Путаница

Наслаждаясь моментом любви и забвения, Антон, погружённый в это чувство, вдруг начал замечать странности. Всё вокруг начинало таять. Будто бы ничего и не было — ни снега, ни дыхания рядом, ни её рук. Мир растекался, словно пелена. И вместо тепла в груди возник ком, а мурашки и страх сжались в горле тяжестью. Резкий сдвиг. Рывок. Мир перекосило. Антон резко проснулся в поту и с замиранием сердца. Он не мог пошевелиться — будто парализовало. Он лежал в своей комнате, один, и пытался привести себя в порядок, унять бешено колотящееся сердце. Утро было странным. Зимний вечер, превращённый в утро. Мутное, серое небо. Света почти не было. И на душе — так же тяжело. Пришлось идти в школу очень рано. Из-за пересдачи. Кошмар. Голова гудела — словно бетонная. У ворот школы Антон всё больше утопал в собственных мыслях. Они жужжали, как мухи, разносили фразы из сна. Бессмысленные, но липкие. Его сердце бушевало — от тревоги и от... чего-то другого. Необъяснимого. Он стоял, когда к нему подошла она. Катя Смирнова. Змея всей школы. Гроза списывающих и образец поведения. Он увидел её мутно, будто сквозь стекло. Сердце сжалось, щеки вспыхнули — не от холода. Всё было не так. Катя подошла ближе, удивлённо глядя на него: — Ты чего здесь так рано? — спросила, прищурившись. Он чуть вздрогнул и, наконец, очнулся: — А, извини, я не расслышал. Доброе утро. — Глядите, какой наглец! — хмыкнула она. — Мало того, что я ему списать дала, так он ещё и стоит тут, как сонная муха. Антон с трудом улыбнулся: — Вообще-то ты сейчас сама ведёшь себя не очень подобающе, как староста. То, что ты мне помогала — спасибо. Но давай уже мыслить рационально. — Ты где таких словечек нахватался, Петров? — От тебя. От кого ж ещё? Только давай не спорить. Я правда не выспался, не хочу ссориться. — Больно надо было… — буркнула Катя, и с неожиданной резкостью открыла дверь школы. Они зашли внутрь. Долгое, гулкое молчание. Минуту, может, две. И вдруг Антон тихо сказал: — Катя… могу спросить кое-что? — Ну, давай, — откликнулась она, не оборачиваясь. — Ты помнишь бал? Два года назад. Когда у тебя не было пары. Мы с тобой тогда… ушли, и потом танцевали. Она хмыкнула, кашлянула в кулак, а потом резко ответила: — Я? Танцевала? С тобой? Петров, ты в порядке вообще? Не было никакого бала. Два года назад мы просто закончили класс. И всё. Ты, видимо, что-то себе напридумывал. — Ага… наверное. Наверное, мне это приснилось. Я в последнее время вообще плохо сплю. Всё смешалось. Не понимаю, в какой реальности нахожусь. Катя чуть смягчилась. Бросила через плечо: — Если не спится — открой окно. И ничего не ешь перед сном. Тогда спать легче. — Спасибо, — сказал он тихо. И они пошли дальше. Пара непринуждённых фраз, и — привычный поворот к своему классу. Антон и Катя зашли в кабинет своего класса. Народу почти не было — пара человек листали тетради у дальнего окна, кто-то дремал, склонившись над партой. Комната была полупустая и тихая, как затянутая пауза между вдохом и выдохом. Антон прошёл к своему месту, но не сразу сел. Несколько секунд колебался — и всё же подсел к Кате. Та молча взглянула на него, но не отодвинулась. Это уже что-то значило. Они начали говорить. Непринуждённо. Обо всём и ни о чём. О погоде, контрольной о новых вкусняшках в столовке. Время текло странно — то замедлялось, то ускорялось, как в странном сне. Всё было тихо, почти нереально. И вдруг, в этой спокойной тишине, Антон спросил, не глядя ей в глаза: — Катя… у тебя было когда-нибудь так, что снятся кошмары… такие, от которых просто не по себе? И ты не знаешь, что делать. Катя посмотрела на него. Без насмешки. Без язвы. Просто — с теплотой. Глаза её будто светились изнутри, как свет фонаря в зимнем тумане. — Кошмары на то и существуют, — ответила она мягко, — чтобы разбавлять спокойную жизнь. Она сделала паузу, поправила прядь волос и добавила, уже строже: — А теперь давай готовиться к уроку. Сейчас будет литература. Лилия Павловна. Ты знаешь, какая она строгая. Антон кивнул, но всё равно ещё секунду смотрел на неё. Он не знал, почему эти слова так глубоко задели. Может быть, потому что Катя, сама того не зная, ответила не только на его вопрос… а на весь его страх. Антон, завершив разговор с Катей, направился обратно к своей парте. Он сел, раскрыл тетрадь, достал ручку и, пока оставалось немного времени до начала урока, начал рисовать. Просто чтобы занять себя. Просто чтобы заглушить бег мыслей, рвущихся в голове, как ветер в щели окна. Он рисовал поляну. Ту самую, возможно, что приходила к нему во сне. Прорисовывал каждую ветку, каждую тень от снега, мягкость света. Его движения были аккуратны, будто бы он не просто изображал — а вытаскивал изнутри образ, чтобы не забыть. Он чувствовал себя как художник, для которого рука — продолжение памяти. Когда рисунок был завершён, зазвенел звонок. В класс подтянулись остальные — Ромка с Бяшей громко хлопнули ладонями по парте, поздоровались, кто-то расселся, кто-то открыл учебник. Учительница вошла — Лилия Павловна, с привычной строгостью и стопкой сочинений. Урок начался. Он был, как и всегда, немного тягучим. Литература — вещь глубокая, но не в ту минуту, когда веки тяжелы, а разум ускользает. Антон, не удержавшись, положил голову на руки и... заснул. Он очутился в лесу. Знакомые силуэты — Ромка, Бяша, Катя... сначала. Но чем ближе он подходил, тем сильнее менялись их очертания. Их лица растекались, как воск. Когда они обернулись — это были уже не друзья. Это были они. Алиса — лисица-проказница. Волчик — с хищным прищуром. Медвежутка — чьё дыхание было будто хрип реки. Совушка — призрачная фигура, от которой щемило в груди. Они стояли в полутени деревьев, неподвижные, как статуи. Наблюдали. И не говорили. Антон попятился. Страх возвращался, он чувствовал, как всё становится зыбким. Внезапно — смена сцены. Он снова на кровати. В темноте. Пот на лбу. Дыхание сбито. Сердце бьётся как тревожный барабан. Он пытается встать — но не может. Паралич. Что-то давит. Тело будто сдерживает невидимая сила. И тут он её видит. Змея. Та самая. Масштабная, грациозная, блестящая, и в то же время жутко красивая. Она обвила его с ног до головы и медленно сжимала кольца. Кислород кончается. Мир дрожит. Время ведёт себя странно — то ускоряется, то вдруг становится вязким. Антон задыхается. И в последний миг — просыпается. С резким вздрагиванием бьётся коленкой об парту. Класс оборачивается. Кто-то хихикает. Кто-то удивлён. — Антон Петров, у нас что, цирк? — с упрёком спрашивает Лилия Павловна. — Простите, — прошептал он, опустив голову. Он пытался вернуться в реальность, слушать монотонный голос учителя, смотреть в тетрадь. Но в голове всё ещё звучало: «Почему мне снится змея?.. Господи… можно хотя бы один спокойный сон? Я так с ума сойду…» Было тяжело. Заснуть — хотелось забыться хоть на мгновение. Но сейчас сон не приходил. Ни на уроке, ни в перерывах, ни даже при закрытых глазах. Дотерпев до конца учебного дня, Антон словно фурия выскочил из класса. Ему нужно было выдохнуть, прийти в себя — и сказать то, что копилось внутри. Он направился в один из школьных тупичков, недалеко от раздевалки, где обычно почти не было людей. Там и решил ждать. И когда Катя пробежала мимо, торопясь переодеться и уйти домой, он поймал момент. Шагнул вперёд, аккуратно, но настойчиво взял её за руку, подтянул ближе и тихо сказал: — Катя, прости, что так резко. Но мне нужно… нужно извиниться. За всё, что было между нами — плохого. За всё, что ты могла запомнить не так. За тот поцелуй… пусть случайный, пусть неловкий… Я правда каюсь. Я не знаю, как всё вернуть, но хочу исправить. Он запнулся, вдохнул и добавил: — Можно я провожу тебя домой? Катя удивлённо посмотрела на него, прищурившись. — Антон, с тобой точно всё в порядке? Ты в последнее время всё страннее и страннее. Мне это уже начинает пугать. — Прости. Это недосып… и перетрудился я, наверное. Девятый класс… он уже в горле сидит. — Ты вроде на хорошиста пошёл, — заметила Катя. — Тебе должно быть не так сложно вытянуть оценки. Или ты зовёшь меня прогуляться под предлогом, чтобы я тебе с контрольной помогла? Антон густо покраснел и быстро замотал головой: — Нет! Нет-нет, ты что! Я просто… хотел тебя позвать погулять. Проводить. У нас с тобой в последнее время как-то всё не вяжется. И я… хочу это исправить. Повисло молчание. Несколько долгих секунд. Катя чуть опустила глаза, потом глубоко вдохнула: — Жду тебя у выхода, — сказала она. И молча ушла. Антон остался на месте, не двигаясь. В воздухе ещё витал слабый аромат клубничного шампуня. Он невольно улыбнулся. Почему рядом с ней так тепло? Неужели… неужели он и правда влюбился в эту змеючку? Неужели она сумела охмурить его так быстро, так мягко, так глубоко, что теперь — жить без неё невозможно? Он переоделся в раздевалке и направился к выходу. Катя уже ждала. Они пошли вместе. Молчали. Несколько минут подряд. Но всё же он решился: — Катя… прости ещё раз за тот конфуз… в тупичке. Я просто… я немного… ну… — начал было он, но она перебила. — Да всё, неважно, — сказала она спокойно, но с лёгкой улыбкой. — Было и было. Пауза. Затем — чуть тише, почти неслышно: — Мне даже в какой-то степени понравилась такая решимость. Антон на секунду перестал дышать. А потом, сам того не замечая, улыбнулся. Прогулка до дома Кати была лёгкой, почти воздушной. Они шли медленно, время будто специально тянулось, давая им возможность говорить — непринуждённо, просто, как раньше. Но Катя всё же не могла промолчать. — Знаешь, Петров… — сказала она с прищуром. — Я вот слежу за тобой, слежу… и ты буквально стал моей копией. Я, конечно, ни на что не намекаю, но… конкурентов я не потерплю. Антон чуть не подавился воздухом. — Чего бы это?.. Я?.. Что? — А что? — спокойно ответила Катя. — Не нравится быть мной, что ли? Он потупил взгляд: — Ничего не понимаю… С каких пор?.. Я вообще не становился тобой. Это просто из-за бессонницы, так что не надо мне тут… — Сказать, что ты стал мной, — это как если бы я была тобой, — усмехнулась Катя. — А этого я, пожалуй, не хотела бы. — А что так? — спросил он в ответ. — Есть что вскрывать, маньячила? — прищурилась она. Антон вздохнул: — Ну, Катя… Мы же это уже проходили… — Ой, и пошутить уже нельзя? — бодро и весело ответила она. Они уже почти дошли до её дома. Катя остановилась на дорожке, собираясь свернуть к калитке. И тогда Антон встал перед ней, чуть поёживаясь от холода, и достал из кармана сложенный пополам листок. — Это тебе, — сказал он. — Подарок. Катя взяла листок, развернула… и замерла. На нём была та самая поляна. И они вдвоём. Схематично, но с теплотой. Она покраснела. Сильно. Прямо до ушей. — Петров… я тебя когда-нибудь за уши оттаскаю, честное слово. Что с тобой вообще происходит? Сначала подарки, потом странное поведение, теперь ты пытаешься меня копировать — я жду объяснений! Это уже не то чтобы пугает — я… растеряна. Мне нужны объяснения, Петров! Она топнула ногой по снегу, как настоящая отличница, требующая порядок и логику. Антон слегка опустил голову: — Я и сам толком не понимаю, что с нами происходит. Вроде девятый класс, вроде столько лет уже друг друга знаем… сколько язвы между нами было. А сейчас я… чувствую от тебя такое тепло, будто сердце не выдерживает. С тобой так спокойно. Так приятно… что я просто… распыляюсь. Как цветок. Или пыльца с этого цветка. Как бы глупо это ни звучало… Катя прищурилась: — То есть ты… признаёшься мне в чувствах? Антон замер. Секунда. Две. — А-а-а… э-э-э… Я… ну… вроде… — начал он, запинаясь. — По всей видимости — да? — уточнила Катя. — Это сложно! Я ещё… ты перебила меня! Я не могу сейчас собраться с мыслями! Катя вспыхнула от румянца, резко повернулась и побежала к дому. Открыв дверь, она оглянулась: — И своими рисульками ты себе карму не подправишь! Дурак ты, Петров! Не нужны мне твои порисульки! Она захлопнула дверь. Антон остался стоять, опустив голову. Рисунок он всё ещё держал в руках. Скомканный, чуть влажный от его же ладоней. Он направился домой. Без сил. Сбивчивый. Разбитый. Внутри — фейерверк эмоций, слов, которые не сказал, и слов, что прозвучали слишком громко. Зайдя в комнату, он буквально рухнул на кровать и сжал глаза. — Что я вообще нёс?.. Я ведь просто хотел наладить отношения… Этот сон… этот рисунок… эта прогулка… Что вообще происходит?.. Он укрылся с головой и прошептал: — Я очень устал… Нужно поспать… С этими мыслями Антон погрузился в сон.