Глава 15.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      На следующее утро туман стелется по земле густой сметаной, скрывая вытоптанные тропинки и прижимая к земле запах влажной травы. Лада выходит на крыльцо рано, едва солнце выглядывает, и холодный воздух мгновенно остужает её лицо, смывая остатки тяжёлых снов.       Путь к капищу она преодолевает быстро. Волот и старшая жрица уже там.       Но стоит ей разглядеть их спутника, как пальцы сжимаются сами собой так, что ногти впиваются в ладони. Понимает Лада только что к чему, когда видит белого козлёнка, совсем ещё глупенького; тот тычется мордой в ладонь Волота в поисках тепла.       Становится душно, хотя утренняя роса ещё не сошла. Сердце колотится в горле, мешая дышать. Её ведь неспроста дожидались.       — Боги не просят убийства, Ладушка, — мягко наставляет Ингигерда, кладя сухую руку ей на плечо и ободряюще сжимая. — Они просят жертвы, чтобы жизнь продолжалась.       Волот движется плавно, ничего не говоря. Его фигура, в неизменном бычьем черепе, кажется высеченной из камня. В его руке блестит широкий ритуальный нож — не чета ладиному маленькому, для трав.       Мужчина перехватывает зверя за загривок, и Лада видит, как напрягаются мышцы на его обнаженных руках.       Здоровый глаз старшей жрицы, проницательный и вечно ищущий скрытое, скользит по Ладе, которая старается не выказать своего волнения. Девушка косится на неё, сцепив зубы — специально ведь старуха не предупредила заранее, не позволила подготовиться, собраться с духом.       А, может, и правильно — стало бы Ладе сейчас легче, если бы понимала изначально, зачем собираются они сегодня у идолов? Едва ли, возможно, тогда и вовсе не решилась бы явиться, струсила бы.       — Твоё дело — держать чашу, — произносит жрица, вкладывая в ладину ладонь глубокую деревянную плошку, испещрённую узорами. — Ни капли мимо, ибо кровь это мост с богами.       Лада делает шаг вперёд, руки мелко дрожат, а чаша делается неподъёмной. Она глядит в пустые глазницы черепа, избегая опустить глаза на любопытно принюхивающегося к ней козлёнка. А там, за костяной броней маски не разобрать ни единой эмоции.       «Жалко ли ему? — бьётся в голове Лады навязчивая мысль. — Или он и сам уже наполовину стал камнем, как эти идолы, которым служит?»       Опускается на колени, взгляд вперивая в чашу; хочется закрыть глаза, отстраниться, отвернуться, однако понимает Лада, что жрица рядом неспроста, наблюдает за ней — проверяет.       Следует удар быстрый, вспарывающий горло животному, без злости, но твёрдый. Горячая, густая кровь тут же бьёт струёй в посуду, обжигая пальцы девушки. Она чувствует, как внутри всё переворачивается, к горлу подкатывает дурнота, а перед глазами плывут красные круги. Хорошо, что завтракать не стала — не сдержалась бы.       Ей хочется закричать, бросить всё и бежать в лесную чащу, но не может себе этого позволить — куда податься от позора после, коль и в люди не вернуться, ни в жрицы обратно. Что же это за жрица, что крови и смерти страшится?       Когда обряд окончен и старшая жрица шепчет последние слова благодарности богам, мешая кровь с травами, Лада чувствует себя опустошеной, выжженной изнутри.       — Идите к реке, — велит старуха, протягивая Ладе сверток с чистой одеждой. Девушка даже не заметила, что испачкалась. — Кровь должна остаться в воде, а не на коже. А после жду тебя у житницы, зерно защищать от злого на зиму.       До реки Лада бредёт вслед за Волотом. Вода встречает их ленивым плеском и запахом тины. Старшая жрица оставляет их, уходя тропой к деревне, а Лада остаётся один на один с жрецом. Она заходит в камыши, подальше от чужого взгляда, хотя понимает, что он не тронет.       Сбрасывает старую одежду, на которой запеклись тёмные пятна, и входит в воду. Речка в августе тёплая, ласковая, обнимает её тело, смывая липкий страх и запах смерти.       А пред глазами стоит образ доверчивого животного, чья жизнь навсегда оборвалась, так и не начавшись толком. На языке оседает горечь металла.       Лада окунается с головой, желая очистить не только кожу, но и мысли.       Выныривает, отбрасывая волосы с глаз, и вдруг замечает его. Волот стоит чуть поодаль, на отмели. Он заходит в воду по колено, прямо в портах и свободной нательной рубахе; высоко закатав рукава, методично отмывает руки. Кровь тонкими красными лентами тянется по течению, исчезая в глубине.       Лада замирает, глядя на его широкую спину, сильные руки, где местами виднеются выжженные руны на коже, уходящие под рубаху заклинаниями.       И даже здесь, в зное, бычий череп венчает его голову, делая похожим на речного духа.       Странный какой.       Почему не снимает маску свою? Здесь же никого. Хотя… здесь есть она.       Не доверяет ей? Или напугать не хочет, неужели изуродован чужой ненавистью? Или родился изувеченным?       После, не обмолвившись и словцом, когда солнце начинает припекать макушку, они уже выходят к узкой лесной тропе.       Лада идёт впереди, чувствуя спиной направленный на неё взгляд, но не оборачивается — не знает, что увидит и хочет ли увидеть вообще что-то за черепом быка, после того, что произошло утром.       Мысли путаются, а тело кажется чужим. Кровь козлёнка, всё ещё стоящая пред глазами, мешается с бликами света на листве.       Вдруг слышится отчаянный писк. Лада тут же оглядывается, останавливаясь. Обнаруживает в густой траве, у подножия старой осины маленькое пушистое пятно с вывернутым крылом.       Она торопливо опускается на корточки, осматривая находку — совёнок, видать, впервые выбравшись с гнезда, упал и сломал крылышко. В круглых жёлтых глазах застывает страх и птица испуганно льнёт к коре дерева. Удивительно, что до сих пор лесное зверьё не добралось до беззащитного птенца.       — Бедная, не выживет, — шепчет Лада, и голос её дрожит от подступившей горечи.       Тень Волота накрывает её. Он молча опускается рядом, и его огромная ладонь осторожно опускается на птицу. Совёнок, вместо того, чтобы забиться сильнее, вдруг затихает под покровительством его пальцев.       — Живая, — коротко роняет Волот.       Лада поднимает на него взгляд, тщетно пытаясь рассмотреть хоть что-то за глухой костью бычьего черепа.       «Конечно, живая! Пищит ведь или ей тоже придётся стать жертвой?» — хочется произнести ей упрёком, однако вовремя девушка осекается.       — Как это в тебе уживается? — срывается у неё с губ другое, менее колкое, но всё ещё злое. — Только что ты отнял жизнь, не дрогнув ни единой жилой, а теперь… теперь ты хочешь спасти?       Он ничего не отвечает. Поднимает птицу, как-то неожиданно бережно поддерживая за сломанное крыло, и встаёт. Девушка раздражается на чужое молчание — ей кажется лицемерием поступать вот так — одного убить, а другого пощадить. Это ли попытка очистить свою душу, оправдать самого себя в своих глазах?       — Жрица ждёт нас у житниц, — напоминает Лада, вытирая руки о подол. — Она велела прийти сразу, как обмоемся.       — Тебя. Ждёт тебя, моего присутствия там не нужно, — гулко отзывается он. И Лада уже открывает рот, чтобы возразить, но он добавляет: — Можешь пойти со мной, не будет кары, если припозднишься к старухе.       Волот сворачивает с тропы, ведущей к деревне, и направляется вглубь леса, не оглядываясь.       Лада, колеблясь мгновение, всё же спешит за ним.       Ведёт жрец незнакомыми ей тропами к своей избе, что стоит особняком, даже дальше от поселения, чем ладина избушка. Его дом обнаруживается скрытым в переплетении теней стволов высоких елей.       Внешне изба уже видать, что древняя, но без прорех и с чистым двором, объятая аккуратным низким забором и грядками.       Волот не приглашает её внутрь, однако и дверь не закрывает, а потому Лада проскальзывает за ним. В его жилище пахнет сухими травами, старым воском и золой, несколько шкур сушится у печки и под потолком свисают разные собранные зелья. Всего две комнаты — обширная главная, что служит и местом для сна, и для приготовления пищи, и кладовка. Лада озирается, ненавязчиво рассматривая убранство — скромненько, только всё самое необходимое, не так богато, как у старшей жрицы, но и не настолько бедно, как у самой девушки.       Она садится на лавку у окна, где света больше, напротив Волота, и он кладёт птицу на стол.       Его пальцы — те, что недавно уверенно сжимали ритуальный нож — теперь ощупывают тельце под пухом.       — Крыло выбито, кость цела. Нужно направить, иначе никогда не взлетит. — Волот, не спрашиваясь, перекладывает в руки ладины птицу. Их пальцы соприкасаются и она поднимает на него глаза. — Ноги прижми, чтоб не дёргалась, а голову прикрой краем рубахи. Сова света боится, в темноте ей спокойнее будет.       Лада, затаив дыхание, прижимает птицу к себе, с жалостью глянув в огромные жёлтые глаза, прячет её частично под тканью. Чувствует, как под пальцами лихорадочно бьётся маленькое сердце.       Волот, не мешкая, делает одно резкое, но выверенное движение, слышится негромкий щелчок. Птица вскрикивает, и тут же затихает.       Лада боится, что он сделал лишь хуже — ведь как такими ручищами можно быть настолько деликатным? — но не успевает задать вопроса, как жрец бесцветным голосом произносит:       — Теперь проверь лапы. Жрица должна знать не только чем хворь лечить, но и как кость срастить. Смерть без нужды — это грех. Жизнь без силы — мука.       Лада осторожно прощупывает тонкие, как спички, лапки.       — Целы, — сообщает она с облегчением, поднимая глаза на мужчину. Волот тем временем достаёт из-за печки плетёную корзину, выстланную чем-то рыхлым. — Оставишь его у себя? — пытливо спрашивает Лада, глядя, как он уже устраивает птенца в гнезде.       Не оборачиваясь, жрец ровно объясняет:       — Если взялся за чужую жизнь, то теперь в ответе.       Лада кивает, не в силах отвести взгляд от его широких, тёмных ладоней. Противоречивые чувства сбивают её с толку — после жуткой сцены жертвоприношения эта забота от тех же рук воспринимается очень… странно.       Волот, поставив на стол корзинку с притихшей, но всё же живой птичкой, наконец обращает внимание и на гостью со словами:       — Ступай. Птицу выхожу.       Лада торопливо встаёт. Пятится и уже было собирается покинуть обитель жреца, но внезапно её осеняет причудливая мысль.       — Научи меня, — твёрдо произносит и сама пугается той требовательности и дерзости, что обнаруживается в её голосе.       — Всему, что тебе надобно, как жрице, Ингигерда тебя обучит, — хладнокровно звучит голос из-под бычьего черепа.       — Но я прошу тебя, — не сдаётся Лада, испытующе глядя на того, кто прячется за маской. И зачем-то мягче добавляет, позволяя совсем неуместную вольность: — Пожалуйста, Волот.       Долгое молчание виснет в доме жреца. И всё же Лада не отступает, не оправдывается, сохраняя хоть и напускное, но спокойствие.       Сердце ей вдруг чётко подсказывает, что помощь этого неоднозначного, но очевидно умелого жреца действительно может быть… необходимым опытом.       Доносится будто бы усталый вздох, а, возможно, ей только чудится.       — Так тому и быть, — всё же произносит жрец тяжёлое. Видимо, что-то в её образе убеждает его окончательно.       Осознает молодая жрица, что решение это ему даётся непросто, вероятно, даже не должна была она о таком его просить, когда и так всему, что пригодится, старшая жрица её бы обучила — всё же хорошая жрица ближе к люду, чем к лесу. Но… он ведь соглашается. И это важнее, чем все былые порядки.       Лада выходит на свет, и ей кажется, что дышать становится прозрачнее.       После, под присмотром старшей жрицы до самого вечера окуривает травами и окропляя от дурного и злого закрома с зерном, а домой возвращается уставшей, пахнущей дымом и, как ни странно, уверенной в том, что она будет делать.       Непривычно, после стольких дней ощущения беспомощности и жалости к самой себе.       Но на границе леса, с пригорка увидав свою избушку, она вдруг замирает. В тени её избы мерещится ей до боли знакомая широкая фигура.       Нет-нет-нет.       Драган.       Лада выпрямляет спину, глубоко вдыхая.       «Нет у тебя больше власти надо мной», — думает она, делая первый, отчаянный шаг из лесной тени.       Драган стоит, привалившись плечом к бревенчатой стене её избы, и кажется Ладе частью сгущающихся сумерек. Его привычно прямая, мощная фигура теперь же изломана несвойственной ему сутулостью. В руках он вертит что-то блестящее и при приближении девушка понимает, что это оберег — тот самый, что она отвергла.       Она замедляется, останавливаясь в нескольких шагах от него, и выдыхает, сжимая пальцами края рукавов.       — Чего тебе надобно? — звучит её голос резковато и это заставляет Драгана ухмыльнуться.       Глаза его горят нездоровым, лихорадочным блеском. Лада чует запах хмеля, видит, какой потрёпанный он, будто в воду опущенный. Сам на себя не похож.       — Брезгуешь, Лада? — задаёт он вопрос, глядя на неё из-под лба. — Или думаешь, раз я под венец с другой сходил, так и память мне отшибло?       — Ты сам свой путь выбрал, Драган, — огрызается она, стараясь не смотреть на его губы. — Иди к жене. Она тебя ждёт, небось, все глаза проглядела. Добаламутишься до греха.       Драган внезапно громко смеётся и в этом столько боли, что Ладе на мгновение становится его жаль.       — Жена, — выплёвывает он это слово, будто оно горчит на языке. — Тошно мне: в доме полно гостей, а в голове — лишь твой голос. Каждую ночь на её месте тебя вижу. Думал, отпустит, а оно только сильнее жжёт. Посмотри в мои глаза, если сомневаешься.       Девушка качает головой, неверяще, не желая внимать брехне.       — Твои глаза такие же честные, как и твой рот, Драган.       Он щурится, едва покачиваясь.       — Какая же злопамятная ты. Между нами ведь не только плохое было.       — Было, — признаётся она неохотно, но тут же с ожесточением добавляет: — Моя любовь. Нет её больше, не о чем говорить.       — Любишь ведь меня всё ещё, сама себя обманываешь.       Он порывисто тянет руку, чтобы коснуться её ладони, но Лада дёргается, уходя от возможного контакта. Успевает заметить, как меняется его лицо — её нежелание вновь как-либо быть к нему близко бьёт его сильнее пощёчины, которой когда-то она же наградила его. Взгляд Драгана темнеет, тоска в глазах обращается горделивой досадой.       — Не смей, — шипит девушка, вжимая ногти в ладонь собственную. — Увидит ещё кто.       Рядом нет домов, однако в темноте многое скрываться может, а рисковать честью своей сестры Ладе не хочется — болтать могут многое от безделья, но если до Вереи слухи дойдут о похождениях её ненаглядного — худо будет сердцу.       — О других печешься? Или о себе? — Драган делает шаг, уже настойчивее сокращая расстояние. — Раньше сама ко мне тянулась, как трава к солнцу. Что, совсем не мил тебе больше? Неужто в лесу себе кого присмотрела?       Лада молчит, всё сильнее впиваясь ногтями в свою дрожащую ладошку. Очевидно, что он её нарочно провоцирует, дабы добиться своего и вывести на эмоции, чтобы узреть, как она мучается, всё ещё страдает, чтобы удостовериться, что она — ему одному принадлежит. Всегда ревнивым был, да только если раньше хоть как-то оправдать его можно было, то теперь, имея в женах прекраснейшую, чудеснейшую Верею, что души в нём не чает — его поведение абсурдное.       Он вдруг усмехается, кивая ей куда-то за спину и произнося едкое:       — Погляжу, уже кто в избушку твою наведывается, подношения оставляет. Или это от воздыхателей несчастных?       Лада оборачивается — и действительно, на порожке лежит свёрток, откуда торчит хвост свежей рыбины и рядом, в плошке, несколько щедрых горсток ягод лесных и орехов.       Она отчего-то вспоминает большую ладонь Волота, что бережно придерживала крыло птенца.       Когда поворачивается к Драгану — смотрит ему прямо в глаза, кривясь презрительно.       — Не твоё дело, — отрезает сердито. — Уходи, Драган. Ты сам себя тоской наказал. Не ищи у меня утешения — я тебе не лекарь.       Парень смотрит на неё, вглядывается, будто знакомится с ней заново — неумолимой, немилосердной по отношению к нему, а сам он — злой, потерянный, не знающий, как совладать с тем, что власть его рассыпается в прах.       — Недолго твоя любовь жила, — бросает он и в голосе его слышится терпкая обида.       Он разворачивается, уходит восвояси. Лада смотрит ему вслед, чувствуя, как дрожит всем нутром от стычки неожиданной. Наконец заходит в избу, задвигает засов и долго ещё прислушивается к биению собственного сердца.       Опомнившись, возвращается на улицу забрать оставленную пищу. Негоже тратить попусту.       Теперь же точно знает, что не Драгана это попытки залезть ей под кожу. И тут же Лада с яростью одёргивает саму себя — Драгану и не нужно даже стараться на самом деле — он там до сих пор сидит, как колючка, которую и не вытащить, потому что дыру сквозную после не залатать ничем, и позабыть о ней невозможно — ибо болит, кровоточит.       Но попытаться вырвать её придётся, иначе не жизнь это будет, а существование.