¨‘°ºOൠOº°‘¨
Несколько месяцев спустя…
Йозеф стоит около плиты, разливая тесто на сковороду. Выражение его лица спокойно, он не обращает внимания на капельки раскалённого масла, летящие в разные стороны и попадающие на его кожу и одежду.
— Тебе сколько блинов положить?
Анжелия переводит взгляд на тарелку уже готовых блинов. Блинами назвать их сложно, так как эти плотные куски теста больше походят на коржи для торта, сложенные друг на друга, образующие небольшую гору. Прямо как в рекламе, думает она, в очередной раз удивляясь кулинарным способностям Йозефа.
Рядом с блинами — всевозможные топпинги. Нутелла, арахисовое масло, клубничный джем, сливки, недавно растопленный шоколад…
— Только один, пожалуйста. — сдержанно отвечает ему Анжелия.
Йозеф на какое-то время останавливается. Он хмурит брови, задумавшись, и вновь смотрит на тарелку с блинами. После пары секунд неловкой тишины, он переспрашивает:
— Ты уверена?
— Да, я не сильно голодна. — Анжелия слабо улыбается. — Заглянула к Тоне после университета, она приготовила суп, мы поужинала вместе с её братом.
После последних слов тело Йозефа немного дёргается. Она слышит тихую усмешку, после чего он вновь берёт над собой контроль.
— Весело было?
— Да, достаточно. — она говорит искренне. — Тоня показывала свои новые рисунки, а а потом мы с Олегом обсудили мою новую работу. Он помог меня устроить, как-никак.
— Ясно.
Йозеф голыми руками берёт готовый блин со сковороды и бережно кладёт блин на красивую голубую тарелку.
Он неожиданно оборачивается к ней.
— Может, арахисовое масло? Или клубничный джем?
Йозеф смотрит на Анжелию не моргая, вглядываясь в каждое её движение. Мышц его полного лица не двигаются, но глаза глядят практически умоляюще.
— Нет, спасибо, твои блинчики итак прекрасны.
Румяные щёки Йозефа багровеют ещё сильнее, но он старается не подавать виду. Легонько кивнув, он подходит к столу ставит перед Анжелией тарелку.
— Спасибо, котёнок. — Анжелия протягивает руку, чтобы погладить Йозефа по волосам, как она делала это всегда, но он отдаляется, не заметив этого маленького жеста.
…Скоро всё тесто наконец превращается в в плотные блины. На тарелке Йозефа тут же оказывается добрая половина от той изначальной горы, и он, прихватив с собой практически все топпинги, что стояли на столешнице, плюхается на кухонный диван, тут же обмакивая один из блинов в банку с нутеллой.
Слегка растерянная Анжелия, медленно пережёвывающая еду, решается поднять на него глаза. Мужчина одет в превычный старый свитер и потрёпанные джинсы, но теперь они сидят на нём намного уже, чем раньше — даже через толстую ткань свитера заметно выпирающий живот.
Ну какой же он всё-таки милашка.
Пухлые щёчки с веснушками и двойной подбородок, длинные ресницы, обрамляющие зелёные глаза, мешочки жира над локтями, полноватые пальцы в масле и кетчупе, пухлые ладошки, круглый живот — Анжелия лишь сильнее расплывается в улыбке, потому что каждая деталь его внешности, на которую падает ее взгляд, совершенна в своей мягкости.
За последние несколько месяцев Йозеф, наконец-то, стал набирать в весе. Изгибы его тела и черты лица по прежнему оставались островатыми и угловатыми, как у подростка, но потихоньку они исчезали за новыми складочками. У Йозефа появились румяные щёки, кожа перестала казаться бледной, руки и ноги потихоньку стали обрастать нежной плотью, а живот, наконец-то, можно хоть отдалённо разглядеть за объемной одеждой.
Сначала его, конечно, приходилось буквально заставлять остаться за столом после небольшого салата, но потом… он как-то втянулся. Блюда, которые он готовил, становились всё более калорийными, и возвращаясь домой, Анжелия начала находить в мусорке бесчисленные обёртки от фастфуда и коробки от пиццы.
Сперва это сильно обрадовало Анжелию, ведь Йозеф, пусть и оставаясь жутким социофобом, выглядит намного счастливее и здоровее, по крайней мере внешне.
Но перемены внешние не вызвали перемен внутренних. Пусть Йозеф и выглядит физически здоровым, все его комплексы никуда не делись. Он намного чаще носит мешковатую одежду и, хоть и постоянно просит добавки, часто долго смотрит на переполненную едой тарелку, а потом на Анжелию, пытаясь понять, прокомментирует ли она как-то его чрезмерное переедание. Он перестал давать себя касаться. Раньше Анжелия и Йозеф занимались любовь редко и с выключенным светом, ведь последний комплексовал из-за своей худобы. Теперь и такая опция стала недоступной, ибо Йозеф, по ощущениям Анжелии, находит лишние килограммы на своём теле чем-то более отвратительным, чем выпирающие рёбра.
Её не покидает ощущение, что она сделала всё только хуже. Что он лишь сильнее не любит себя из-за того, что именно с её подачки Йозеф, возможно, развил новую вредную привычку, с помощь которой лишь сильнее убегает от реальности.
Она прекрасно осознавала, что такое поведение нездорово. Анжелия лишь потакает его желанию оставаться дома и никак не социализироваться, каждый день оставляя ему достаточное количество еды, чтобы он просто лежал на диване, уставший и сытый, без какого-либо желания находить работу и новых друзей.
Как социальный работник, Анжелия давно уяснила, что относиться к взрослому мужчине как к ребенку — совсем не хорошая идея, сколько бы жалости он не вызывал. Но каждый раз когда Анжелия видит его слёзы, грустные глаза, слушает долгие монологи о том, как Йозефу одиноко, она просто хочет заключить его в свои объятия и никогда, никогда не отпускать.
Подруги говорят, что она просто живёт в одной квартире с ребёнком-переростком, и что она должна прекратить потакать ему, баловать вкусной едой и наконец заставить, хоть пинками, выйти на улицу.
Он на девять лет старше, говорили они. И должен иметь больше жизненного опыта и использовать его на благо других людей. Но, как Анжелия поняла, весь этот «жизненный опыт», наполненный травмами, и откатил психологический возраст Йозефа до шести лет.
И это одна из причин нежелания Анжелии давить на него слишком сильно, чтобы она не говорила своим подругам и как бы периодически не подталкивала Йозефа хоть к каким-то решениями. Она всегда давала понять, что любит Йозефа любым, и любит одинаково. Стеснительным и истеричным, весёлым и грустным — это всё он, и ему не надо постоянно пытаться быть лучше, чтобы получить её любовь.
Она полюбила его за искренность и доброту. За желание помочь всем вокруг. Пусть у Йозефа не всегда получались все эти три вещи, со временем это перестало иметь для Анжелии хоть какое-то значение.
А другой причиной… А другой причиной было нечто иное.
Дополнительные килограммы правда шли ему к лицу. Она даже не думала, что видеть то, как он ест, может быть так привлекательно. Что видеть его таким полным и опухшим, но при этом таким довольным, может привести её в полный восторг, который она не может выразить. Анжелия не знает, как Йозеф может отреагировать на её странные предпочтения.
А Йозеф, тем временем, вовсю уплетает один блинчик за другим. Его движения несколько скованны и неловки, он время от времени просматривает на Анжелию, которая всегда успевает отвернуться в самый подходящий момент. Остатки масла и клубничного джема с нутеллой остаются на его пухлой ладони и пальцах, а также в уголках губ, и она старается не умилятся этому слишком сильно.
Вот бы покормить его с руки, думает Анжелия. Прижать его к себе пока они оба лежат на диване и, запустив руку в его кудрявые волосы. Нежно гладить его тело и долго говорить ему, как же он прекрасен, пока в его закомплексованной черепушке не осядет эта мысль раз и навсегда. Готовить ему много вкусных блюд и потом, ложка за ложкой, скармливать их Йозефу, которому не нужно будет даже двигать своими пухлыми ручками.
Ему не нужно будет делать ровным счётом ничего. Хочет рисовать — пусть рисует. Хочет смотреть телевизор — пусть смотрит. Хочет капризничать, вести себя как шестилетка, клянчить еду и просить объятий — он их получит. Она не отвернётся, если он наберёт ещё пару
десятков килограмм и совсем разленится. Более того, мысль об этом вызывает у Анжелии странное чувство влечения.
Задумавшись, Анжелия пропускает тот момент, когда нужно было отвернуться и не дать понять Йозефу о той степени заинтересованности, что охватила её последние в две минуты. Практически закончив с новой тарелкой макарон, он замечает взгляд Анжелии. Выражение лица Йозефа меняется, и он медленно отставляет от себя тарелку.
— Я больше не буду. — монотонно произносит он, вновь откидываясь на диван.
— Чего так? — тут же спрашивает Анжелия.
— Наелся. — буркнул в ответ Йозеф, протяжно вздыхая.
Она встаёт с дивана и берёт тарелку в свои руки. Это не страшно, остатки можно поставить в холодильник, думает Анжелия, прежде чем вновь посмотреть на Йозефа. Он буквально пожирает тарелку глазами. Здесь точно что-то не так.
— Что случилось, солнышко? — она решает не медлить. — Ты же хочешь ещё, правда? Я вижу по твоим глазам…
— Тебе кажется. — перебивает её Йозеф.
Анжелия замолкает на пару мгновений, отвернувшись.
— Я же говорила, что ты можешь делиться со мной чем угодно. В последние месяцы ты закрылся от меня. Что случилось?
Она оборачивается к нему. Держа руки на переполненном животе, Йозеф глядит на неё из-под полуприкрытых век. И горько усмехается.
— Посмотри на меня. — он делает паузу и продолжает, со странной горечью в голосе. — Бесформенный волосатый мешок. Без смысла жизни или умстенных способностей. От которого нельзя получить ничего взамен. И ты всё ещё любишь это безобразие. Я понял бы раньше — худой, бледный, стеснительный мальчик за тридцать с милыми веснушками, его жалко, его хочется успокоить, и это красиво и мило. А сейчас-то что, а? Да найди уже себе парня-ровесника, он хотя бы, сможет предложить что-то взамен… Да тот же Олег! И с работой помог, и сам успешен, тобой интересуется, не то, что…
«Не то, что я» — продолжает Анжелия в своей голове.
Слёзы катятся по его щекам, и он даже не пытается их смахнуть.
Анжелия прекрасно знает эту тактику. Если Йозеф оттлокнет первым, ему в будущем не будет больно от того, что его отвергли. Он думает, что потерял то единственное, что было хоть сколько-нибудь привлекательно для Анжелии. Даже если он не хочет отталкивать. Даже если его взгляд отчаянно просит её остаться.
Она подсаживается к нему и берет его пухлую ладонь в свою, грубоватую, но полную нежности.
— Я люблю не твою фигуру или твои умственные способности. Я люблю тебя.
Йозеф вновь усмехается и хлопает другой ладонью по животу. Даже под свитером видны мелкие колыхания складок жира…
— И это ты тоже любишь?
— Да. — Анжелия отвечает без промедления и задней мысли. — Это даже горячо.
Он хотел было бы отпустить очередную колкость, но услышав такой искренний ответ, впадает в ступор. Все его защитные механизмы рухнули в одночасье.
Анжелия не ушла после «посмотри на то, какой я отвратительный», не ушла после «да найди себе другого», и даже после «даже эту гипермерзкую часть меня ты тоже любишь?». Как оказалось, любит, и даже слишком.
— Правда? — без обыденной усмешки спрашивает он. — И что же в этом… горячего?
— Да не знаю. — другая рука Анжелии впервые за месяц трогает его живот. Такой тугой, но такой мягкий, такой большой… — Тебя прямо хочется покормить, назвать тебя моим мальчиком, затискать, покусать, поцеловать, а потом обнять, завернуть в одеялко и петь тебе колыбельные, пока ты не начнёшь сопеть.
Йозеф всё ещё не решается посмотреть ей в глаза.
— Помнишь, ты спрашивала меня о чем я фантазировал, когда был один?
— Помню. — Анжелия садится рядом с ним, приобнивая его за плечи и подталкивая ближе к себе. — И о чём же?
Слёзы вновь проступают в уголках его глаз, и он всё-таки решается посмотреть на неё.
— Я не знаю, чем я это заслужил, но… всё, что ты перечислила до этого — мои самые потаённые желания.
Анжелия наклоняется к его лицу, и их носы касаются.
— Правда, мой мальчик?
Йозеф быстро вздыхает, то ли из-за интонации, с которой Анжелия произнесла эту фразу, то ли из-за того, с какой силой она начала целовать его губы. В любом случае, этот маленький вдох лишь сильнее подогрел её пыл.
Она кидает его на подушки, наваливаясь собой на его очаровательно мягкое тело.
Йозеф целует неумело, неловко и неуверенно, и она усмехается его попыткам откусить её губы целиком, но продолжает напирать. Её руки, тем временем, исслелуют новые ландшафты тела любимого. Под своими пальцами она ощущает его податливо-мягкую грудь, растяжки на внизу пухлого живота, и целлюлит на бёдрах, а ещё какие-то странные рубцы на коже… За эти несколько месяцев Йозеф сам стал похожим на тесто, с которым возится каждый день.
Он такой располневший, толстый, мягкий, его тугой живот так и просит ласки, ласки и ещё бОльшего количества еды. Эти мягкие ручки больше никогда не будут заниматься тяжёлой работой, этим обворожительным трясущимся от каждого прикосновения ножкам больше не нужно будет ходить дальше кухни или ванной комнаты, эти пухлые щёки всегда будут забиты едой, а в голове Йозефа больше никогда не промелькнёт навязчивая мысль. Анжелия об этом позаботиться.
Йозеф стонет, сладко-сладко, пока Анжелия продолжает целовать его, трясущимися руками растёгивая его ширинку. От последнего движения Йозеф практически вскрикивает, невольно разрывая поцелуй.
— Ч-что ты делаешь?..
— Тебе не нравится, солнышко? — Анжелия выдыхает, проводя рукой по его щеке. — Если да, то...
— Нет-нет, я... — Йозеф отводит взгляд. — Просто не привык. Раньше ты делала это при темноте, и не видела меня. Темнота меня защищала, но теперь... теперь ты видишь всё, и это так странно...
— Мне нравится всё, что я вижу. — Анжелия касается указательным пальцем его верхней губы. — Дело моего мальчика — просто наслаждаться и дать Анжелии сделать всю работу. Хорошо, сладенький?
Йозеф слабо кивает. Страх перед реакцией Анжелии на его тело всё ещё обволакивает его с ног до головы.
В сторону летит сначала старый зелёный свитер, затем несколько туговатые джинсы, и Йозеф остался в одних боксерах, которые явно маловаты ему, и в носках с ромашками. Анжелия понимает, что Йозеф хотел скрыть.
Шрамы и ожоги. До этого Анжелия догадывалась, что у Йозефа они есть, но не думала, что в таком количестве. Разной длины и ширины, они наслаивались друг на друга, образуя странные узоры и по-особенному стягивая жир на теле Йозефа.
Он трясётся.
— Отец? — со вздохом спрашивает Анжелия.
— Сам тоже. — Йозеф указывает взглядом на свою руку, усеянную ожогами, наверное, от сигарет. Эти ожоги выглядят новее других, им, по предположениям Анжелии, больше девяти месяцев... — Было гадко, одиноко, и... я бы не хотел говорить об этом.
— И не объясняй. С сегодняшнего дня мой нежный цветочек будет получать настолько много любви, что он до конца жизни не задумается о таких вещах. — Анжелия нежно сжимает ту часть его руки, что покрыта ожогами. — Продолжим, солнышко?
Йозеф краснеет. Но утвердительно кивает.
Взгляд Анжелии падает на его боксеры. Они туговаты и, вероятно, причиняют неудобства самому Йозефу, но ох, как же соблазнительно лежит на них его живот, как над боксерами торчат и свисают на них его бока... Анжелия медленно, чтобы не причинять Йозефу ещё больший дискомфорт, стягивает их вниз, кидая в сторону.
В предвкушении, Анжелия приподнимает живот Йозефа. Через несколько мгновений с его губ срывается стон.
Запустив руку за сладку под животом, она нежно обхватывает его уже заведомо твёрдый член, проходясь пальцами по всей длине.
— Ох, неужели нужно настолько мало, чтобы завести тебя, да, сладенький? — шепчет Анжелия в его ухо, второй рукой сжимая низ его живота, и Йозеф начинает хныкать.
— Анже...лия... ах... — она медленно двигает руками, пока его мысли и слова теряют всякую членоразделность.
Анжелия видит, как Йозеф теряет контроль над собой. Он начинает двигаться в такт её движениям, качаясь вверх и вниз. Она затыкает его рот очередным быстрым поцелуем, ускоряя темп, с которым двигаются её рука и его плоть.
— Моё солнышко, мой милый, любимый, дорогой Йозеф... Как же ты всё-таки прекрасен.
Складки его тела так соблазнительно колышутся, шлёпаясь друг об друга, на теле Йозефа от волнения начинают проступать капельки пота, но Анжелию это нисколько не смущает.
— Милая... я сейчас... — хныкание переходит в стоны, и он закусывает нижнюю губу.
Она убирает руку из под его живота и, оторвав большую салфетку от рулона на столе, вытирает ей свои руки и низ живота Йозефа, пока тот продолжает тяжело дышать и пытается прийти в себя.
Анжелии садится рядом с ним, поглаживая по волосам.
— Тебе хоть понравилось?
Он опять кивает вместо ответа.
— Только...
— Только что? — Анжелия вскидывает бровь.
— Я немного голоден... — тихо отвечает он.
Лицо Анжелии расплывается в улыбке. Так он быстро «придёт в форму».
— Хороший мальчик.