Часть 1

      Залетевшая в открытое окно муха назойливо жужжала где-то под потолком полицейской конторы. Микаса, которая буквально позавчера осталось сиротой, а вчера сама чудом избежала смерти, следила за ней с каким-то тупым безразличием. Она даже не поблагодарила тех, кто спас её от похитителей за спасение. Микаса предпочла бы вновь оказаться с родителями, пусть и в загробье, чем сидеть здесь и ждать «ещё одного Аккермана».       Отец как-то рассказывал, что раньше Аккерманы служили королям и были их доверенными лицами. Но они знали слишком много секретов и, к тому же, обладали большой силой и властью. Так что в один момент их род стали истреблять, пока в живых не осталось всего несколько человек. Сейчас их уже не преследовали, люди и думать забыли про Аккерманов, но родители Микасы всё равно перебрались в горы — подальше от городов и возможной опасности. Но это не спасло их от шайки разбойников, промышлявших похищением красивых девушек.       Отец пытался защитить их с мамой, но нападавших было пятеро, до зубов вооружённых головорезов. И всё же он сумел серьёзно ранить двое из них. Мама тоже пыталась защитить Микасу: увидев, как падает на пол тело её горячо любимого мужа, она с такой яростью бросилась на разбойников, что те просто опешили от удивления. Схваченным со стола кухонным ножом она ударила одного из головорезов по лицу, отчего тот навсегда лишился глаза. Другой попытался остановить её, но мама извернулась и всадила нож ему в грудь. Только вот самый последний разбойник воспользовался этим моментом и убил маму ударом стилета в спину.       Мама упала на пол рядом с отцом, но всё равно продолжала хватать головорезов за ноги. Хотя бы так она пыталась задержать их, чтобы дать Микасе возможность сбежать. Девочка чувствовала себя виноватой за то, что её усилия остались напрасны — оцепенев от ужаса. она не смогла сделать и шагу, только смотрела как ворвавшиеся в их дом люди убивают её родителей. Что ей было ответить этому жестокому миру? ей было восемь, и кроме подстреленных отцом зайцев и куропаток она никогда раньше не видела крови и насилия.       — Где она?       — Господин Аккерман, Вам не стоит так…       — Завались!       Микаса подобралась и уставилась на дверь упрямым, немигающим, настоящим Аккермановским, взглядом. Отец с раннего возраста учил её не афишировать их фамилию, боялся, как бы люди не вспомнили прошлое и не добили последних Аккерманов. Микаса решила поступить наперекор его наставлениям: как бы они не осторожничали, родителей всё равно убили разбойники. Её привычный мир рухнул, и при ней остались только звериная воля к жизни и несгибаемое упрямство. Так какая разница, что с ней сделают, после того как она назовёт себя.       Непослушание привело к тому, что у Микасы оказался дядя — тот самый «ещё один Аккерман», при упоминании которого вздрагивали и бледнели все полицейские. Судя по тому, как он только что заставил их замолчать, репутация у него была довольно интересная.       Дверь открыли пинком ноги, отчего та впечаталась в стену, а с косяка посыпалась штукатурка. Сидевший с Микасой капитан подскочил из-за стола, но прикусил себе язык и не сказал ни слова. Сама девочка подниматься с жёсткого табурета, на который её усадили дожидаться дядю, не спешила. Осмотрев его с головы до ног, она встретилась с ним глазами и дала себе слово, что ни за что не посмеет опустить взгляд.       Дядя, Кенни Аккерман, выглядел пугающе. Высокого роста, с темными волосами до шеи и грубой щетиной, он даже не пытался скрыть недюжую силу, исходящую от него. Увидев Микасу, он ухмыльнулся, растянув рот в жутком оскале, лихо сдвинул чёрную шляпу на затылок и бесцеремонно сплюнул на пол.       Молоденький стажёр позади Кенни дёрнулся от такого, но его более опытный напарник резко схватил мальчишку за шиворот и одними глазами приказал молчать. Кенни же не обращал на их возню никакого внимания, всем своим видом показывая, что сейчас он — король положения.       Вальяжным, но довольно твёрдым шагом он дошёл до Микасы и, пальцем приподняв подбородок, завертел голову девочки в разные стороны, с пренебрежением осматривая её лицо. Микаса, на несколько мгновений опешив, почувствовала себя скотиной, которую фермер рассматривает на рынке, и решительно оттолкнула дядю. Тот опять оскалился в ухмылке и цыкнул.       — Цыплёнок ещё пытается трепыхаться? — насмешливо протянул он, продолжая возвышаться над племянницей. Это подавляло, но Микаса не собиралась покорно склонять голову перед этим человеком, кем бы он ни был. Не после того, что она пережила. Сейчас в ней отчаянно заговорило то несгибаемое и упрямое, что точно перешло ей от отца. Убьёт её этот человек или заберёт с собой — Микасе было решительно всё равно. Жизнь без родителей представлялась ей невозможной, но если ей всё же будет позволено жить, она выкарабкается, хотя бы ради их памяти.       — Меня зовут Микаса, — ей удалось сказать это чётко и удивительно спокойно. Брови Кенни взлетели вверх, а потом он неприятно, скрипуче хохотнул:       — Ба, а цыплёнок оказался облезлым котёнком.       Это была прямая провокация, и Микаса на неё не повелась. Она не вздёрнула подбородок в оскорблённом жесте, не прищурила глаза, выражая презрение. Внутренний голос подсказывал ей продолжать прямо, с немым достоинством смотреть на дядю, и ему это понравилось.       — Мало мне одного спиногрыза, — процедил Кенни, но его оскал выражал горделивое довольство. Не церемонясь, он резко и достаточно грубо схватил Микасу за руку и потащил к выходу.       — Господин Аккерман! — опомнился старший полицейский, — а как же подписать бумаги? Вы не можете забрать девочку, не подписав документы!       Кенни притормозил на пороге и от него тут же повеяло холодом и опасностью. Молодой стажёр отшатнулся и невольно спрятался за товарищем. Старшие по званию напряглись и еле заметно потянули руки к оружию.       — Если она мне надоест, и я её прирежу, никто из вас даже пикнуть не успеет. Так что не трать моё время, капитан, и подотрись своими бумажками.       Больше никто не посмел задерживать Кенни, и они с Микасой беспрепятственно покинули контору. Полицейские настороженно отступали с их пути и провожали ненавидящими, но опасливыми взглядами, и только самый смелые еле слышно бросали им вслед «Потрошитель».

***

      Печально известный Подземный город находился в огромной подземной пещере под столицей. Изначально его строили как убежище, куда Военная полиция могла бы эвакуировать власти и людей в случае чрезвычайных ситуаций. Однако при составлении плана строительства были допущены серьёзные ошибки, и недостроенный город рухнул, превратившись в подземные руины. Впрочем, даже им власти нашли применение — в искусственно созданную пещеру стали отправлять отбросов общества, неугодных личностей, задолжавших огромные суммы и других несчастных.       Люди на поверхности старались даже не вспоминать об этом месте, но если оно всплывало в разговоре, рассказывали о нём только с презрением и затаённым страхом. Оказаться там, значило потерять всякую надежду на человеческую жизнь.       Но даже несмотря на такие выцепленные из взрослых разговоров сведения, Микаса оказалась совсем не готовой к отвратительной реальности Подземного города. Теснящиеся, почти налезающие друг на друга уродливые серые домики, узкие грязные улочки, затхлый, сырой воздух и полное отсутствие солнца. Вместо неба — каменные своды с несколькими небольшими отверстиями для циркуляции воздуха, вместо деревьев — выдолбленные из камня подпоры. Вот что представлял из себя Поземный город — место, которое Кенни определил для Микасы новым домом.       После безграничных просторов и буйства природы в горах, запереть себя в каменных сырых стенах, казалось надругательством над самой жизнью. И Микаса упёрлась пятками, не давая затащить себя в этот самый настоящий ад на, а точнее под землёй.       — Шевели салазками, — рыкнул Кенни и с силой дёрнул Микасу за руку. Девочка не сомневалась, что уже скоро на запястье нальётся уродливый синяк с отпечатками дядиных пальцев — так сильно он сжимал её руку.       Стараясь успевать за Кенни и не упасть с выдолбленной из породы лестницы, ведущей с поверхности на окраину Подземного города, Микаса чувствовала, что задыхается. Там, наверху, ещё циркулировал свежий воздух, внизу же царили затхлость и смрад — канализация для отбросов была слишком дорогостоящим и, по мнению властей, ненужным предметом. Выгребные ямы, устроенные на некотором расстоянии от домов, неплохо справлялись со своей задачей, но только первое время: кому охота бегать по нужде такую даль. Вот и стали устраивать нужники в тупиках или на концах улиц, даже не обращая внимание на запах. Жившим здесь людям было не до этикетов — прожить бы ещё один день, а там посмотрим.       Все домики и улицы были на одно лицо, лишь с самыми малыми отличиями — где-то дом просел, где-то окно покосилось, а где-то не было двери. Но даже с такими приметами всё сливалось в глазах Микасы в единую картину нечеловеческого существования. Кенни же, казалось, даже не замечал смены обстановки, шагая так же размашисто, как и на поверхности.       В который раз свернув на новую улочку, Кенни вдруг остановился перед одним из домов и хищно оскалился. Из единственного видимого окна не доносилось ни звука, не мелькала даже мимолётная тень, и любой нормальный человек решил бы, что там никого нет. Но Кенни нельзя было назвать нормальным человеком. В один прыжок, словно смертоносный хищник, он оказался на пороге, по прежнему не отпуская руку Микасы. Толкнул дверь ногой и, за долю секунды выхватив нож, приставил его к кому-то в темноте дома.       Присмотревшись, Микаса увидела худого мальчишку с грубо остриженными короткими волосами и лихо выбритым затылком. Одежда его была потрёпанной и старой, но на удивление чистой и аккуратно заштопанной. Но больше всего приковывали его глаза — узкие, пугающие, серо-синего цвета, с бесконечной усталостью и недетской серьёзностью во взгляде. На вид ему было лет девять-десять, таким худым и низкорослым он был, хотя Микаса правдиво подозревала, что он старше, чем кажется.       — Ещё не сдох, — едко резюмировал Кенни, убирая тесак с горла мальчишки. Тот с настороженностью тоже отодвинул свой нож от Аккермана и посторонился, пропуская его в дом. Кенни втащил за собой Микасу и, наконец, отпустил её руку. — На вот, сестру тебе привёл.       — На кой она мне? — мальчишка глянул на развалившегося за столом Кенни с брезгливостью и прищурил и без того узкие глаза. На Микасу он даже не взглянул.       — Брата моего двоюродного с женой прихлопнули недавно, а девчонку продать хотели, — Кенни играючи вертел в руках свой огромный нож и, делая вид, что снизошёл до крайней милости, рассказывал о смерти родителей Микасы, как о походе на рынок. — Но не повезло, нарвались на легавых.       — И зачем ты её сюда притащил? Там в приютах места что ли кончились? — мальчишка ни на миг не отводил взгляд от Аккермана, а Микасу тем временем начало мутить: от отвратительного запаха с улицы, от повсеместной убогости и от поблёскивающих в темноте ножей, которые ни Кенни, ни мальчик не спешили убирать.       — На неё документов нет. А оно мне надо возиться с бумажками? — развёл руками Кенни и, наконец, отложил тесак. — Жратва дома есть? — спросил он чуть серьёзнее.       — Вчера кончилась, — невозмутимо ответил ему мальчишка и тоже убрал нож. Кенни досадливо цыкнул. Решительно встал и направился из дома, бросив на ходу:       — Шконку свою освободи, вместе со мной теперь спать будешь. Девчонке своя нужна.       Мальчишка процедил что-то сквозь зубы, но Кенни уже ушёл и не услышал его реплику. Микаса осторожно поглядывала на другого ребёнка, не решаясь спрашивать у него сейчас что-либо. Та решимость и беспристрастность, с которой он почти воткнул нож Кенни в бок, откровенно пугала её.       Мальчишка тем временем захлопнул за мужчиной дверь и прошёл в глубь дома. Комната, которая была одновременно и прихожей, и кухней, и гостиной отгораживалась выцветшим куском ткани от ещё одного, несколько меньшего помещения. Там стояли две грубо сколоченные кровати, маленькая кривая тумбочка и шкаф.       Микаса робко встала на пороге, расценив отодвинутую мальчишкой «занавеску», как приглашение войти в спальню. У неё всё внутри переворачивалось от осознания, куда она попала, но она чувствовала, что всё равно выживет, несмотря ни на что.       — Одеяло не дам, — грубо предупредил мальчишка, забирая с узкой кровати старое стёганное покрывало, по всей видимости служившее ему защитой от ночной стылости. — Приспичит, сама раздобудешь.       Микаса машинально кивнула, наблюдая, как он устраивает своё имущество у стены на второй, более широкой кровати. Выглядел он донельзя недовольным, и девочка предпочла ретироваться в другую комнату, где села за угол стола. Мальчишка совсем тихо что-то делал в спальне, но вскоре затих, и дом замер, словно неживой.       Кенни вернулся, когда город стал погружаться в темноту. Света из небольших вентиляционных отверстий в потолке пещеры не хватало, и вечера в Подземном городе быстро превращались в ночь. Свечи и керосинки стоили недёшево, а так как тут больше ценились хлеб, чем свет, то и освещение было не в каждом доме.       У Кенни видимо деньги водились, потому что вместе с хлебом, несколькими варёными картофелинами и бутылкой вина, он принёс ещё и керосин. Леви, как оказалось звали мальчишку, достал лампу, и они сели ужинать.       Кенни не ел, только цедил из бутылки и посматривал на детей задумчивым, но вместе с тем скучающим взглядом. Леви же сразу схватил свою долю и принялся быстро запихивать картошку в рот, почти не запивая водой. А когда его картофелины оказались прикончены, он ловко выхватил несколько у Микасы с тарелки и тоже запихнул себе в рот.       Кенни оскалился и хрипло захохотал его выходке. И хоть выдал Леви знатную затрещину, было видно, что он вполне одобряет его поступок. Микаса от обиды поджала губы и притянула оставшуюся картошку поближе к себе. Никогда раньше она не видела, что люди вот так отбирали у других еду, хотя перед этим вполне наелись своей долей. Неужели и она скоро станет вот так воровать картошку у более слабых?       — На вот, — расщедрился вдруг Кенни и плеснул в пустой стакан Леви немного вина. Мальчишка скривился, но всё равно выпил то, что ему дали. — Сопляк, — хмыкнул Кенни, выдавая мальчишке ещё один подзатыльник. Микаса постаралась отодвинуться от дяди подальше, чтобы избежать участи троюродного брата, но мужчина и не думал угощать её.       Спать легли сразу после ужина. Леви притащил в спальню таз с холодной водой, и Кенни долго умывался и отфыркивался, пока Микаса с братом ждали на кухне. Следом умываться пошёл Леви, демонстративно оставив девочку дожидаться своей очереди. Когда Микасе, наконец, было позволено уединиться в спальне, её ждал полупустой таз с грязной мыльной водой. Пол вокруг был залит оставшимися после Кенни брызгами, а рядом красноречиво лежала половая тряпка. Микаса, ежесекундно перебарывая внутренний протест, заставила себя умыться, а затем вытереть полы рваной тряпкой.       Когда со всем этим было закончено, Леви, скривившись, залез на кровать дяди и демонстративно отвернулся к стене, почти с головой укрывшись своим покрывалом. Микаса неловко легла на выделенную ей узкую постель и свернулась калачиком, пытаясь согреть замёрзшие конечности.       — Держи, — Кенни неожиданно благодушно сдёрнул со своей половины одеяло и накинул его на девочку. Леви, по звукам различив, что только что произошло, высокомерно фыркнул и ещё больше закутался в покрывало. Микаса пискнула «спасибо» и поспешила поскорее укрыться одеялом.       Кенни тем временем погасил керосиновую лампу и повалился на кровать, бурча, что мало ему было одного спиногрыза на шее, так легавые подкинули ему ещё одного. Судя по фырканьям Леви, шея дяди была не настолько широкой и заботливой, чтобы на ней сидеть.       Микаса лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к дыханию дяди и брата, но сон слишком быстро и легко сморил её. После столь бурного на эмоции дня тело требовало отдыха, и девочка устало прикрыла глаза, стискивая в руках уголок милостиво выданного одеяла.