью. «Многое? Ну ты дурочка у меня, Юлька» — Игорь? Ну не молчи, пожалуйста. — Я слушаю, Юль. Внимательно. Знаешь, я за твоё отсутствие даже разучился разговаривать толком. — теперь поведал он ей. — Ну, только сам с собой. И с магнитофоном. Вот какая штука. — улыбается. — Я научу. Скажи, что ты простишь мне мою дурость. Скажи, что у нас всё будет хорошо. — Всё будет хорошо. — произнёс Игорь той хрипотцой, которой ей весь этот месяц не хватало. Словно эта интонация и этот хрип уже въелись ей под кожу, и отныне она не представляла, как будет строить свою дальнейшую жизнь без до того родного, обволакивающего, сводящего с ума до безумия голоса мужчины, который стал для неё без преувеличения всем. — Пойдём в постель. — неожиданно попросил он. Сидеть под окном уже было весьма прохладно. Да и перемирие стоило отработать ещё некоторое количество раз, для закрепления. Хотя и казалось, что это — всё ещё сон, и он сейчас проснётся на своём диване совсем один. Подует этот же холодный ветер, форточка заскрипит, но это будет без неё. Так бывает: без определённого человека в нашей жизни всё переживается гораздо острее, гораздо больнее созерцать непроглядную бездну уничтожающей с каждым днём, заполняющей всё собой пустоты. Без неё всё становилось не так. Теряло обаяние и цвет. Цвет её ярких волос и цвет радости, исходящей от неё. Но первое время придётся постараться, чтобы он сам к ней вернулся. Она стала на себя не похожа. И это — перспектива, которая грозила им обоим (скрупулёзное старание), если они хотят вернуть свою не бессмысленную реальность, обретающую более очевидную, красочную палитру в присутствии друг друга. — Курить охота. — Ничего, отучим. — тем же грудным голосом отвечает Игорь, севшим ещё больше с тех пор, как... Нет, больше на это не распространяется его память. — Пошли. Надо ли говорить, что Юля снова поверила в его оживляющую способность, как в тот день, в который Игорь на очередной крыше сделал ей официальное предложение встречаться. Так бесконечно окрылена происходящим Юля не была никогда. Гром был лучшим мужчиной, что она успела понять, но что не смогла оценить в тот, расставивший все точки над i, коварный вечер, когда позволила себе уйти и оставить его одного. За окном рассеялись тучи, и в права вновь вступило рыжее солнце, окрасившее город. Игорь вновь увидел в Юлиных волосах отблески хоть уже и закатного, но светила, и решил, что ему такой цвет Юлиных волос — не обновлённый — даже больше нравится. И ещё он решил, что кольцо, вложенное в карман старых джинс, закинутых в самый дальний угол комнаты, придётся непременно доставать. Причём как можно скорее. Хотя, куда теперь торопиться? Несмотря ни на что побеждает любовь Так забьём и закурим, матерь богов! — И давай больше не касаться того дня, если у нас получится. — Ну... не касаться не обещаю. Нам ещё с тобой перемирие отрабатывать. * * * На кухне стоял запах горелой яичницы, которую пришлось выбрасывать. Как они докатились до такого? Немногим ранее... — Учти, Игорь, мы с тобой только начинаем жить, а уже не можем достигнуть компромисса. — пока Юля возилась на кухне, увлечённая попыткой приготовить подобие яичницы, Игорь делал вид, что слушал, а, на самом деле, только любовался тем, какая она красивая. Длинные высветленные волосы струились по плечам. Она быстро собрала их в хвостик сзади, но непослушная чёлка у лица осталась мешать. За это время они прилично отросли, и девушка не собиралась их подстригать. Только раз в два месяца ходила подравнивать кончики. Рыжий цвет тоже решено было отпустить, и, вместе с замужеством, Юля попрощалась со своим былым дерзким имиджем. Но не в угоду стереотипам, а в своих личных интересах: она давно не видела себя такой, и то отражение, которое смотрело на неё в зеркале с некоторых пор, нравилось ей в чём-то даже больше. Она чувствовала себя женственной и красивой, но уже в другом проявлении. Хотя тот период, когда Юлька была рыжей бестией, они часто вспоминали, и исключительно — с улыбкой. Её новый внешний облик символизировал целиком и полностью новый период в их жизни: наставшее семейное счастье, гармонию и новый статус, который ей всё ещё был как будто слегка чужд, но только слегка. Игорь за эти три с половиной года, что они в общей сложности вместе, стал ей по-настоящему родным человеком. Без трудностей, конечно, не обходилось, но там, где он накосячил — там же он готов был восполнить свои промахи в десятикратном размере. Сам он не упустил возможности измениться за три года жизни в браке. Теперь его прелестную голову украшали всё те же тёмные, но слегка отросшие вьющиеся волосы. Всю свою сознательную жизнь Игорь боролся с ними, делая короткую стрижку, в которой кудри было распознать сложно, но можно, но в какой-то момент решил не идти против природы и оставил всё как есть. Его нельзя было назвать неопрятным с новой причёской, наоборот: обаяния Игорю было не занимать в любом виде, а Юля не упускала возможности зарыться в кудри и поиграться с ними, когда они оба только проснулись, и вообще — в течение дня. Фёдор Иванович шутил, что его кудрявая голова уже как Юлькин парик (она была в нём в тот день, когда они впервые встретились и познакомились), хотя до парика Игорю было ещё далеко, и он отмахивался, но кудри любил и иногда даже причёсывал. Но чаще — просто ходил с непослушной копной на голове, которой Пчёлкина улыбалась. Их совместная жизнь, которая уже официально считалась семейной, не протекала гладко и без потрясений, но Игорь и Юля всячески старались ценить и уважать чувства друг друга — как любовные, которые не позволяли им долго находиться в состоянии конфликта и побуждать новые разногласия, так и личные, относительно чего бы то ни было. По всем законам хэппи-энда, у них была настоящая счастливая семья. Они даже завели рыжего пушистого кота по кличке Майор (настоящее имя — Марсель), любящего потереться об Игоря и поскрести коготками обивку дивана, всегда просящего есть вдвое больше, чем ему давали, и особенно активного по ночам, когда Игорь, вымотанный, приходил с работы. Но они оба в нём души не чаяли. Однажды они прогуливались по Питерским дворам поздним вечером, и прямо у двери их дома был обнаружен скулящий котёнок, маленький и беззащитный, неизвестного происхождения. Так как Игорь знал всех или большинство жильцов в своём доме, и кошака (по крайней мере, такой наружности) ни у кого не было, было принято незамедлительное решение, не без влияния Юли, взять его домой. Честно развесив объявления и лично выведав у доброй половины соседей, не их ли живность, выждав несколько дней, Гром и Пчёлкина окончательно оставили Марсика (как позже начали его называть сокращённо) себе. Позывной «Майор» пришёлся рыжему прохвосту (или негодяю, как предпочитал называть существо Игорь) по духу, и он так им и остался. А альтернативное имя, для гостей и для статуса, было придумано позже. Нетрудно догадаться — кем. — Игорь, у него должно быть полное имя. — У него вообще нет имени. Майор — это должность, в его случае — прикольное погоняло, а не имя. Давно пора его как-нибудь назвать. Это хотя бы точно он? — Ну конечно он, Игорь. Я уже водила его к ветеринару. — Ну тогда открывай энциклопедию мужских имён и ищи, как окрестить этого негодяя. Только не забудь со мной посоветоваться, а то, если ты выберешь имя, которое и мне понравится, нам потом нечем будет называть нашего сына. Имя-то уже будет у кота. — Очень смешно. — несмотря на иронию в голосе, Юля действительно посмеялась. И пошла гуглить имена для котов. Вернее, просто имена. И, в конце концов, у мохнатого появилось его собственное. Так они и жили: уже втроём. Дубин шутил, что «удивительно: в стае прижился кот». Удивительно, но факт. Майор был животным пронырливым, непослушным, порой — раздражающим Игоря, который, несмотря на то, что был легко приручаем (как и питомец), и к Юле-то не сразу привык, а уж к новому поселенцу — тем более. Но, в то же время, умудрялся при этом бывать ласковым и расслаблять после трудового дня. Забираясь Игорю на живот, он сладко мурчал, совсем не против ласки и в свою сторону. Юля даже завидовала (ведь это она, по большей части, настояла на том, чтобы оставить его дома), но он и её не обделял. Когда хозяин засыпал, Марсик лез к хозяйке. Приходилось мириться с тем, что харизма Игоря действовала и на котят. Что же будет, когда у них появятся общие дети, если уже сейчас Игорь трясётся за Марселя, покупает ему лучший корм и игрушки, возится с проказником в свободное время и запрещает лазить по квартире, чтобы тот лишний раз не нарывался на неприятности. Хотя, последнее он делает ещё и в страхе за своё, вернее, их жилище. Словом, скучать не приходилось. — Я просто предложил свой вариант, чего ты. — Ну, тогда сам и готовь. Мне, знаешь, особо некогда. Я поэтому за яичницу и взялась. Да, они всего-навсего определялись, что съесть на завтрак. И даже в этом вопросе не могли договориться. — Ну ладно, в следующий раз буду готовить я. — снисходительно подытожил Игорь. — Ну не злись. Всё хорошо. — он обнял её сзади за талию, и она расслабилась, чуть откидываясь назад и подчиняясь его рукам. — Мы с тобой слишком часто ссоримся из-за ерунды. Пора это прекращать. — тяжело вздохнула она, сама не понимая, кто из них в этом больше виноват. Видимо, поровну. — Зато перемирие всегда отлично отрабатываем. — ухмыльнулся он. Её всегда забавляет то, как он всё сводит к сексу. Хотя, она и не была против. Он развернул её, притянул к себе и начал выцеловывать шею, выделяя каждый миллиметр. Девушка мгновенно растаяла, подчиняясь, но не забыла про свою обязанность, уже жарящуюся на сковородке. — Игорь, там... Ах... — Знаю-знаю. — он отодвигает её от себя и смотрит искушённым взглядом, будто его только что лишили самого главного на свете. Она уже и сама готова покусать его вместо завтрака, если он сейчас не продолжит. Коварный. — Давай я сам доделаю яишенку? Хочешь? — Твою — всегда, милый. Пойду тогда на секунду отлучусь. Она выпутывается из его объятий, оставляя его наедине с кухней, и возвращается через пару минут, падая на кровать и открывая ноутбук в поисках свежих новостей для работы. Но Игоря такое положение дел не устраивает. Он ложится сверху, заключая её в тиски своих объятий, и опять целует в те же места, прикосновения пылкими губами Игоря к которым вызывают у Юли бешеный отклик и желание слиться с ним в обоюдном наслаждении. — Знаешь, а я уже соскучился... — Игорь, так не пойдёт, а как же наш завтрак? — хотя, надо признать, её он уже мало интересовал. Но спросить всё равно надо было. — Не переживай, без нас не начнётся. — отшутился тот. — У нас яичница сгорит! — запротестовала Юля, когда тот сильнее прижал её к кровати, уже лежащую лицом к нему и обвившую ногами талию мужчины. — Пускай сгорит. — дальше сопротивляться уже было бессмысленно, когда кое-кто заткнул Юле рот поцелуем. Стоило ли говорить, что одежда оказалась лишней и полетела рядом, на кровать. Соединение двух пылающих тел — и постель, согреваемая утренним солнцем и их жарким сплетением, разняла их только минуту назад, в течение которой они лежали, прижавшись друг к другу, восстанавливаясь и наслаждаясь этим временем, проводимым вдвоём. — Игорь, я же не сахарная, не растаю. — блаженно вздыхает Юля, когда её осторожно кладут на подушку, накрывая одеялом, после чего он сам ложится рядом. — Я всю жизнь тебя носить на руках буду. — Да? А если я поправлюсь на пятьдесят килограмм? — На шаве не поправишься, исключительно натурпродукт. Юля улыбается, переводя дыхание после очередного приключения. Тепло прижавшись к Игорю, она позволила себе ещё немного отдохнуть, после чего, погодя, они оба потянулись к разбросанной второпях одежде. Но, накинув на себя домашнее, продолжили греть друг друга тесным контактом бок о бок, пока Игорь не решился встать. Про яичницу, похоже, уже никто не помнил, несмотря на резкий запах в стороне. Юля погладила мужчину по голове, путаясь в отросших прядях, которые забавляли её своей непосредственностью. Она никогда не видела его таким, и ей это жутко нравилось. — Я уже говорила, что люблю твои кудри? — Юля взъерошила отросшую копну Игоря, пропуская мягкие волосы сквозь пальцы. — Почему ты раньше их не отращивал? — Не знаю, повода не было. — улыбнулся. — А сейчас, значит, есть? — Конечно. Я стал совсем одомашненный, облюбленный, упитанный вон даже. — похлопал себя по животу, перед этим припав к её ладони. — К такому Игорю эта причёска полагается сама собой. Уже вон и пресса нет, надо срочно в зал идти качаться, пока ты меня не бросила. На своих же харчах откормленного. — А ты меня и без пресса вполне устраиваешь! Тем более, тебе беспокоиться не о чем, отличная у тебя фигура. — Нет предела совершенству. — Ладно, как хочешь. Я только за. Кстати, кто мне вторую неделю обещает начать бегать по утрам «с завтрашнего дня»? — Ну завтра и начнём, какие проблемы? — Шутник. — Тем более, зачем нам бегать? — «На шаве всё равно не поправимся»? — закончила она за него. — Так точно. — он снова поцеловал её руку в порыве нежности. — А кто говорил, что у него от моей стряпни живот растёт? — Ну, ещё не растёт. Скорее, теряет былую привлекательность. — усмехнулся. — Как там в том фильме... «теряю былую лёгкость». Юль, я сделаю нам чай. Будешь? — Ну, если не кипяток, то давай. — Поздно, я уже кипяток заварил! Они оба засмеялись с этой шутки, уже ставшей традицией в их семье. — Ладно, что с тобой делать. Давай сюда свой фирменный кипяток майора Грома. Ещё с того раза хотела попробовать. Только в постель не надо, я сейчас сама на кухню приду. Там уже нашему завтраку, наверное, капец. — Сейчас проверим. — невозмутимо двинулся в сторону плиты Гром. И, разумеется, яичница была не в восторге от того, что её пережарили. А, вернее, спалили. Когда уже было решено оставить этот недо- кулинарный шедевр, Юля авторитетно заявила: — Я пережарю. И, на всякий случай, выгнала Игоря с кухни: от греха подальше. Когда через пять минут многострадальная еда, наконец, была готова, Гром подал блюдо к столу с овощами и вчерашними гренками. — Ну как, вкусно? — Очень. Солнышко старательно пробивалось в окно, втискиваясь в маленькую щель. В конце концов, оставшись замеченным, оно куда-то ушло, спрятавшись за тучки. Им было хорошо и без того, они грели своим теплом друг друга. И на этой любви держалась вся сила этой, повидавшей многое, квартирки. Слава Богу, не забывшей, что такое настоящее человеческое счастье. * * * Игорь впервые за две недели поднёс расчёску к своей голове, что уже означало нечто грандиозное. Юля застала своего парня мужа за наведением подозрительного марафета и не могла не задать волнующий её вопрос: — Ты куда так накучерявился? Игорь поддержал её шутку и перевёл взгляд с отражения в зеркале на свою любовь. — На свидание с самой лучшей женщиной в мире. — Ух ты. А я её знаю? — Ну Ю-юль! Ну серьёзно, опаздываем. — он показал на часы, красующиеся на левом запястье (Юлин подарок), и аккуратно пропихнул её вперёд, подталкивая в противоположную сторону от кухни. На нём уже красовался парадный костюм, и оставалось только обуться в дорогие ботинки, чтобы отправиться покорять Питерские... — А нам обязательно идти на это свидание на крыше? — Юля будто прочитала его мысли. Игорь даже поначалу не обратил на это внимание и не счёл подозрительным. Однако, через секунду встрепенулся. — Обязательно. Подожди, а откуда ты знаешь, что на крыше? — неловко посмотрел на неё он. — Оттуда, Гром. Игорёк, в твоём случае всё происходит на крыше. — игриво улыбнулась она. — Там уже вершится вся наша история, уходящая корнями в глубокое тысячелетие. Хорошо, хоть не на одной. Скажешь, в этот раз не так? — она была уже почти готова: за исключением того, что ей нужно было причесаться, нанести лёгкий макияж, надеть вечернее платье и не забыть дамскую сумочку перед выходом. В общем, ждать ему оставалось самую малость. Он привык. — Вовсе не так. Юля снисходительно кивнула. — Ты сейчас всё увидишь и поразишься, дорогая. — Ну что ж, заинтригована. Хотя всё ещё тебе не верю. Спустя каких-то полчаса они выбрались из дома. Для Юли это был рекорд. Игорь успел отменить музыкантов и опять вызвать обратно, и на нервной почве у него разыгралось страшное волнение, однако, Юлина рука в его руке маломальски поддерживала и не давала рухнуть в пропасть собственных мыслей (и прямо туда, вниз, с крыши: оттуда, куда они пришли). Крыши Питера заразительно улыбались, встречая их как погожим днём, так и прохладными ночами. Юля, аккуратно взобравшись, соединив свою руку с рукой Игоря, осмотрелась, оценивая весь «масштаб катастрофы». Столик на двоих в романтичной обстановке уже ждал их, приглашая сесть и провести остаток дня в компании друг друга в этот значимый для обоих день. Игорь, галантно усадив сначала даму, потом, усевшись сам, подозвал официанта, который любезно предоставил им меню ресторана, выбранного для проведения этого торжества. Когда заказ был сделан и тот удалился, разволновался не на шутку. Его пробрала самая настоящая мелкая дрожь, но при Юле он старался быть сдержанным и спокойным. Но не была бы она его женой, если бы не умела считывать его эмоции. Положив свою руку на его, крепко сжав пальцы, она осторожно спросила: — Игорёк, всё хорошо? Ты какой-то чересчур взволнованный. — Да, Юль, я просто очень долго готовился. Сейчас сама всё поймёшь. — с трудом ответил Игорь, собираясь с мыслями. В руках у него оказалась заветная коробочка, которую также передал официант: тот же, что принимал у них заказ на ужин. Одобрительно кивнув, он передал ценный предмет Игорю и ушёл, после чего тот склонился на колени и в торжественной манере начал произносить речь, вызывая у Юли откровенное удивление, шок и уже начавшие собираться в уголках слёзы. Если бы не идеальный макияж, который она боялась испортить, она бы уже позволила себе значительно большее. В такой-то день и при виде такого Игоря. Смущённого, гордого и красноречивого одновременно. Для него, казалось бы, самое страшное уже давно должно было быть позади, но сейчас намечалось только самое главное в жизни Грома. Да и в её, пожалуй, тоже. Хоть за плечами уже большая история, предстоит — ещё больше. — Гром Юлия Валерьевна. Согласна ли ты и дальше жить со мной в мире и согласии, подкармливать нашего общего кота, нашу пушистую живность, рыжего проказника по кличке Майор, не позволяя и мне умереть с голоду в отсутствии новой порции шавермы, согласна ли ты стать матерью наших детей и с радостью выплачивать ипотеку за квартиру, которую мы однажды купим? Честно говоря, насчёт последнего ещё не уверен, но уже думал. Гром был абсолютно счастливый и не соображал, что говорил. Казалось, он действительно строит планы на переезд. И в этом была его сила. Его сила была в ней. — Боже, Гром! — Юля только радостно восклицала. — Ну ты и заморочился. Я не думала, что мы три года свадьбы будем так отмечать. Вернее, три года росписи. А теперь, вижу, ты решил предложить мне что-то более солидное. — Три года назад, хоть я об этом и ни в коем случае не жалею, мы с тобой расписались довольно трогательно, но быстро. Сейчас я хочу сделать всё красиво. У нас будут костюмы, вернее, у меня — костюм, а у тебя — платье. Мы наймём фотографа, сделаем памятную фотосессию, посидим в ресторане, если захочешь. А, если не захочешь, поедем смотреть развод мостов и, целующимися, встретим рассвет где захочешь. Ты согласна ещё раз выйти за меня замуж, Юлька? — Если ты не намекаешь на то, что нам придётся развестись и заново пройти процедуру регистрации, то, конечно, я согласна! — она кинулась к нему на шею. — Да что ты, какой развод. Эту бумажку я до конца жизни буду всем показывать, что ты всё-таки согласилась выйти за меня, это тогда был мой успех после нашего... ну... Они оба поняли, о чём речь, но не стали предаваться не самым позитивным воспоминаниям. Сейчас они — вместе, и это — главное. Через пару-тройку месяцев, когда вся подготовка будет закончена и придёт долгожданный миг торжества, на Юле будет красоваться свадебное платье и, может быть, даже фата. В руках она будет держать законный букет невесты, стоя рядом с Игорем, который, как самый настоящий жених (и муж), блистает в костюме, виляя чёрными кудрями. Их не заставит себя ждать по-новой первая брачная ночь, повторяющаяся в этот прекрасный день, когда они не по документам, а по ощущениям и по праздничной обстановке станут мужем и женой. И Питер, который когда-то запомнил их недолгое расставание, запомнит их долгий союз. А сейчас можно, наконец, расслабиться, вкусить доставленный ужин и, ярко улыбаясь друг другу, чокнуться бокалами и выпить за своё счастливое будущее, которое ещё только начинается. Я рождался сто раз и сто раз умирал, Я заглядывал в карты — У Дьявола нет Козырей — А гости будут? — Будут, конечно. Ребят из отдела позовём. А можно просто Фёдора Ивановича и Елену Александровну , думаю, их скромной компанией ограничимся. — Игорь роскошно улыбнулся своей любимой, очаровывая её с каждым днём всё больше и больше. — Это же только наш день. — И наша счастливая жизнь! Которая длится уже три с половиной года. Давай выпьем за это. Пусть этот романтический период никогда не заканчивается. — бокалы зазвучали, соприкасаясь друг с другом. — Когда закончится — создадим новый. — Когда я успела в тебя так влюбиться? — Ну, надо полагать, с первой встречи. — пошутил он. — Да уж. Задумалась. Тогда никто и предположить не мог из них двоих, что всё так закончится. Вернее, не закончилось, а продолжается. — А я могу выбрать дату свадьбы? — Конечно. У тебя уже есть конкретные мысли? Я думал, в тёплое время года, чтобы можно было погулять. Ну, как уже говорил: развод и всё такое. Не наш, мостов. — усмехнулся он. — Да, вот я тоже думаю. Потом, надо планировать медовый месяц. Полететь в Париж. Хочешь ещё раз в Диснейленд? — Мечта вполне себе исчерпалась прошлым визитом. — с теплотой он вспомнил эту спонтанную поездку, подарившую ему столько детских, неподдельных эмоций и восторгов, за что он Юле по сей день благодарен и будет благодарен всегда. За каждую, казалось бы, мелочь, которую она подмечает, стремясь сделать его ещё счастливее, чем он уже себя чувствует рука об руку с ней, в статусе официального мужа. Как когда-то и хотел. — Но я не против. Он не может лишить её праздника, который тогда подарила ему она. Поэтому, не раздумывая, отвечает «да». О бюджете они подумают потом. В конце концов, варианты есть всегда, и время обдумать — тоже. А сейчас достаточно просто быть и оставаться счастливыми. — От романтической поездки бы не отказался. — Тогда как насчёт Парижа? По-моему, прекрасный город, чтобы влюбиться в него с первого взгляда! По крайней мере, провести там пару недель, полюбоваться, прочувствовать атмосферу любви. Я насчёт него подумала. — Я — за! — Отлично! Тогда летим в Париж. Давай ещё раз — за нас. Шампанское, разлитое в бокалы, игриво пенилось, пока не соприкоснулось с губами и не оказалось выпитым, уступившим место грядущему веселью в их незабываемом вечере и — в дальнейшем — ночи. Впереди — признание Фёдору Ивановичу и тёте Лене, откровения Диме, что он всё-таки решился сделать «нормальное» предложение, открытые улыбки и беззаботный смех двух молодожёнов, но уже мужа и жены. В этом статусе они и заполняли собой ночные улицы, дышащие прохладой, свободой и любовью, сбережённой три года назад по счастливой случайности. Под конец вечера Юля всё-таки не сдержалась от слёз, которые непроизвольно полились из глаз, но Игорь быстро успокоил её, тесно прижав к себе и рассказав что-то смешное, что уже вскоре не придётся вспоминать, ибо это было исключительно в моменте. Если бы они могли рассказать всем влюблённым, как это важно: вовремя найти в себе смелость начать всё сначала и признать свои ошибки, что делало их сильнее чуть ли не каждый день, они бы сделали это, не задумываясь. Но пока они просто дурачились, обнимались и предсказывали то, что завтра у них будет такое же прекрасное, как вчера и сегодня. И это — их личная империя внутри маленького городка, который становился таковым для двоих влюблённых: в родные улицы и друг в друга. Они входят в наш дом, Но что они сделают нам? Мы с тобою бессмертны!