Глава 18. Все началось с танго

Стоя перед зданием «Буддийской общины Триратна», Гермиона вернулась мыслями в прошлое. Больше полугода назад она стояла на этом же месте, в свой день рождения, собираясь с духом, чтобы посмотреть в глаза Дину Томасу — ее первой любви. Они расстались на плохой ноте, и Гермиона, находясь в большом стрессе, наговорила ему много ужасных слов, высмеяв его веру. Тогда она, конечно, не чувствовала себя виноватой, считая, что Дин и правда не прав. Порой она думала, что так болезненно отнеслась к тому, что Дин решил бросить всё и стать монахом, потому что они все выросли в приюте святого Альбуса и исповедовали другую веру. Чем больше она копалась в себе, тем больше выходили наружу сказанные слова в порыве злости, и Гермиона долго готовилась посетить старую любовь и попросить прощение. Она должна была это сделать, и она это сделала. Хотя, пришлось набраться большой смелости. А он… он лишь тепло улыбнулся и спросил, хорошо ли она питается. И она не могла бы быть более благодарной Богу за такого человека рядом. Дин был ее родственной душой, и даже когда они ссорились, он всегда был за нее. В приюте Дин оберегал ее с первой встречи, заботился и любил. Гермиона всегда могла доверять ему, быть рядом с ним настоящей, со своими страхами и болью. Только Дину она рассказала, как сильно скучает по папе, даже когда он оставил ее пятилетнюю на вокзале. В такие моменты Томас лишь обнимал ее и шептал, что это нормально — продолжать ждать отца. Когда они начали встречаться как парень и девушка, всё изменилось. Сначала всё было хорошо, они проводили много времени вместе в приюте. Но потом Гермиона экстерном окончила школу раньше своих сверстников и поступила в Оксфорд. И как и многие, они стали отдаляться с каждым годом все дальше и дальше, обременяя друг-друга тяжелыми отношениями. Бывает ли так, что родственные души предназначены друг другу лишь в платоническом смысле? Может, если бы они остались друзьями, всё было бы иначе — легче? Гермиона не знала. Но всё же пришла к нему, потому что просто не знала, куда идти и что делать дальше. Поймёт ли он её? Или в его взгляде будет та же тень разочарования, которую она видела в глазах Гарри? Прошло две недели с публикации той злополучной статьи в Daily Mail, с их Драко фотографией на обложке: «Астория Малфой поймала мужа, Лорда Драко Малфоя, после 15 лет брака — с обычной официанткой». В тот же вечер, Драко уверял её в любви, рассказывал про иск, что готовят его юристы, обещал пресс-релиз, безопасность, решения… В тот вечер она только кивала и прижималась к нему, чтобы не зарыдать. Он отвёз её на Гриммо 12, долго обнимал — пока Грег не вышел из машины и не предупредил, что за кустами кто-то их фотографирует. Драко пришлось уехать к жене, которая дала уничижительное интервью. Астория рассказала всему миру о предательстве мужа, о своем шоке, когда узнала об этом. Говорила, как муж уверял её в любви, как был внимателен. Апеллировала к морали, сетовала на «испорченное поколение». В статье она изображала святую, прощающую, сочувствующую Гермионе. Мол, Гермиона еще молодая девушка, что так легко бросилась в отношение с сорокалетним, женатым мужчиной. Сплошное лицемерие, но общество с жадностью проглотило это. Теперь, Астория была бедной принцессой Дианой, а Гермиона злой Камиллой. Как только дверь подъезда закрылась за спиной, Гермиона глубоко вдохнула. Внутри пахло сырой лестницей и пыльной тишиной. Она поднималась всё выше и с каждым пролётом чувствовала, как теряет связь с происходящим. Всё выглядело неправдой. Не она стояла под дождём, не её лицо попало в камеры, не её имя разлетелось по новостным сайтам. Так было проще. Мозгу легче обманываться, чем принимать очевидное. Драко сказал, что любит ее. Она тоже любила его и была готова идти дальше, пока он рядом. Готова была держаться за него, держать его за руку, не прячась от папарацци. Весь мир теперь знал о них, и ей казалось, что она может выдержать. Но только до того момента, пока не столкнулась с Гарри. Он стоял у прохода в гостиную, молча. Его зелёные глаза — такие похожие на мамины — прищурились. В них она увидела упрек, разочарование и стыд за ее поступок. Он, не сказав ни слова, просто прошёл мимо нее. С тех пор прошло две недели. Они жили под одной крышей, ели в тишине, расходились по комнатам, не встречаясь взглядами. Гарри не задавал вопросов. Гермиона не пыталась заговорить с ним. Скандал рос, и чем громче становились заголовки, тем сильнее Гермиона замыкалась в себе, удаляя страницы в соцсетях, где ей писали мерзости и ядовитые слова. Драко звонил, писал, приходил. Она игнорировала его сообщения, оставляя их непрочитанными. Поставила переадресацию, когда он начал оставлять голосовые, заставляя его голос глохнуть в трубке. Он несколько раз приезжал к ней, но его попытки пробиться к ней разбивались о равнодушие, которое она из последних сил натягивала, как броню, потому что не была уверена, что хочет его видеть. Почему же этот скандал не утихал, а только усиливался, как нарастающий гул толпы, требующей зрелищ? Когда весь этот мир, способный по десять раз на дню переключать внимание с одного инфлюенсера на другого, вдруг решил, что личная жизнь британского бизнесмена — это тема для многосерийной драмы, в которую должны вмешаться все, кто способен открыть рот и напечатать буквы? Разве они не должны обсуждать Селену Гомес и её помолвку, собирая по крупицам якобы доказательства того, что Хейли Болдуин годами сталкерила за ней? Когда вообще Британии стало не всё равно, с кем спит очередной олигарх? У Гермионы было чувство, что кто-то нарочно держал этот скандал на плаву, подливая масло в огонь, выискивал новые поводы, лишь бы не позволить этой истории утихнуть. Словно существовал план, чтобы о ней не переставали говорить. Ночами, в самые тяжёлые моменты, она открывала любое видео, отключала звук и читала комментарии, стараясь не обращать внимания на дрожь в теле: «Она приворожила его. Как такая бобриха вообще может быть с самим Лордом?» — писали в комментариях. Кто-то выкладывал «матрицу судеб» и нес ахинею: «У неё в арке много шестерок, такие же цифры были у Анджелины Джоли — сначала увела отчима у матери, потом Брэдa Питта у Дженнифер Энистон». Псевдопсихологи раздавали советы налево и направо: «По глазам видно — простушка. Но приглядитесь: в них скрыта хитрость. Настоящая хищница. Вот какие приемы она использовала: во-первых…» Блогеры клепали видео-расследования «Вся правда о Гермионе Грейнджер», рассказывая, когда и как Гермиона встретила Драко. «По моим источникам», — шептал очередной «инсайдер» в микрофон, — «она сразу его заприметила. Мистер Малфой просто пришёл пообедать в ресторан, а она прикинулась бедной овечкой. Вызвала у него жалость. И он, конечно, не смог пройти мимо». Личные фото, видео, место её работы — всё оказалось в открытом доступе. Тысячи людей писали про неё ужасные вещи, осуждали каждое фото, анализировали жесты, мимику, голос. И когда они, наконец, выяснили, где она работает, на ресторан обрушилась волна хейта. Заведение обвинили в том, что здесь поощряют шлюх, которые разрушают чужие браки. Сотни отзывов заполнили сайт и соцсети ресторана «Horcrux». Это было несправедливо. Но настоящая несправедливость ждала дальше. Чтобы спасти репутацию, руководство ресторана уволило её, без предупреждения, задним числом, без формулировок и бюрократии. Её даже не вызвали — мисс Патил сама принесла документы, аккуратно сложенные в папку, и чек с компенсацией за три месяца, будто знала, что Гермиона подпишет всё сразу, без спора и без вопросов. Она действительно подписала, потому что у неё не осталось сил на споры, и когда администратор тихо произнесла: «Мне жаль», она просто кивнула, даже не пытаясь подобрать ответ, потому что внутри всё уже пылало — гнев, стыд, бессилие, разочарование. Гермиона понимала их. Англичане не любили скандалы. Через несколько дней у Гермионы появилось ощущение, что за ней наблюдают. Поэтому, несмотря на просьбы Лаванды, она перестала выходить из дома после выпуска статьи. Она чувствовала на себе взгляды даже в закрытом помещении. Хейт в соцсетях заставлял ещё больше замыкаться в себе. Гермиона чувствовала тревогу и отчаянно хотела спрятаться. Просто уехать в какие-то отдаленные места, где нет интернета и цивилизации в целом. Да, она была виновата. Да, она влюбилась в мужчину, который был женат. Да, он был старше на двадцать лет. Но всё остальное — ложь. Они не знали её. Не знали, как она боролась. Как пыталась отогнать это чувство. Как держалась за свои границы, не переходя даже на «ты», не оставляя ему номер, не отвечая на звонки. Не знали, как начинала другие отношения, надеясь вытеснить его из головы — как мимолётное увлечение к красивому человеку. Не знали, как стирала сообщения, гасила привязанность, не позволяла ни слов, ни шагов навстречу. Но всё оказывалось бессмысленным. Судьба или чья-то ироничная рука всё время сталкивала их. В случайных местах и в неподходящее время. А сердце все равно тянулось к нему. К Драко. С того дня, когда она встретилась с ним взглядом на террасе, слушая Либертанго Астора Пьяццолла, вся ее сущность тянулось к нему. Иногда ей казалось, что всё это уже происходило. Не в этой жизни — в какой-то другой, где всё было иначе, где была магия и огромные замки. Где они знали друг друга всю жизнь и обменивались взглядами в каком-то большом зале. Словно были связаны раньше, а потом их разделили, стерли память, разбросали по разным точкам времени, соединили с другими людьми. И теперь, не зная зачем, они всё равно искали друг друга в других мирах, где не было волшебства. Во снах, в музыке, в случайных прикосновениях. Искали, потому что когда-то уже были целыми. Вот уже вторую неделю Гермиона игнорировала его звонки, сообщения, приезды к её дому. Она смотрела в экран телефона, читала каждое его слово, и внутри начинало кровоточить: от его заботы, от отчаяния, которое чувствовалось даже сквозь текст. Но что-то внутри продолжало сопротивляться. Сомнения, страх, растерянность — всё смешивалось в одно, и именно это толкало её на отстранённость. Она не отвечала и не пыталась выйти с ним на связь, не шла навстречу, когда он ждал ее внизу. Единственное, что умела Гермиона в таких ситуациях — это молчать. Молчание было её единственным способом спрятаться, избежать, отгородиться от проблем. Чувства внутри не уживались. Они конфликтовали, давили, не давали дышать. Одна часть любила Драко, хотела быть с ним, верила, что они справятся. Ей казалось, что всё это можно пережить, если держаться вместе. Пока она не увидела осуждение в глазах Гарри. Пока не прочитала всё то, что писали в интернете. Пока каждый, кто её не знал, решил, что имеет право судить их с Драко. Другая часть, та, что устала бороться, презирала себя за слабость, за то, что позволила чувствам взять верх. Она винила себя за каждый шаг к нему, за каждый ответ, за каждый взгляд. Но глубже — под обидами и виной — жила злость на Драко. Потому что если кто и соблазнил, то это он. Именно он приблизился первым, подошёл ближе, разрушил её защиту своей прямотой, тёплой заботой, слишком внимательным взглядом, разговорами о жизни, философии, любви, музыкой Пьяццоллы. Все началось с танго. Проще было обвинить его, закрыться, убежать, чем признаться себе, что она жаждала его так же сильно, как он её. ✉ «Гермиона, поговори со мной», — писал он. ✉ «Я скучаю». ✉ «Не отказывайся от нас. Давай пройдём через это вместе». ✉ «Ты мне нужна». ✉ «Я люблю тебя». ✉ «Поговори со мной». ✉ «Я нанял юридическую фирму. Они борются с каждой ложью в сети». ✉ «Я защищу тебя». ✉ «Не игнорируй меня, Гермиона». ✉ «Пожалуйста». ✉ «Мне жаль, что всё это с тобой происходит». ✉ «Я люблю тебя». ✉ «Пожалуйста, Гермиона». Сообщения приходили каждый день. Она читала их и не знала, как поступить. Бежать было привычнее, чем остановиться и выдержать всё до конца. Привычнее, чем остаться и пройти сквозь огонь. — Как поживаешь? — спросил Дин, стоя на почтительном расстоянии, в серой монашеской кашае, излучая свет и тепло своим присутствием. В храме было спокойно, людей было мало. Почти ничего не изменилось с того самого дня, когда она пришла сюда девятнадцатого сентября. В углу по-прежнему сидели те, кто искал покоя: вместе с монахами они медитировали, погрузившись в себя и тишину. Глядя на человека, который никогда не осудил бы её, Гермиона не выдержала и заплакала в голос. Несколько человек обернулись, обеспокоенно оглядывая девушку в сером кардигане. Но ей было всё равно на окружающих. Давление, что она носила собой несколько недель, вырвалось, и она не знала, как это остановить. В силу своей веры Дин не мог прикоснуться к ней. И всё, что оставалось ему — жестом попросить двух женщин, сидевших неподалёку, помочь ей. Те, с молчаливым пониманием в глазах, подняли Гермиону и отвели на второй этаж, в большой зал, где было тише. Там, у стены, на тёплом ламинатом полу, лежала свободная подушка, и женщины помогли ей сесть. Дин вскоре вернулся с зелёным чаем в маленьком чайнике из керамики с кремовой глазурью. Он поставил его рядом, не говоря ни слова, и сел у стены, наблюдая, как она медленно приходит в себя. На втором этаже было тепло. Воздух тянулся мягким запахом зелёного чая, деревянных балок, вечерней тишины. Гермиона сидела на подушке, не поднимая взгляда. Внутри все болело. Дину не нужно было задавать вопросов, чтобы она начала говорить. — Я встретила его в прошлом году, в августе, — произнесла она, вытирая слёзы. Голос дрожал, но она старалась говорить ровно, не спеша. — Тогда всё казалось случайным. Но как только мы посмотрели друг на друга — я почувствовала, как что-то проскользнуло между нами. Она замолчала на секунду, Дин не торопил ее. Он ждал, как умеют ждать только те, кто действительно слушает. — Я знала, что он женат, что старше, и я так пыталась, так сильно пыталась ничего не чувствовать к нему. И все стало плохо. Все ненавидят меня, обвиняют меня и самое страшное, что я согласна с ними, — Гермиона рассказала другу обо всем. Впервые она говорила кому-то о Драко, и комок в горле ушел. Дин долго молчал. Его взгляд был внимательным и тёплым, ни грамма осуждения. Гермиона была благодарна ему за это. Даже став монахом, он не переставал думать о ее благополучии. — Когда я только пришёл в храм, — заговорил он наконец, — мой учитель как-то сказал: «Когда ты идёшь с чашей, полной воды, и всё внимание отдаёшь тому, чтобы не расплескать — ты не видишь ни дорогу, ни небо, ни человека, что упал рядом». Он замолчал. Гермиона обхватила чашку перед собой. Чай остыл, но она всё равно сделала глоток. — Что ты хочешь этим сказать? — спросила она, не глядя на него. — Я ушёл в храм не потому, что не знал, как жить, — начал он спокойно, глядя в чашку, — а потому что не мог больше продолжать так, как было. Я рос один, лишённый родительской опоры, с ощущением, что всё вокруг не имеет смысла. Каждый день казался чужим, и внутри оставалось только одно — пустота, которую не заполнишь ничем. Он сделал паузу, сосредоточенно налив ей свежего чая. — Ты не хуже меня знаешь, что значит жить, когда рядом никого нет. Мы все — потерянные дети этого мира. И ты, и я, и Гарри, и Лаванда. Нас оставили те, кто должен был быть рядом, и мы не стали сильнее от этого — просто научились выживать. Мы продолжили двигаться вперёд с этой пустотой внутри, с постоянным ощущением, что не получили того, что другим даётся без усилий. Наверное, мы и дальше будем жить с этой дырой в груди. Она не исчезает, сколько бы лет ни прошло. Мы только учимся прятать её — и каждый по-своему. Гермиона понимала, о чём говорил Дин. Это была боль всех детей-сирот, которую они несли с собой с тех пор, как впервые поняли, что их никто не заберёт. Ни мама, ни папа, ни какой-нибудь волшебник. Для сирот приют никогда не становится домом — лишь местом, где они выросли в относительной безопасности. В приюте, как бы воспитатели ни относились к тебе, всё равно никто тебя не ждёт. Там учатся быть удобными, послушными, незаметными, потому что никто не защитит, если ты допустишь ошибку. У каждого из них была эта внутренняя пустота. Гарри бросался в пекло опасности, стараясь доказать, что достоин любви. Лаванда бесконечно искала подтверждения того, что она — особенная, неповторимая, при этом теряя себя в беспорядочных отношениях. А сама Гермиона пряталась за учёбой и наукой. Потому что быть умной — значило быть полезной. А быть полезной — значило хоть как-то оправдать своё существование. Дин понял это гораздо раньше остальных. Он просто привык жить с этой дырой в груди и смирился. Поэтому и ушёл в храм. Он уже знал то, чего она боялась признать: не всё можно исправить. Некоторые раны не лечит ни время, ни любовь. С ними просто живут. — Я любил тебя, — сказал он, не поднимая взгляда. — И ушёл из мира, в котором не умел любить себя. Гермиона сморгнула слезы, глядя куда-то в пол. Она чувствовала каждой клеткой души усталость. Ей хотелось просто поспать и очнуться дома. Она плохо помнила, как пахла мама, но ей отчаянно хотелось выдохнуть запах матери. — С тех пор я понял только одно: всё, что с нами происходит, не бывает случайным. Ты винишь себя за то, что полюбила человека, который не был свободен, но чувство не сверяется с календарём, документами или чужими ожиданиями. Оно приходит без предупреждения, не спрашивая, удобно ли сейчас, и остаётся, потому что просто есть. Его нельзя рационализировать или оправдать, но и отрицать его из-за мнений других — значит предать саму себя. Дин смотрел на неё долго, не отводя взгляда. В его лице не было ни упрёка, ни жалости, только спокойствие и уважение к тому, что она проживает. — Возможно, то, что случилось, можно назвать akusala kamma — действием, совершённым в состоянии страсти, привязанности, внутренней путаницы. Но это не делает тебя злодейкой. Злодей — это не тот, кто ошибается. Злодей — это тот, кто не видит. Тот, кто причиняет боль и продолжает делать это, не замечая. А ты — видишь все и чувствуешь. Ты страдаешь и живешь с этим. Ты дышишь болью и стыдом. И если ты правда любишь этого человека — не молчи. Не запирайся от него и не наказывай его за боль, которую ни он, ни ты не выбирали. Гермиона не знала, что сказать. Слова ускользали, не складывались в осмысленное, и всё, на что её хватило, — осторожно поклониться перед другом, который только что показал ей то, чего она долго не хотела видеть. Дин, не заостряя внимания, лишь слегка улыбнулся уголками губ и, словно ничего особенного не произошло, продолжил рассказывать о жизни в храме, о медитациях и покое, который приходит только после боли. Когда пришло время уходить, он проводил её до дверей и сказал тихо: — Приведи его ко мне как-нибудь. Чтобы я был спокоен за твой покой.

***

Снаружи солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая тротуары мягким золотом. Воздух стал прохладнее, улицы — удивительно спокойными. Гермиона вызвала такси, назвав адрес без колебаний: «Трафальгарская площадь». Именно туда ей нужно было сейчас — в то место, где всё началось. Такси остановилось недалеко от монумента Адмирала Нельсона. На площади было многолюдно, туристы мельтешили, фотографировали, обсуждали что-то вслух, но она почти не замечала их. Подойдя ближе, Гермиона остановилась напротив памятника, того самого, где они впервые поцеловались. Тогда она сказала ему: «Я дам тебе всё, Драко. Возьми всё, что хочешь». Теперь, когда весь мир узнал о них, Гермиона поняла: терять ей больше нечего. Дин ловко и невзначай подвёл её к тому, чего она в глубине души хотела: наплевать на всех и взять то, что принадлежит ей. Драко принадлежал ей, даже если документы говорили об обратном. Именно здесь, в этом месте, он дал ей это понять. И она всем существом хотела принадлежать ему. Две недели стыда, разочарования, борьбы с собой, нескончаемых терзаний и холодного отчаяния — всё это привело её к Дину. И всего полчаса разговора с ним привели её сюда. Постояв у памятника, она заметила, как несколько подростков украдкой пытались её сфотографировать. Она закатила глаза от примитивности их попыток, поймала такси и назвала адрес Драко — пентхаус в Ноттинг-Хилле. Именно там они встречались тайно до скандала, и Гермиона была уверена, что он всё ещё там. Лаванда несколько раз пыталась поговорить с ней и однажды обмолвилась, что Драко переехал туда. По дороге к нему Гермиона разблокировала телефон и, набрав в поисковике «Драко Малфой», наткнулась на поток информации. Один деловой сайт сменял другой, новости обновлялись с безумной скоростью, словно в мире больше не осталось ни одной проблемы: в Украине наступил мир, Израиль прекратил геноцид в секторе Газа, две Кореи заключили вечный союз, а Индия с Пакистаном объявили перемирие. Читая очередной заголовок, Гермиона всё яснее осознавала, насколько была слепа к чужой боли. Она замкнулась в себе, когда на неё обрушился хейт, когда в комментариях её называли «разлучницей», «шлюхой», не замечая, что в это же самое время Драко страдал гораздо сильнее — под давлением общественности, прессы, семьи, разрушающегося бизнеса. 📰 «Акции Malfoy Corporation упали на 27% за последние две недели» — сообщала Financial Times. 📰 «Банк Гринграсс выводит свои инвестиции из Malfoy Corporation» — писал Reuters. 📰 «Астория Малфой подала иск о расторжении брака с моральной компенсацией 2 млрд фунтов» — вещал Forbes. 📰«Король Чарльз III официально лишил рыцарского титула Драко Малфоя. Королевская семья не хочет вспоминать свой позор» — добавлял Daily Mail. 📰«Три женщины дали интервью: «Мы были с мистером Малфоем за деньги» — выкрикивал Daily Mirror. 📰 «21-летняя любовница. Драко Малфой имеет склонность к молодым особам?» — ехидно интересовался The Sun. От последней статьи у Гермионы волосы встали дыбом. Её передёрнуло от омерзения. Теперь она точно знала: это была заказная кампания. The Sun намекал, что Драко якобы извращенец, что его следует изолировать. От их отношении начали раздувать настоящую травлю против него. От осознания всего этого её мутило. Ее бы вырвало в такси, если в желудке что-то нашлось. Она не ела толком последние дни. Всё внутри хотелось смыть. Прыгнуть в мутные воды Темзы, нырнуть с головой и не выныривать, пока все не замолкнут. Она так зациклилась на собственной боли, что ни разу не подумала, как справляется Драко. Чем он рискует. Что ему грозит за их любовь. Гермиона сейчас ненавидела себя, потому что обещала ему быть с ним, держать за руку, не отступать — и всё же оставила его в тот же вечер. Отказалась так легко, будто он не был для неё всем. «Когда ты идёшь с чашей, полной воды, и всё внимание отдаёшь тому, чтобы не расплескать — ты не видишь ни дорогу, ни небо, ни человека, что упал рядом». Слова Дина отрезвили ее, придали ей силу, и Гермиона, наконец, нашла в себе решимость бороться за себя, за него, за их запретную любовь. Любовь — это не покорность судьбе, это выбор. А выбор — это борьба. И Гермиона, наконец, выбрала Драко.

***

Несколько высоких мужчин в чёрных костюмах перегородили дорогу такси, когда до пентхауса Драко оставалось не больше трёхсот метров. Таксист вышел сам и начал долго, с размахом жестикулируя, что-то выяснять с ними — голос у него звенел и срывался на крик. Гермиона, оторвавшись от экрана телефона, нахмурилась и уставилась на них, ощущая поднимающееся внутри беспокойство. Один из мужчин — с блеклой кожей и огромным шрамом под левым глазом — покачал головой. Таксист, явно итальянец, вернулся в машину с лицом, полным бешенства. — Дальше — частная территория. Нас не пропускают. Придётся пройти пешком. Если, конечно, эти позволят, — буркнул он и кивнул в сторону мужчин. Всё это Гермионе не нравилось. Она молча заплатила, вышла из машины и, прищурившись, осмотрелась. Вдоль периметра дома стояли чёрные джипы. Каждые десять метров — мужчины в одинаковых костюмах, с рациями в руках. Самого дома не было видно — его скрыл высокий забор, которого две недели назад не было и в помине. Она сделала шаг, потом второй, но мужчина со шрамом пересёк ей путь. — Вы куда, мисс…? — сурово спросил он, глядя на неё с холодным подозрением. — Я к Драко, — твёрдо сказала она, ловя, как его взгляд сузился. — Вас ждут? Назовите имя. Её начинало раздражать, как остальные мужчины в костюмах откровенно разглядывали её. Она знала лишь Грега, водителя Драко, и была уверена, что тот и есть его единственный помощник. Но сейчас всё выглядело иначе, как сцена из фильма о крестном отце. Слишком много охраны. — Гермиона Грейнджер, — твёрдо сказала она. Но лицо со шрамом осталось неподвижным — имя, похоже, ему ничего не говорило. Гермиона выдохнула, прикрыла глаза на секунду и добавила: — Сообщите Грегори, что я пришла к Драко. Он знает меня. Охранник отошёл и что-то негромко сказал в рацию. Время тянулось слишком медленно, но спустя, казалось, целую вечность, из-за ворот вышел сам Грегори. Он выглядел измученным: плечи опущены, под глазами тень усталости. «Как там Драко?» — пронеслось у неё в голове, пока высокий и тучный мужчина приближался к ним. — Почему её не пропустили сразу? — резко бросил он охраннику со шрамом, а затем, взглянув на Гермиону, мгновенно смягчился. — Простите, мисс Грейнджер. Всего лишь меры предосторожности. СМИ не дают господину покоя, пришлось усиливать охрану. — Я понимаю. Только, прошу… зовите меня Гермионой, — тихо ответила она. Они пошли в дом пешком. На внутреннем дворе стояли несколько дорогих машин. Но одна из них — ярко-красная, с открытым верхом — почему-то притянула её взгляд. В детстве, в приюте, они собирали жвачки «Турбо» с наклейками машин. Она всегда отдавала Дину спортивные модели, а себе оставляла красные и розовые. Грегори, уловив её взгляд, коротко хмыкнул, не скрывая ироничной улыбки: — Эта машина принадлежит миссис Нотт. Гермиона резко обернулась к нему, чувствуя, как к щекам приливает жар. В голосе, вырвавшемся у неё, прозвучало смятение: — Он… не один? Мысли, как осколки, врезались в сознание, не давая дышать. О чём она только думала, позволяя себе просто явиться сюда, без предупреждения, без звонка, будто он действительно мог сидеть в одиночестве и ждать? Его имя мелькало на каждой полосе, акции обрушивались, враги нажимали со всех сторон. Разве у него было право на покой? Что, если в доме Астория? Что, если они решили всё забыть, договориться, начать заново. Что, если он сам попросил её прийти? Что, если всё уже решено, и её место — в прошлом? Гермиона ощущала, как в груди нарастает тревога, превращаясь в тяжёлую, вязкую панику. До лестницы оставалось всего несколько шагов, но каждый шаг отдавал тревогой. Надо было остановиться и развернуться. Вызвать такси и уехать, не дожидаясь унижения. Охрана не знала её имени, значит их не предупредили насчет нее. Он сам, возможно, тоже больше не хотел знать. Драко не был мальчиком, который станет ждать каждый раз, когда она будет убегать от него. Не обязан был ждать. Она отвернулась, стиснув зубы, пытаясь удержать внутри всё, что готово было сорваться и выплеснуться наружу. — Я… зайду потом. Не говорите ему, что я приходила, — пробормотала она и уже разворачивалась, когда Грегори внезапно удержал её за запястье. Гермиона вздрогнула. Грегори тяжело выдохнул: — Не… не делайте так. Сейчас у него гости — соратники, коллеги по стратегии. Уверен, встреча почти закончилась. Не уходите, — голос его стал тише, мягче, и в голубых глазах промелькнуло что-то болезненное. — Я никогда не видел его таким. Он стоял у вашего подъезда часами, просто смотрел в окно. Не уходите. Пожалуйста… Слова растеклись в шуме, уши заложило, и на фоне гулкого напряжения Гермиона ощутила, как возвращается это знакомое, липкое чувство стыда — за то, что снова дрогнула, снова позволила страху сковать её при первом признаке непонятного. Опустив голову, пробормотав невнятное «извините» и не поднимая взгляда на Грега, Гермиона шагнула вперёд, сжав пальцы в кулаки. И, не оборачиваясь, она вошла в дом. Гермиона осторожно шагнула вперёд, прикрыв за собой дверь. В коридоре было тускло. Свет от встроенных в потолок ламп рассеивался по стенам, создавая уют. Всё вокруг было выверенным: гладкие панели, ровный камень под ногами и ничего лишнего. Она прошла несколько шагов, стараясь не шуметь, и замерла, услышав голоса — мужские и женские. Звук доносился из гостиной. Сердце отозвалось тревогой. Не давая ей разрастись, Гермиона подошла к зеркалу в нише прихожей. Здесь, в узком шкафу, Драко хранил обувь, как она помнила. Иногда она думала, что у него может быть ОКР, потому что не один раз замечала, как он все свои вещи ставил по цвету и по порядку. В его шкафу все пары обуви стояли по идеально выстроенной системе: чёрные, коричневые, лакированные пары. Сняв свои кроссовки, Гермиона осторожно взяла домашние тапочки Драко и взглянула на своё отражение. Серый кардиган делал кожу ещё бледнее, а чёрные джинсы и простая белая футболка выглядели неуместно в таком шикарном доме. Сняв кардиган вместе с поясной сумкой, она повесила всё на крючок, встроенный в мебельную нишу. Под глазами легли синеватые тени. Достав из сумки маленький консилер, она быстро замаскировала их, как умела. Гермиона распустила волосы, собранные спешно на макушке, и провела руками по прядям. Кудри выглядели неопрятно, но лучше так, чем торчащая резинка. Нащупав в сумке тинт, она нанесла немного на губы. Слишком ярко, но другого средства не было — скорее всего, тинт принадлежал Лаванде. Телефон в чехле с логотипом «Битлз» она убрала в задний карман джинсов и, сделав глубокий выдох, шагнула в гостиную. С каждым шагом, голоса становились громче. Коридор вёл прямо к гостиной, и между ними не было двери. Только широкий проход в стене. Она остановилась перед рамой, задержав дыхание. Внутри было светло. Стеклянные стены и высокий потолок наполняли комнату дневным светом. Вдоль овального стола, за которым лежали зелёные папки, полукругом сидели семь человек — пять мужчин и две женщины. Они вели спокойный и деловой разговор. Никто не обернулся. Раньше в гостиной стоял бежевый диван. На нём они с Драко смотрели фильмы, целовались и обнимались, забыв о фильме. Не обсуждали стратегии, не принимали решения, а просто наслаждались теплом. Теперь, когда дивана не было, комната стала другой, и Гермиона не ощущала тут прежнего уюта. Пока голоса не стихали, Гермиона продолжала стоять у края рамки, не решаясь войти, не отводя взгляда от переговоров, что шли в гостиной. Её взгляд был прикован к широкой спине Драко, который сидел в центре стола. Его белая рубашка сидела на нём безупречно, чуть замятая внизу. Гермиона была уверена, что он провёл в кресле уже несколько часов. Он не говорил, только слегка склонял голову, внимательно слушая мужчину, сидящего во главе стола. Сквозь общий гул улавливались обрывки: «иск», «доказательства», «общественность», «китайские партнёры», «криптовалюта». Всё звучало сухо и резко, только по существу. Гермиона не понимала деталей, но чувствовала, как много стоит на кону. — Драко, закажи, наконец, кофе без кофеина. В каком веке ты застрял, — резко, с ленивой насмешкой произнесла женщина в бежевом костюме, поднимаясь со своего места. Чёрное каре, тонкая талия, лёгкий изгиб шеи — Гермиона сразу узнала Пэнси Нотт. Её диссертацию по правам женщин Гермиона часто перечитывала и брала оттуда статистику для своих конспектов в Оксфорде. Позже она пару раз видела её мельком, работая официанткой. Впечатление миссис Нотт производила всегда одинаковое — уверенность в жестах, изящество в голосе, точность в словах. Рядом с Драко, слегка сгорбившись, сидел Тео, она сразу узнала его из-за кудрявых черных волос. Он что-то записывал в блокнот, не участвуя в разговоре. Миссис Нотт, не спеша, сделала глоток из кружки и, обернувшись, встретилась взглядом с Гермионой. На её лице не отразилось удивления, лишь лёгкий прищур глаз. Затем, не спеша, она подошла ближе, мягко ступая по деревянному полу. Остальные продолжали говорить, не заметив, как она подошла к ней. Подойдя вплотную, Пэнси остановилась на расстоянии вытянутой руки. Она двигалась осторожно, но без напряжения. Она чуть наклонила голову, изучая Гермиону, словно хотела понять, зачем она здесь. — Так вот как ты выглядишь в жизни, — произнесла Пэнси, усмехнувшись, не скрывая холодного презрения. Голова её была чуть склонена, глаза скользили по Гермионе медленно, оценивая и запоминая. Гермиона моргнула, не сразу поняв, что слова были обращены именно к ней. — Я всегда считала, что у Драко странный вкус на женщин, — добавила Пэнси, сделав глоток и продолжая смотреть прямо ей в глаза. Гермиона распрямила плечи, сжала руки вдоль тела. Внутри всё сжалось, но молчать она не собиралась. — Удивительно слышать это от женщины, которая писала, что «внешность не имеет значения, и мы не должны оценивать друг друга, деля на конвенционально красивых и всех остальных». Пэнси чуть прищурилась, но промолчала. В гостиной стало тихо, голоса затихли. Все одновременно обернулись к ней, и на короткий миг наступила гнетущая тишина, в которой каждый взгляд впивался в неё, выжидая. Драко стремительно встал с кресла, отодвигая его с тихим скрипом по полу. Он посмотрел на неё, не скрывая удивления. Гермиона чувствовала, как сердце забилось чаще, выталкивая воздух наружу. Их взгляды пересеклись, и она выдохнула: — Драко… — Ты пришла, — тихо произнес он. В комнате повисло неловкое напряжение. Несколько человек переглянулись. Кто-то опустил глаза, кто-то сделал вид, что это обычное появление обычного гостя. Лишь Пэнси, не скрывая недовольства, одарила Гермиону скользящим, презрительным взглядом и, поджав губы, ушла в сторону кухни. Высокий мужчина с выразительным лицом, тот, что всё время говорил, встал и подошёл ближе. Он остановился перед Гермионой и, протягивая руку, заговорил с лёгкой улыбкой: — Седрик Диггори. Пиар-агент Драко. Вы, наверное, Гермиона Грейнджер. Очень рад знакомству. Я уже несколько раз просил организовать встречу с вами, но Драко всё откладывал. Нам есть что обсудить. Гермиона едва заметно кивнула, хотя толком не слушала Диггори. Она ощущала движение воздуха, скользившее между ними, и смотрела на Драко, который продолжал стоять у стола, не двигаясь. Он продолжал рассматривать её, словно боялся, что она исчезнет, если моргнуть. Она пыталась подобрать слова, но всё звучало бы глупо. Всё, что смогла произнести, прозвучало слишком тихо: — Я… я вам помешала? — Нет, мы заканчиваем, — отозвался Драко, не сводя с неё взгляда. Гермиона думала, что он должен выглядеть измотанным после всего, что произошло. Но на лице Драко не было ни усталости, ни напряжения. Только уверенность и хладнокровность. К ним подошёл Тео, с привычной лёгкостью бросив: — Теодор Нотт. Адвокат Драко. Кстати, мы раньше не встречались, верно? — Он подмигнул, играя роль до конца. Вряд ли он хотел, чтобы его жена знала о Лаванде. Она не стала реагировать на него. В этой гостиной, где каждый знал, кто есть кто, она была лишней. Но никто из них не выглядел удивлённым её появлением. Все просто… наблюдали. Эти люди были на стороне Драко. Они были рядом, пока на него обрушивалась медиа-атака. Его сторона ни разу за две недели не делали никаких заявлении в прессе. Может, он и не отвечал на нападки потому, что готовил свой ответ. Другая женщина в красном платье с глубоким вырезом прокашлялась, привлекая внимание: — Мистер Малфой, мы можем продолжить? Нужно закончить заявление. Драко моргнул, прикрыл рот кулаком и перевёл взгляд: — Продолжайте, — сказал он и шагнул к ней. От него пахло свежим одеколоном с древесными нотами. Его запах наполнил её лёгкие, и впервые за две недели, Гермионе показалось, что теперь она дышит свободно. Драко подошёл ближе, посмотрел прямо в глаза и спокойно произнёс: — Давай поднимемся наверх. Она, ничего не ответив, только кивнула и пошла за ним. Они шли по лестнице молча. Ступени глушили шаги, а воздух между ними оставался густым и неподвижным. Гермиона чувствовала, как по коже пробегает лёгкий холод от напряжения. Наверху, в коридоре второго этажа, было тише. Гул голосов снизу стал фоном, далёким и неважным. Драко открыл дверь своей спальни, жестом впуская её вперёд. Она вошла, не оглядываясь. Здесь, в отличие от гостиной, ничего не изменилось. Та же тишина. Те же стены. Тот же запах, который въелся в постель, в подушку, в пол. Она помнила, как спала в этой кровати. Не один раз. Помнила, как целовала его с отчаянием, цеплялась руками за шею, залезала на него, стараясь хоть чем-то сдвинуть его с места, добиться реакции, заставить хоть немного потерять контроль. Помнила, как хныкала от возбуждения, как раздувала губы, как не понимала, почему он просто лежит, дышит ровно, смотрит, но ничего не делает. Тогда она не понимала и закатила истерику, обидевшись на него. А он потом объяснил. Драко хотел её, но сдерживал себя. Говорил, что не хочет, чтобы она чувствовала себя грязной тайной. Он держал себя в руках ради неё. Он хотел быть только с ней, отбросив прошлое. И теперь, стоя в этой комнате, после всего, что на них обрушилось, она спрашивала себя — стоило ли это терпение Драко хоть чего-то? Про их связь всё равно узнали. Её всё равно называли малолетней шлюхой, которая увела лорда Малфоя из его идеального брака. Он закрыл за ними дверь, не торопясь. Несколько секунд Драко стоял спиной, прежде чем повернуться к ней. — Ты в порядке? — спросил он тихо. Гермиона не ответила сразу. Она сделала пару шагов вглубь комнаты, положила смартфон на край кровати и только потом повернулась к нему. — Нет, — сказала она хрипло. — Но я здесь. Драко подошёл ближе, останавливаясь напротив. Его взгляд был сосредоточен и тяжёл, брови сдвинуты, губы сжаты.Он не сводил с неё глаз. — Ты не выходила на связь, — произнёс он. — Я думал, ты решила всё закончить. Она покачала головой, не поднимая взгляда, глядя куда-то в пыль на ковре. — Мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Прости, что игнорировала. Я не знала, как быть. В интернете творится настоящий ад. Люди нашли сведения о моих родителях. Они выкопали имя отца. Он… — Я знаю, — перебил Драко. Он не дал ей договорить, не позволил провалиться в ту самую боль, что цепко держала её всю жизнь. Он не дал вернуться в тот день, когда пятилетняя девочка с расстёгнутым рюкзаком просидела на вокзале до самого вечера. Когда папа не вернулся с шоколадками из магазина. Когда незнакомый полицейский склонился рядом и спросил, как её зовут. Через три дня её увозили в Брайтон, в приют, на заднем сиденье машины с заляпанными окнами, потому что бабушка не хотела ее взять к себе. И сейчас чужие люди вытаскивали эту историю наружу, выворачивали её прошлое на показ, оскорбляли её отца. «Без вести пропавший Генри Луи Грейнджер» — так писали они, наполняя комментарии сплетнями и злобой. — Мне жаль, Гермиона, — сказал Драко. По щеке прокатилась первая слеза. Она клялась себе в такси, что больше не заплачет из-за чужих слов, из-за хейта. Но стоило вспомнить имя своего отца — Гермиона не выдержала. — Не плачь, — мягко произнёс он, подходя ближе. Его пальцы бережно коснулись её лица, смахнув слезу с щеки. Гермионе так не хватало этого ласкового прикосновения, что она невольно прижалась щекой к его ладони и закрыла глаза, наслаждаясь его близостью. Вся её жизнь была сложной, и с каждым годом становилась только сложнее — особенно после встречи с ним. Он был старше её на двадцать лет, ощутимая и неловкая разница, которую невозможно было скрыть или проигнорировать. Она была бывшей студенткой Оксфорда, которую исключили, обвинив в харассменте преподавателя, и работала простой официанткой. А он был Лордом Уилтшира и генеральным президентом корпорации, окруженный деньгами, властью и преданными помощниками. Она только недавно пережила болезненный разрыв с Дином и была одинока. А он был счастливо женат пятнадцать лет на Астории — идеальной женщине с идеальной репутацией. Они были из разных миров, чужие, невозможные, не предназначенные друг другу ни по одному из законов логики. Им не следовало бы пересекаться вообще, ни при каких обстоятельствах. Но они пересеклись — на террасе, под вечерним небом, слушая Либертанго, и одного этого момента оказалось достаточно, чтобы спустя месяцы стоять вот так, в его спальне, друг напротив друга, без слов, без объяснений, пока этажом ниже его коллеги обсуждали, как замять скандал, пока его жена раскручивала показную медиа-кампанию, пока миллионы осуждали их, яростно комментируя в сети, называя её шлюхой, а его — предателем. Но Гермиона знала: в каком-то другом мире они уже были вместе. Возможно, они были учениками разных, враждующих факультетов, с ранней юности обречённые ненавидеть друг друга, но даже тогда между ними вспыхнуло бы это странное, упрямое чувство, которое никуда не исчезает. Возможно, в этом и заключалась их судьба — каждый раз, при любом раскладе, при любой жизни, снова находить друг друга, несмотря на возраст, несмотря на статус. Потому что, как бы ни менялись обстоятельства, они оставались домом друг для друга. — Я люблю тебя, — сказала она, открыв глаза. Драко затаил дыхание. Его лицо напряглось, в глазах мелькнул страх — тот самый, что живёт в человеке, слишком долго ждавшем ответ и не рассчитывавшем его услышать. — Прости. Прости, что оставила тебя одного. Мне всегда легче сбежать, спрятаться, замолчать, чем остаться и бороться. Но вот — я пришла. Потому что больше не могу выносить ни одного дня без тебя. Я так люблю тебя, Драко, — повторила она. — Боги, Гермиона… — выдохнул он, прижимаясь лбом к её лбу, словно только это и удерживало его на ногах. Его руки быстро сомкнулись на её талии, прижимая её к себе крепко. — И я люблю тебя. Прости, что тебе приходится проходить через это. Моя единственная… Слышишь? Я тебя защищу, любимая. Всегда буду защи… Он не успел договорить. Гермиона прервала его — не потому что не хотела слышать, а потому что слова потеряли значение. Она верила ему. По-настоящему верила и знала, что не будет больше убегать от него и от себя. Гермиона встала на цыпочки и поцеловала его. Кровь ударила в виски, дыхание сбилось. Драко выдохнул ей в рот, как человек, у которого с души упал огромный камень. Одна его рука зарылась в её волосы, запуталась в кудрях, вторая крепче сжала талию, притягивая ещё ближе, чтобы между ними не оставалось ни воздуха, ни пространства. Гермиона целовала его с отчаянной нежностью, с нетерпением человека, который слишком долго ждал. Её губы терзали его, прикусывали, сплетаясь с его языком. Руки были повсюду — на его груди, на плечах, на шее. Ей было всё равно, что внизу ждали коллеги, что где-то писались новые статьи, что мир по-прежнему требовал объяснений. Всё, кроме Драко, перестало существовать. Она ощущала только его губы, язык, руки, дыхание, его живое, тёплое тело, прижимавшееся к её. Ни страха, ни мыслей, ни боли — только Драко и его прикосновение. Она чувствовала лишь любовь, заполнившая собой всё.

***

Они продолжали целоваться, даже когда Тео с раздражением крикнул снизу, что они уходят. Драко что-то недовольно пробурчал в ответ, не отрываясь от её губ, продолжая скользить по ним. Гермиона ощущала, как внутри разгорается огонь, как каждое его движение вызывает взрыв наслаждения, пробежавшего по телу волнами. Они всего лишь целовались, даже не касаясь друг друга по-настоящему, а она уже сгорала от желания. Её пальцы дрожали, живот подрагивал от напряжения. Если он не возьмёт её прямо сейчас, если не притянет, не соединится с ней — она просто не выдержит, разрыдается от бессилия. Ей больше не нужно было понимать, каковы его намерения. Она уже знала всё: его трепет и любовь. Всё, что могло вызывать сомнения, исчезло. Не осталось ничего, кроме них. — Драко… твои коллеги… они… — задыхалась она, но он не дал договорить. Он поднял её за талию, уверенно и мягко, как поднимают нечто хрупкое и желанное, и снова вернулся к её губам. Она обвила его талию ногами, прижимаясь крепче, хныча от нестерпимого желания хоть малейшего трения там, где скапливалась горячая нужда. Когда он опустил её на кровать, Гермиона ощутила, как простыни пахнут Драко. Она прикусила губу и застонала, от того, как глубоко в ней отзывался его запах. Зрачки Драко были расширены, взгляд стал темнее, дыхание — глубже. — Плевать на них. Они знают, где дверь, — прорычал он и, схватив телефон с кармана брюк, быстро набрал чей-то номер. В трубке раздался гудок, а затем Драко заговорил низким голосом, не терпящий возражений: — Выведи их всех нахуй. Сейчас же, — Гермиона захихикала, как маленькая девочка, от его нетерпеливости. «Бедный Грегори», — мелькнуло у неё в голове. Драко нажал пару кнопок — и дверь с щелчком замкнулась, а шторы сами закрылись. Гермиона даже не сомневалась: он использовал систему умного дома, настроенную под мобильное приложение. И теперь, когда они были заперты вдвоем в его комнате, ничего не могло бы им помешать. Гермиона медленно села, пока Драко, опираясь на одно колено, поднялся на кровать. Она вновь прикусила губу, потом опустила взгляд, дотянулась до края своей футболки и сняла её одним движением, оставаясь в белом лифчике. Она слегка дрожала от возбуждения и неуверенности, дыхание сбилось. Драко застонал. Его пальцы мгновенно сомкнулись на её затылке, притягивая её лицо к себе, с отчаянной жаждой. — Ты уверена? — спросил он, и от его тёплого, бережного голоса, у неё сжалось сердце. Даже сейчас, после признания в любви, после всего, что им приходится проходить, он продолжал сдерживаться, чтобы дать ей шанс сбежать. Но он забыл, что все это время, не она была против их близости. — Да. Я хочу тебя, — ответила она, ни на секунду не отводя взгляда. — Я так люблю тебя. Драко тяжело вздохнул, отпуская её, и лёг рядом, не торопясь. Его глаза изучали каждую черту её лица, каждый дрожащий изгиб. Он невесомо прикоснулся к ее щекам и поцеловал уголки губ. Его рука двинулась выше — по внутренней стороне бедра, по животу, вдоль рёбер и между грудей. От его прикосновения шёл жар, и Гермиона вдохнула резко, ощущая, как от каждого скольжения её тело наполняется током. Одна его рука оставалась на её бедре, второй рукой он провёл по её щеке, скользнул вниз к шее, задержался на ключице и, к её немому облегчению, отодвинул чашку лифчика, наконец сжимая ладонью её грудь. Движения были медленными, аккуратными, но от этого сводило с ума ещё сильнее. Гермиона смотрела на него, не мигая. В глаза. Прямо, как тогда — на террасе, где они встретились впервые. Карие и серые. Встретились, сошлись, переплелись, и уже не разъединялись. Она тяжело дышала, когда он продолжал гладить её, касаться, вдыхать её запах. — Я больше не отпущу тебя, — сказал он и, не дожидаясь ответа, прилип к её губам. Этот поцелуй нельзя было назвать нежным или чувствительным. Он пылал, обжигал, охватывал пламенем, когда Драко прижался к ней всем телом. Он целовал Гермиону с отчаянной жаждой, запрокидывая её голову на подушку и проходясь языком по её губам. Когда она застонала, он тут же воспользовался этим, углубляя поцелуй, а она изо всех сил старалась не потерять темп. Её пальцы скользили по его рукам, вцеплялись в предплечья, тянули его ближе, желая запереть в себе. Дыхание Гермионы сбилось. Прежняя скованность, тревога, все мысли — исчезли. Остались только он и его прикосновения. Всё её тело заливало жаром, когда он наклонился ближе, прикусив её губу, и сам сдавленно застонал. Она резко втянула воздух и провела руками по его плечам, ощущая, как под рубашкой он дрожит. Гермиона не могла сосредоточиться. Мысли рассыпались, таяли, теряли форму. Всё, что она чувствовала, — скольжение его губ, движения языка, горячее дыхание и жар тела, что пульсировал под её хваткой. Он вздрогнул, когда её ладонь коснулась его ключицы. Гермиона, тяжело дыша, чуть отстранилась и открыла глаза. Его взгляд был затуманен. Зрачки расползлись по глазам, поглотив серебро радужек. Её сердце колотилось невыносимо громко, губы пульсировали, кожа горела. И всё, что мешало — это слишком много ткани между ними. Это раздражало, отвлекало, казалось лишним. Ей нужно было больше. — Сними, — прошептала она. Протянув руки к его воротнику, Гермиона коснулась ткани и начала расстёгивать рубашку, пуговица за пуговицей, стараясь дышать ровно, но каждый раз, когда под податливой материей открывался кусочек кожи — горячей, гладкой, пахнущей мятой и кедрой, в груди скапливалась дрожь. Драко не мешал ей. Он молча смотрел, как она раздевает его, и только сжимал пальцами её бедро, позволяя себе это единственное жадное движение. Когда она добралась до последних пуговиц, он сам сорвал с себя рубашку, не терпя больше преград, и отбросил её куда-то в темноту комнаты. Она застонала, глядя на его тело — выточенные рельефные мышцы, бледная, гладкая кожа, крепкое, зрелое мужское тело, в котором не было ни грамма показной мускулатуры, только сила, сдержанность и уверенность. Драко был красив. — Ты такая нетерпеливая, Гермиона, — сказал он, и она не поняла, вопрос это был или утверждение, потому что в следующий миг он резко сел, схватил её за бёдра и стянул джинсы вместе с бельём в одном движении. Когда её кожа оголилась, когда на ней больше не осталось ни нитки ткани, кроме её лифчика, Драко прикусил губу, сдерживая стон, и его взгляд опустился вниз. Он не отводил глаз от её тела — от её аккуратной, гладкой промежности, и в этом взгляде Гермиона увидела только его голод. Он уже видел её без одежды, когда заставил её кончить своим языком в душе в этом же доме, но все же, он смотрел на неё с диким желанием. Однажды Лаванда выиграла в инстаграме розыгрыш — полный курс лазерной эпиляции в салоне, и, смеясь, вручила сертификат Гермионе, сказав, что «интеллектуалам некогда бриться». С тех пор она раз в полгода возвращалась к тому же мастеру, потому что привыкла к ощущению гладкости. Гермиона никогда не ждала одобрения от мужчин. Она ничего не делала с собой, чтобы нравится кому-то. Она не была жертвой в системе, где женщин заставляют быть безупречно ухоженными, поддерживая патриархальные стандарты красоты. Но взгляд Драко, когда он облизал губы, не отрываясь от её тела, заставил внутри гордиться собой. Она сводила его с ума, так же, как и он её. Гермиона медленно поднялась выше по кровати, встав на колени, и прижалась к нему, обвивая руками его шею. Тело касалось тела, грудь — его груди, живот — его живота. Драко провёл руками по её спине, уверенно, с точной грацией, свойственной только ему. Несколько ловких движений — и последние остатки ткани с её тела исчезли. Она осталась обнажённой. Тепло от его кожи, взгляд, сдвинувшийся вниз, и пальцы, что не ждали разрешения — всё слилось в один импульс. Когда он сжал её сосок между большим и указательным, она выгнулась, застонала, откинув голову назад, теряя равновесие. Костяшки его другой руки медленно прошлись по её лобку, не касаясь самого центра, но от одного этого движения у неё внутри сорвалась плотина желании. Она плавилась под его прикосновениями, сгорала, не находя ни слов, ни воздуха. Ей было мало. Недостаточно. Недопустимо мало. Она подалась вперёд, вжимаясь в него сильнее, ощущая, как соски напряглись, скользнув по его коже. Её ладони прошли вниз — от ключиц к животу, к ремню. На мгновение пальцы замерли, касаясь металла, наслаждаясь тишиной перед разрушением последней преграды. Гермиона расстегнула ремень медленно и внимательно, сосредоточив всё своё внимание на Драко. Он не пошевелился и не произнёс ни слова, но его глаза говорили обо всем, от серых радужек не осталось ничего, лишь темнота. Когда металл щёлкнул, она подняла на него глаза. Он уже тянулся к ней губами, телом, всем собой. Поцелуй был глубоким, тяжёлым, пульсирующим. Гермиона застонала прямо в его рот, язык сплёлся с его, руки потеряли контроль, и она провалилась в ощущение, словно ныряла под воду. Когда он снял брюки, когда между ними больше не осталось ни грамма одежды, Гермиона отстранилась и откинулась на локти, позволяя себе рассмотреть его. Его кожа была бледной и гладкой, как фарфор. Светлые волосы на лобке были аккуратно подстрижены, подчёркивая его аккуратность. Крепкие, подтянутые бёдра обрамлял твёрдый, восхитительно большой член. Стоило ей лишь на него взглянуть, это заставило её глубоко втянуть воздух сквозь приоткрытые губы. Гермиона застонала, чувствуя, как в мыслях он медленно входит в неё полностью. — Драко, — сказала она, медленно откинувшись на подушку и раздвигая ноги. Гермиона прикусила губу, когда его член дёрнулся. — Блять, ты такая красивая, — сказал он и в следующую минуту накрыл её тело собой. Его рот нашёл её шею, губы двигались всё ниже к ключицам, к изгибу между грудей, пока, наконец, он не взял сосок в рот, лаская его языком. Вторая рука скользнула к её бёдрам, задерживаясь на секунду, и дальше средний палец коснулся влажных, пульсирующих складок. У Гермионы перехватило дыхание. Она выгнулась, подставляя грудь под его губы, и запустила пальцы в его волосы, удерживая его ближе. Драко продолжал по очереди целовать, посасывать, проводить языком по её соскам, пока его пальцы дарили ей невероятные ощущения. Он гладил её, запоминая каждое движение, каждую реакцию. Гермиона дрожала, напрягаясь от желания, которое пульсировало внизу живота и разливалось по венам. Когда она потянулась к нему, к его напряжённому члену, Драко перехватил её запястье и прижал руку к подушке. — Я научу тебя терпению, любимая, — прошептал он, и ввёл в неё два пальца. Большой палец сразу же нашёл клитор. Гермиона выгнулась, сердце колотилось, поцелуи на груди становились хаотичнее. С каждым уверенным движением его пальцев тело дрожало, бёдра дёргались, и через несколько минут сильный оргазм накрыл её. Она тонула в блаженной неге, белый свет осыпал ее глаза. Гермиона вскрикнула, изогнулась и пыталась сомкнуть ноги, но он не позволил. Драко продолжал ласкать ее клитор, не давая сжаться, пока она не начала отталкивать его, задыхаясь от слишком сильной чувствительности. Только тогда он остановился и, медленно вынув пальцы, поднёс их к губам, облизывая и не отрывая от неё взгляда. Гермиона смотрела на него, забыв дышать. Её трясло, и ей казалось, что она может кончить снова, просто наблюдая за ним. Когда Драко опустил ладонь ей на бедро, слегка надавливая, Гермиона закатила глаза. Внутри поднялась приятная дрожь — сейчас она сольётся с ним. Другой рукой он провёл вдоль её живота и устроился между её ног. Драко поочерёдно массировал её покрасневшие груди, которые до этого неистово ласкал языком и прикусывал за ореолы. По самодовольной ухмылке Гермиона поняла, что он из тех мужчин, кто любит помечать своих женщин. Боже… От самой мысли, что она — его женщина, Гермиона мечтательно закрыла глаза. Он разжигал в ней пламя, которое разливалось от живота до самых кончиков пальцев. Драко ещё раз провёл двумя пальцами по её складкам, проверяя, готова ли она. Он немного задержался у внутренней стороны её бедра, и Гермиона, онемев от желания, была уверена — влага уже стекала по коже. Драко подался вперёд, сжимая в руке свой член, и медленно провёл им по её влажным складкам, размазывая возбуждение. Когда он коснулся клитора, из её груди вырвался громкий стон. Гермиона ощутила, как головка прижалась к её входу, и затаила дыхание, сжав веки. — Посмотри на меня, — прошептал он. Она открыла глаза. Его взгляд был тяжёлым и сосредоточенным, пронзая её до самых костей, от этого по телу разлилась щемящая волна желания. Драко вошёл в неё одним уверенным, неторопливым движением. Он дал ей несколько секунд, чтобы её стенки подстроились под него. Гермиона всхлипнула, когда он медленно толкнулся в неё. Всё стало на свои места. Он был её домом. Тем, которого у неё никогда не было. «Вот как ощущается любовь», — подумала она. Драко подался вперёд, поднял одну её ногу и, сжав её ягодицы, вдавил Гермиону в кровать, грубо вжимаясь в неё всем телом. Его член снова и снова проникал глубже, и с каждой секундой она становилась всё более влажной. Она хотела кричать каждый раз, когда он касался той самой чувствительной точки внутри, отдаваясь без остатка. Сознание уплывало, растворяясь в каждом толчке, в каждом стоне, в нём. Тяжело дыша, Гермиона пыталась обхватить его бёдрами, притянуть ближе, крепче. Она чувствовала, как Драко проникает всё глубже и глубже. Закатив глаза, Гермиона громко застонала — ощущения внизу живота невозможно было описать словами, они захлёстывали, накрывали с головой, приносили сладкую боль и невыносимое наслаждение. Она так давно не была с мужчиной… и теперь, когда он был в ней, когда он был её, — хотелось плакать от переполняющего чувства. Драко начал двигаться быстрее, сильнее. Она горела, жила, растворялась под ним. И каждый его толчок был как удар по нервам, по сердцу, по той самой точке внутри, где когда-то жил страх, а теперь осталось только одно — желание. Желание принадлежать ему без остатка. — Блять, любимая… — простонал он и, наклонившись, прижался губами к её шее и плечу. Он посасывал кожу, обжигая горячим дыханием самые чувствительные участки. Гермиона не узнавала себя. В неё будто кто-то вселился. Она была молодой, страстной, любила секс. Но такая острая, всепоглощающая потребность в другом человеке возникла у неё впервые. Их тела покрылись потом, кожа слипалась, дыхание сбивалось, и Гермиона не узнавала свой собственный голос, кричащий его имя, как молитву. — Драко, Драко, Драко… — продолжала стонать она, когда его пах снова и снова задевал её клитор. Чувства были нереальными. Так и должно быть, когда ты занимаешься сексом с сорокалетним мужчиной? Или дело было только в нём? Она приподнялась на локтях и встретилась с ним взглядом — глаза в глаза, без остатка. Драко наклонился, и их губы вновь сомкнулись, его язык скользнул в её рот в ту самую секунду, когда она приоткрыла губы. А затем — особенно сильный, глубокий толчок. Оргазм обрушился на неё стремительно. Гермиона вскрикнула, спина изогнулась, как натянутая тетива, и всё тело затопила мощная волна наслаждения. Его настойчивые движения, направленные на получение каждого оттенка удовольствия, только усилили её разрядку. Он будто вёл её, как опытный дирижёр, погружая глубже, вырывая стон за стоном, дрожь за дрожью. Его горячие, неумолимые импульсы разносились по её венам, проникали в сознание, выжигая всё постороннее. Остался только он. Только Драко. Только вспышки удовольствия, пронзающие её изнутри, как пульсация света сквозь закрытые веки. — Я люблю тебя. Люблю… люблю… — повторяла она, как оду, задыхаясь, пока он доводил её до оргазма. Её тело всё ещё сотрясалось, а Драко продолжал двигаться в ней — глубже, сильнее, словно не мог насытиться. Прошло всего несколько минут, но для Гермионы это была вечность, растворённая в сладкой неге. Затем она почувствовала, как он вытащил член, провёл им по её пульсирующему клитору — и с глухим, почти животным рычанием кончил в её складки. Его горячая сперма смешалась с её возбуждением, и Гермиона не находила слов, чтобы описать это чувство. Это было слишком интимно, слишком правильно, всё её тело и разум соединились в нем. — Боги, Гермиона… — прошептал он, опускаясь рядом и лениво касаясь губами уголков её рта. Драко тяжело дышал, и Гермиона удобно устроилась у него на груди. «Секретный ингредиент секса — любовь», — вспоминались ей слова из какого-то фильма, и сейчас Гермиона была полностью согласна.