Утро перед зачетом

      Утренние лучи пробиваются сквозь грязное стекло и замирают на исписанной вдоль и поперёк тетради. По листам в клеточку, в понятном лишь одному владельцу порядке, скачут цифры, формулы и закорючки, отдалённо напоминающие слова. С краю виднеется светло-коричневое пятно, сожравшее половину предложения, от нечаянно пролитого чая. Чуть выше жирным разводом размазана грустная рожица, а вначале строки резким, нервным движением зачёркнута какая-то цитата, — возможно, внезапно мелькнувший в памяти стишок, а может игравший в наушниках куплет песни, — за тёмно-синими чернилами понять тяжело.       Вокруг тетради разбросаны ручки и цветастые выделители, лежит ластик и изгрызанный простой карандаш. Под столом, рядом и сбоку валяются вырванные и скомканные тетрадные листы, а мусорное ведро, предусмотрительно поставленное для того, чтобы не разводить бардак, переполнено и забито до верха банками из-под энергетиков, упаковками чипсов и аккуратно положенной сверху коробкой из-под пиццы. Которая, кстати, от влетевшего через распахнутое окно ветра опасно покачивается и валится на пол, захватывая с собой несколько жестянок.       От грохота сначала просыпается сосед, а после, когда в спину прилетает подушка, подскакивает и Дилан.       Резко оторвав голову от стола, он, не успев даже открыть слипшиеся глаза, бормочет:       — Расследование уголовных дел следственными органами при прокуратуре осуществляется посредством…       — Ты ебанулся?! — сонно хрипит сбоку Аллан, опуская руку с кровати и нащупывая валяющийся на полу снаряд для запуска в чужую голову — рабочую чёрную футболку.       К радости Дилана, тот промахивается, к сожалению Аллана, футболка вылетает в раскрытое окно и цепляется за ветку дерева. Дерева, что находится в нескольких футах от стен общежития. Дерева, что ниже на целый этаж.       — Блядь, — рычит Аллан, уткнувшись лицом в матрас.       Дилан вздыхает. Проводя ладонью по голове, он приглаживает растрёпанные волосы и несколько секунд глупо пялится на покачивающуюся на ветке футболку. Та не спешит взлетать и возвращаться обратно, поэтому Дилан решает вновь сесть за стол. Одной рукой он отодвигает лежащие на краю тетрадь и учебник, а второй поднимает упавшую на пол подушку, которую зажимает между животом и ногой, поставленной на сиденье стула. Подбородок он опускает на колено и зевает в кулак.       Аллан опять неловко возит рукой по полу, пока не находит старенький телефон с разбитым экраном. На дисплее высвечиваются электронные часы, на которых ярко и четко отображаются цифры — 05:47.       — Блеск, — ворчит сосед и с напускной раздражительностью переворачивается на бок. Потом на другой, показательно хмурит тёмные брови, переворачивается ещё раз, ложится на спину, замирает, но секунду спустя произносит: — Ты мудак.       — Сам такой, — лениво парирует Дилан и, предвидя грубый ответ, добавляет: — Ладно, мы оба мудаки: я потому, что “разбудил” тебя; ты потому, что разбрасываешься вещами. Идёт? Истеричка, — снисходительно добавляет он на показанный средний палец. — Серьёзно, прекращай уже. Итан, должно быть, замотался постоянно доставать твои шмотки. А если он когда-нибудь навернётся?       — Смешно, — хмыкает Аллан, — я ещё ни разу не видел, чтобы мартышка наворачивалась с дерева. К тому же, ну приложится разок, че ему будет? Боишься, что последнюю извилину потеряет?       — Да. Не хочу жить с ещё одним придурком.       — Ахуел?!       Дилан смеётся, но вовремя себя одёргивает и переводит взгляд на верхний ярус кровати, с которого за всё это время не донеслось ни вздоха, ни шороха. Будить самого младшего соседа совсем не хотелось. Пусть хоть кто-то в этой комнате сегодня поспит нормально.       — Подъём, коротышка, я снова закинул свою футболку на клён!       Желание врезать Аллану появляется сразу же, как только тот бесцеремонно поднимает ногу и пинает матрас сверху, но правила общежития запрещают мордобои, а габариты соседа остерегают от любых поползновений в сторону его бандитской морды.       Сверху никто не отзывается, поэтому Аллан пинает ещё раз, и ещё, пока дверь в комнату осторожно не открывается и внутрь не заходит тот, кто должен сейчас находиться на верхнем ярусе кровати.       — О, — невольно произносит Итан, останавливаясь. Один наушник он вынимает, а второй, из которого играет «Shake it Off» Тэйлор Свифт, оставляет в ухе. — Вы че делаете?       Наверное, зайди сейчас кто-нибудь, тоже бы растерянно замер в проходе, поскольку происходящую активность в грёбанных шесть утра объяснить сложно: стоящего, словно вкопанного, Итана в вырвиглазной футболке по колено, розовых кроксах со всевозможными джибитсами на них и с кое-как закреплёнными на пшеничных кудрях заколками; сидящего за столом Дилана в растянутой чёрной майке, синих шортах, с гнездом вороных волос и ярко-красным отпечатком страницы учебника на лбу; и Аллана, полулежащего-полустоящего в позе «подсвечника» в одних трусах и скомканным покрывалом на голом торсе. Да, пожалуй, у случайного свидетеля точно возникли бы вопросы, но для проживающих шестьсот первой комнаты четвертого общежития это ничто иное, как повседневность. Обыденность. Типичный вторник.       — Блин, только не говорите, что опять… — “Отмораживается” Итан и пересекает комнату. Он обходит сидящего Дилана и высовывается в окно, секунду спустя роняя голову на грязный подоконник и хныча: — Да ну не-е-ет…       Аллан, ковыряясь в ухе мизинцем, тактично переворачивается лицом к стене, пока Дилан сочувствующе хлопает самого младшего соседа по копчику и втягивает того обратно в пределы шестьсот первой.       — Лан, я, это, Джейсона попрошу, — смиряется со своей участью Итан и по-хозяйски падает на кровать Аллана. Последний недовольно ворчит и даже предпринимает попытку пнуть улёгшуюся на него тушу, но терпит неудачу. — А чё вы ваще не спите?       — Уголовка, — вздыхает Дилан, возвращая взгляд на раскрытый учебник, — которую я так и не выучил… Вебер меня завалит. И отчислит. А потом ещё раз завалит, но уже по-настоящему.       — Ну, может, всё обойдётся, — жизнерадостно говорит Итан, хотя все, абсолютно все (даже плакат Бритни Спирс, висящий на стене), в этой комнате знают, что не обойдётся. Преподаватель-деспот в любом случае завалит своего самого нелюбимого студента, и неважно, выучил он всё от и до, защитил докторскую или написал конституцию. — А я, кста, Каина видел.       Дилан удивлённо поднимает брови, задумывается на мгновение, хмыкает и качает головой. Почему-то он не удивлён.       — Стою я, значит, курю, — начинает Итан, закинув ногу на ногу и уронив с голых пальцев один из кроксов на пол, — а тут он! На пробежку пошёл, прикиньте? Ну я такой: «Йоу», он мне тоже кивает, типа здоровается, а сам чуть ли глаза не закатывает. Так хотелось ему в лицо дунуть, чтоб подавился, блин!       — На зачет побежал насасывать.       Дилан замахивается и бьёт Аллана по спине подушкой. Итан заливисто смеётся.       — Хватит говорить гадости с утра пораньше! А ты чего ржешь на всю общагу?! Время видел?       — О нет, он снова превращается в мамку!       Аллан кое-как укрывается с головой простынёй и сворачивается креветкой. Очень большой, тяжеловесной креветкой. Итану же ничего не остаётся, кроме как вскарабкаться, словно обезьяна, на свой верхний ярус, по пути растеряв последний крокс, и спрятаться в груде подушек, игрушек, журналов и тёплого одеяла.       Таким образом Дилан остаётся совершенно один. Брошенный друзьями, преданный соседями, с невыученным материалом и осознанием неминуемого провала на зачете.       Вдохнув свежий утренний воздух, он хлопает себя по коленям, поднимается и бодро произносит:       — Я на кухню. Кто что будет?       — Чай. Чёрный. Без сахара, — бубнит Аллан.       — Кофе, если не сложно, — скромничает Итан.       — Обосрешься, — последнее, что слышит Дилан, прежде чем выйти из комнаты.