Когда было тепло

В комнате темно. Настоящая, вязкая темнота. Не та, что от выключенного света, а та, что от дождя на улице и сырого воздуха внутри. По мансардным окнам барабанит, они приоткрыты настолько, чтобы Лиза могла наполовину просунуться наружу и выдохнуть дым. Родительский дом, большой, двухэтажный. Один этаж Лизин целиком. Мама с папой уехали в театр. Соллар стоит босиком на столе, в одной папиной футболке, ветер пронизывает ее целиком, но она с места не сдвинется. Настя лежит на кровати, полностью закутавшись в одеяло, нахмуренные брови, взгляд, устремленный прямиком в подругу. Им по семнадцать. Ни телефонов, ни света, ни звука. Почти ничего не видно, только красная точка тления и силуэт профиля, на который падает черная прядь. Настя говорит не сразу. — Странно, как у тебя это получается… Лиза не поворачивается, щурится, слегка напрягается, когда слышит в ее голосе странные ноты. — Что? Курить? Подруга устало вздыхает. — Быть одной у тебя получается. Ты можешь быть собой, тебе для этого никто не нужен. Лиза снова не отвечает сразу, затягивается дольше. — Это не сила. Это привычка. Тушит сигарету о край окна, аккуратно спрыгивает со стола и ложится рядом с Настей. Та слегка улыбается, почти печально. — Я тебя так люблю, что завидую. Она говорит, и будто не слышит, что вслух. — Не люби меня так. Лиза шепчет в ответ, а внутри просыпается удушающее чувство. А из окна все так же дует.

***

Снизу слышится шум проезжающих машин, воздух ночной, холодный. На балконе нет ограждений, только песчаная плитка, за которую, при желании, можно перевалиться. На этой плитке Лизины босые ноги, сама она на стуле укутана в худи. Так то, почти не затягивается, это уже не про никотин, а про привычку положения пальцев. Изнутри с кухни свет не идет, в квартире мрак, в соседних домах мрак. Только люди, шагающие внизу по проспекту, кажется, счастливы. Скоро три, ветер пробирается в рукава. Телефон лежит на стеклянном столике неподалеку, экраном вниз. «Не беспокоить», поэтому никто не дозвонится. Да и кому надо? Настя почти не выходила на связь с той ночевки. «Мне сейчас надо подумать». Вот, видимо, думает. Соллар затягивается и одновременно думает, взяла бы сейчас подруга трубку. Сжимает заледеневшие пальцы. Все-таки хочется чтобы кто-то позвонил. Берет телефон в руки, с удивлением подмечает, что Жирный сделал это уже два раза. — Сереж? Говорит хрипло, после того как гудки закончились. — Лиз, не спишь? Стоит долгое молчание, за которое девушка тушит сигарету и недовольно сжимает губы. — Сплю. — Понял. Есть будешь? — Буду. Через сорок минут он уже поднимается к ней. Лиза не особо удивляется визиту. Садится на плюшевый ковер в гостиной, под худи надевает шорты, но в целом, действие бессмысленное, потому что под длинной ткани их все равно не видно. Теперь на кухне горит одна лампа теплым желтым светом. Сережа заваливается в квартиру, вместо приветствия на ковер ставит два пакета с эмблемой китайской лапшичной неподалеку и садится напротив. — Тебе с морепродуктами взял. Лиза забирает, открывает, улавливает запах креветок и соуса. — Спасибо. Просто. Без прикрас. Голос севший, но в интонации слышится признание: она правда голодная, и правда рада, что он пришёл. Он кивает. Без «пожалуйста». Начинают есть. На фоне слабое потрескивание пластиковой вилки Сережи, потому что палочками не умеет. — Почему не спишь? Лиза говорит в перерывах между жеваниями и бросает на друга быстрый, скользящий взгляд. Он сидит напротив в помятой серой футболке, на подбородке легкая небритость, не про стиль, а про «да похер», на левой щеке шрам от подросткового падения, про которое она никогда не спрашивала. Он некрасивый в Лизином понимании, но он напоминание о том, что ее можно любить. Платонически, просто потому что она есть. Ни за секс, ни за красоту и удобность. Она бывает злой, помятой, острой, нервной, а он просто сидит и ест рядом лапшу. И ей тоже купил. В три часа ночи. — Сочинение писал. Соллар отрывается от своих мыслей. Хмурит брови. — Что? Жирный отвечает не сразу, доедает из коробки кусочки курицы. — Ну по одиночеству. Сергеевич же задал. Лиза моргает. Смотрит на него. Затем в пол. Резко расправляет плечи, будто что-то вспомнила. Взгляд становится резче. Разносится протяжное. — Бляяяять. Закрывает лицо руками, говорит из-под пальцев. — Я забыла…я вообще забыла. Отпускает ладони, смотрит в стену, поджимает губы, затем на друга. — Да не парься, это по желанию. «По желанию». Слова, которые создают иллюзию свободы выбора. Когда прямо тебе никто не говорит: «Ты должна», но если не сделаешь, смотреть будут косо. Лиза бежит в спальню за ручкой и тетрадкой, прибегает обратно, плюхаются на ковер, спиной облокачивается к дивану. Тетрадка лежит на коленке, одной рукой доедает вок, а второй щелкает ручкой. — Тему напомни. Серега смотрит на нее долго, затем моргает и расплывается в медленной, неуверенной улыбке. — Ты… Слышится после нервного смешка. — Ты серьезно сейчас? Соллар не поднимает на него глаза, жует кальмар и невозмутимо бурчит. — Тему напомни, пожалуйста. Серега почему-то разочарованно фыркает и попутно встает, собирая с пола пустые коробки. — Одиночество - выбор или испытание. В тетради моментально появляется «Is solitude a punishment or a choice?» и после Лиза не думает ни секунды, сразу начинает писать. Пишет наискосок, быстро, почти неразборчиво, как всегда, когда не думает о почерке. Жирный в это время сгребает коробки в большой пакет, заходит на кухню, как у себя дома сам наливает и ставит чайник, вытирает со стола липкое пятно. Девушка краем глаза замечает его движения и хмыкает себе под нос, не остановившись ни на секунду. Предложения становятся длиннее, почти закончилась первая страница. Под шум чайника Сережа моет вилки в раковине и оборачивается, смотрит, как она одержимо выводит буквы. Креветка случайно падает на тетрадь, оставляя за собой желтое пятно. Лиза громко ругается, но не останавливается, продолжает сочинять прямо там. Временами она прикусывает губу, шепчет себе под нос строчку, исправляет, снова пишет. Все остальное перестает существовать. Друг продолжает уборку. На одной только кухне находит пустую упаковку каких-то витаминов, такие же блистеры, две смятые банки доктора пеппера и еще мусор, который за одно движение собирается руками. Не говоря ни слова он завязывает это все в мешок и идет к мусоропроводу на лестничную клетку. Лиза на секунду отрывается от писанины, смотрит как он возвращается и так же молча идет на кухню. Человек, рядом с которым можно ничего не делать, и он всё равно останется. Тепло неожиданно появляется где-то в груди. Спокойное, нежное, укоренившееся чувство. Такое, что захотелось хоть чем-то ответить. «…And actually, solitude is a habit» После последней точки тетрадка захлопывается. Соллар встает на ноги и потягивается. — Давай я тебе хотя бы чай налью. Друг оборачивается на звук, удивленно вскидывает брови, будто вообще не ожидал, что она заметит его хлопоты. — А у тебя он вообще есть? Я надеялся просто кипяток попить. Фыркает, будто отмахивается от предложения, но глаза мягкие. — Найдем. Соллар лениво бросает и улыбается искренне, удовлетворенная ночной спонтанной встречей и старается не думать, что вставать через три часа. — Только пакетики, правда. Встает но носочки, дотягиваясь до последней полки, так что толстовка слегка задирается, но Жирный даже не смотрит на обнажившиеся бедра. — Пакетики уже что-то, только, пожалуйста, не гибискус. Соллар слегка хихикает и достает ему черный, себе зеленый. Ему режет и добавляет лимон, себе на половину разбавляет холодной водой. Сережа берет кружку, обжигается немного, морщится, но делает глоток. Потом, будто между делом, не глядя. — Спасибо. Лиза поднимает глаза от своей чашки. Секунду молчит, потом тоже говорит, чуть тише. — Тебе спасибо. И не уточняет за что. За вок, или за уборку. А может за то, что он есть сейчас на ее кухне, в ее жизни, в этот ее странный, холодный, сонный момент. Жирный допивает чай, ставит кружку в раковину. Девушка предвидела, что осталась секунда до его «Ну ладно, пойду я». — Останешься? Вставать уже скоро, че тебе домой переться… Он зависает. На секунду. А потом кивает. Хотя она не видит. — Окей. Отвечает тихо. Пауза. — Где у тебя белье? Давай на диване себе постелю… Лиза со стуком ставит чашку на стол и смеется с его нервозности, запрокинув голову назад. — Че, дурак что-ли? Вместе ляжем, ты не в моем вкусе все равно, не переживай. Его плечи опускаются, уголок губы тянется вверх, то ли от облегчения, то ли от дискомфорта. Лиза видит его затянувшуюся эмоцию. — Сереж, реально стесняешься что-ли? Мы с тобой на первом курсе в палатке одной спали! Сереж, мы тогда три месяца знакомы были! Сейчас то ты знаешь, что я такое, можно уже не бояться. — Ну, как-то странно спать на одной кровати с разными первичными половыми признаками. Он улыбается уже шире и берет и Лизину кружку тоже, начинает мыть — Все, хозяюшка, остановись, мне уже неудобно. Девушка вскакивает со стула и становится с ним рядом, кладет руку на плечо, явно наслаждаясь его смущением. — Пошли спать. И они правда идут спать. Ложатся в той же одежде. Лиза отворачивается от него, из одеяла делает кокон и в него заворачивается. Друг лежит на спине, не зная куда себя деть. Тишина. И вдруг Соллар хихикает. От глупости момента Жирный, кажется, расслабляется и сам улыбается. Через несколько минут она засыпает первой, потому что недавно закинулась последней таблеткой от Арсения Сергеевича. Он ещё немного смотрит в потолок. Слушает, как она дышит. И думает, как хорошо, что он остался. Будильник звенит предательски быстро. Лиза с трудом разлепляет глаза и успевает прочитать размытое «Пара по английскому перенеслась, сегодня она третья». Наобум переставляет будильник на три часа позже, переворачивается к Сереже и бормочет. — Спи. После второго будильника никто из них не спешит вставать. В итоге друг поднимается и идет на кухню, в поисках чего-то съестного. Лиза встает, потому что не может больше игнорировать звук шуршащих пакетов. Появляется в проеме. — В маке позавтракаем, собирайся.

***

Похолодало резко. Серега чихает третий раз за то время, что Лиза паркуется. На улице уже не тот уютный сентябрь, хотя прошло несколько дней. Это Питер, детка. Как все любят говорить. В воздухе пахнет мокрой листвой, а не тёплым солнцем. Небо сереет, затягивается. Порывы ветра уже не осенне-поэтичные, а резкие, бьющие тебе прямо в лицо. — Блин, да что за фигня? Только начал без куртки ходить. Друг ворчит и сильнее затягивает капюшон. Лиза хлопает дверью, у входа в здание останавливается, делает большой глоток остывшего латте из стакана, на котором остается след от красной помады, и запрокидывает голову наверх. Она смотрит в небо — в это низкое, тяжёлое небо, будто покрытое влажным, тугим сукном. Тучи без грозы, просто равнодушно, как будто скучают вместе со всем городом. Девушка не шевелится. Ветер треплет пряди у висков, свободная рука начинает леденеть. Взгляд её скользит по выцветшим облакам, по мрачнеющим крышам корпусов, по качающимся деревьям. Она не думает ни о чём конкретном, просто впитывает. Осень входит в тело незаметно, медленно и окончательно. Она ощущает, как пахнет дождём. Мокро. Как воздух стал плотнее, чуть жестче. Как ветер уже не играет, а проверяет на прочность. На её лице ничего не меняется. Ни раздражения, ни восторга, ни тоски. Ни-че-го. Они входят в универ вместе, но не рядом, Лиза спереди, Жирный плетется сзади. Учебное заведение встречает запахом хлорки. Кто-то стряхивает зонт, кто-то сморкается, кто-то пытается согреться у батареи. В аудитории все те же лица. Крылов на последней парте кивает в знак приветствия. Впервые за три года. Друзья быстро переглядываются после этого его действия. — Что, думает, поиграли раз вместе, друзья теперь? Сережа ворчит, садясь за парту, Лиза пожимает плечами. Ей плевать на Крылова. Арсений Сергеевич заходит минута в минуту как пара началась. Как всегда собран — серый объемный джемпер, темно серые брюки, показывающие его элегантные щиколотки и кожаные ботинки, натертые до блеска. Волосы чуть взъерошены, будто он ехал с открытым окном. Закатывает рукава, оглядывает аудиторию быстрым взглядом, находит Лизу, но смотрит не долго. — Доброе утро. Говорит он наконец, голос спокойный, с легкой хрипотцой. — Сначала организационное. Кто написал сочинение? Ввысь тут же поднимается рука Заумовой. Ее силуэт сзади как натянутая струнка. Вторым поднимает руку Сережа, не слишком высоко, будто не хочет быть замеченным. Соллар в изумлении осматривает одногруппников и обнаруживает, что все остальные держат руки на парте. Неуверенно поднимает свою и смотрит на преподавателя. Его челюсти слегка напрягаются, когда он видит «лес рук», но быстро возвращает себе на лицо легкую улыбку. — Хорошо, отдадите после пары. Девушка чувствует зарождающуюся внутри гордость, улыбается Сереже совсем самодовольно. — Видишь? Он точно будет выделять нас теперь. Настроение улучшается. Серёга фыркает, поджимает губы, чтобы не расхохотаться в голос. Всё же, склонившись к ней, бормочет — Тебя? Да. Лиза озорно ухмыляется и делает вид, что записывает. В действительности медленно выводит ручкой в уголке тетради повторяющиеся слова «мур» и «мяу», рисует глаза. Пока Арсений Сергеевич продолжает объяснение, время будто растягивается. Ветер за окном усиливается, гремит что-то металлическое. Может, труба, а может и вовсе мусорка. В эти моменты становится особенно уютно внутри этой тёплой, слегка затхлой аудитории. Соседей зевают. Кто-то рисует в тетради, кто-то ковыряется в телефоне. Но Лиза… Лиза ловит себя на том, что просто смотрит на него. Как виднеются его вены на руках, пока он на доске выводит буквы. Как взъерошенны волосы у висков. Как запинается на собственном примере, потому что в голове явно крутится что-то не по теме. И как ни разу… Ни разу! Не смотрит на неё. Пара заканчивается. Одногруппники начинают собирать вещи с ленивой неохотой. Кто-то спрашивает, будет ли скоро тест. Арс только отмахивается, что мол «посмотрим». Заумова сдаёт своё первой, Серега следующий. Лиза подходит последней. Преподаватель смотрит на ее смятый лист, его брови слегка ползут вверх, когда он замечает пятно. Соллар открывает рот и хочет сказать «Извините, креветка». — Вы это под дулом пистолета писали? Он поднимает на нее свои небесные глаза, спрашивает то ли в упрек, то ли ради шутки, но Лиза в первое не хочет верить. Слегка мнется, не отвечает на его вопрос, тогда Сергеевич спешит объяснить. — Почерк такой… Быстрый. — Да, как сумасшедшая писала. Вмешивается Серёга, который все еще стоит в аудитории, с таким типичным гадким хохотком. — Вообще не отлипала от тетради, я думал, ручка сгорит. Лиза оборачивается на него с ледяным прищуром. Медленно. Резко выдыхает. — Ну, а что? Он разводит руками, явно довольный своей ролью очевидца. Арсений улыбается. Не сразу. Сначала губы едва дрогнули. Потом взгляд чуть потеплел, взгляд соскользнул с листа на неё. Ловко, коротко, но достаточно. Лиза в этот момент всё ещё на полсекунды затаивает дыхание. Не хочет, чтобы это выглядело как влияние. Чтобы он подумал, что она ждёт этой реакции. Но взгляд пересекся, и этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то дрогнуло. Он ничего не говорит больше. Просто кивает, кладет ее работу поверх остальных и отпускает их двоих взглядом. В коридоре девушка ускоряет шаг, через плечо бросает другу. — Я курить.

***

Аудитория уже почти пустая. Последний студент застегивает рюкзак и выходит из помещения. Арсений остается сидеть за столом. Его рука медленно тянется к кучке тетрадей, к которым, впрочем, он даже не притрагивался. Поверх всех лежит смятый, тонкий лист с жёлтым пятном в углу. Он берёт его. Разворачивает осторожно, будто не бумага, а что-то более хрупкое. Читает не сразу. Сначала смотрит на почерк — резкий, местами обрывистый, местами почти каллиграфический. Текст идет без вступлений, без воды. Рваный, но не небрежный. Мысль ускользает, потом снова цепляется за что-то важное. Она пишет не как студентка. Не как та, кто хочет получить балл. Пишет как человек, у которого внутри это горит. «…It comes to you not like a punishment, but like a second skin. You don't wake up wanting to be alone, but you learn to live that way…» На середине текста он вдруг усмехается. Коротко. Не потому, что смешно, а потому, что узнаёт в этой правде её. И себя, где-то на заднем плане. Долго не пишет, думает. Затем в нижнем углу выводит одно слово.

***

Проходили однотипные монотонные дни, которые ничем не отличались от предыдущих. Как говорится: «День прошел, число сменилось…». Настя не выходила на связь, а Сережа заболел. Погода окончательно испортилась, утро начиналось со слякоти, а вечер сопровождался барабанием дождя по окнам. Лиза однажды заказала Жирному пакет лекарств, выразила свою любовь. Осталась без своего якоря. Несколько дней ходила в универ одна. Молча сидела на парах, выходила не задерживаясь. Арсений Сергеевич особо радости не добавлял. После одного особенно тяжелого трудового дня она застала его у входа в универ. Шел ливень, преподаватель стоял под крышей и смотрел в телефон. Соллар долго на него смотрела. В итоге решилась. — Ждете кого-то? Улыбается слегка неловко, прикидывает, имеет ли вообще право задавать этот вопрос. Он поднимает на нее глаза быстро, без смеха усмехается. — Когда цены на такси спадут. Говорит своим обычным размеренным голосом и возвращает глаза на экран. Девушка слегка мешкается, не знает, что и сказать, но и отходить не желает. — А машина ваша? — Да они тут с ума сошли, что-ли? А? Арсений наконец целиком поворачивает на нее голову, выключая экран. — Машина в ремонте… Кажется, сегодня я на метро.

Лиза кусает щеки с внутренней стороны, прерывает с ним зрительный контакт, открывает рот чтобы что-то сказать, затем мнется. — Я… могу подкинуть, если хотите. Выдает наконец, с неуверенной интонацией, и тут же жалеет. В глазах вспыхивает секундный стыд, словно она предложила не довезти преподавателя, а ночевать у него. Арсений приподнимает бровь. Не удивлён, не рад, просто смотрит на неё пару долгих, проверяющих секунд. — Уверены? Лиза чуть кивает, резко, словно отмахивается. При этом пытается сделать вид, будто ничего такого. — Хорошо. До машины они бегут, но все равно оба проникают до нитки. Когда он диктует адрес, Соллар с ужасом обнаруживает, что ей вообще не в ту сторону. Но знать ему об этом конечно же необязательно. Она старается не дышать слишком громко, думает включить ли радио, или будет навязчиво. Все же включает, но тихо.

No, i just can’t fight this feeling. We should be lovers.

Арсений молчит. Руки сложены на коленях, голова отвернута вправо, наблюдает за каплями. Лиза, натянутая как струна, бросает на него робкие взгляды. Водит непривычно аккуратно, не потому что дождь. Чувствует себя так, будто рядом инструктор, или папа. Собственно, именно папа стал ее первым инструктором. А первый опыт вождения был на его дорогой машине на не очень дорогой дороге. — Могу знать… Вы молодая, вам… Двадцать, девятнадцать лет, а у вас уже… Преподаватель оторвал свой взор от окна и повернулся к ней, неоднозначно жестикулируя руками, бережно подбирая слова. — Немец такой. Соллар напрягается, ответ выходит слегка недружелюбным. — Двадцать. Родители. Собеседник слегка улыбается, теперь рассматривает ее профиль. — Хороший подарок. Снова повисает тишина и тянется до самого конца поездки. По началу Лизе было неловко, потом стало все равно. Все же, дождь барабанил по лобовому с такой силой, что единственным приоритетом сейчас было не разбиться. И препода своего не угробить. Ну, а о чем с ним разговаривать? Об учебе банально и уже всем надоело, о нем самом — страшно. Они подъезжают медленно. Двор небольшой, старые фонари отражаются в мокром асфальте. Машина замирает у парадной, и вдруг становится слишком тихо. Арсений не спешит выходить. Сидит в пол-оборота, смотрит вперёд, не на неё. Как будто что-то не решается сказать. Или просто думает. Лиза держит руки на руле. Ладони влажные. Тревожно гладит кожаную обивку подушечками пальцев. Он наконец отстегивает ремень, но опять, падла, не выходит. — Поднимитесь на чай? Благодарность, так сказать. Хоть согреетесь, когда домой поедете. Лизины зрачки в ужасе расширяются, пальцы сжимают руль до беления костяшек. Это что, шутка? Провокация? Он вообще в себе? Она делает титаническое усилие, чтобы не прошептать хрипло «че?» Арсений смотрит спокойно, слишком спокойно. Терпеливо ждет ее ответа, наблюдает за изменениями на его лице, пока на его собственном не происходит ни одного. Пойдет ли она к нему на чай? Господи, конечно да! — Нет. Произносит она резко, даже грубо, продолжая пилить взглядом лобовое. Поджимает губы, неуверенно медленно поворачивается на Арсения. Его глаза мягкие-мягкие, с намеком на издевку, губы дрожат. Не успевает Лиза выгнуть бровь, как из него вылетает смешок. — Извиняюсь, просто… Вы так страстно отказали, я будто что-то незаконное предлагаю. В этот момент он начинает Лизу очень сильно раздражать. Она вообще забывает о каких-то границах, хотя, извините, не она одна. — Может другие студентки с радостью летели к вам в квартиру, но у меня завтра пары, между прочим с вами тоже. Его беззаботное веселье моментально улетучивается. Он смотрит на нее с флаконом всем эмоций. Обида, негодование и удивление. Губы приоткрываются. — Лиза, я никого не звал… Просто чай. Голос не злой, даже слегка потерянный. Девушка глубоко вздыхает, проводит рукой по волосам. Грудь распирает от стыда, растерянности и оставшейся злости. — Пошли…те. Тут же она выскакивает из машины, не давая ему времени еще подумать. Он выходит следом. Не спеша. Закрывает дверь машины. Не говорит ни слова. И молча они едут еще восемь этажей. Она старается на него лишний раз не смотреть. Что я сделала, что я делаю, что мне делать? Квартира чистая до абсурда. Ни пылинки. Ни забытой чашки. Даже воздух кажется проглаженным. Всё аккуратно, но не уютно. Будто он не живет здесь, а временно существует. — Черный? Зеленый? Он аккуратно вешает пальто на крючок, то же делает с ее бомбером и проходит на кухню. Лиза не спешит проходить за ним, рассматривает бесконечные книги на полках в гостиной. — Зеленый. Половину кипятка, пожалуйста, остальное холодной водой залейте. Слышится смешок. — Какие заморочки… Взгляд соскальзывает со шкафа на стену, тама пара фотографий. Он до невозможности счастливый, свежий, рядом куча людей, скорее всего труппа. Проходит на кухню. Его спина не вызывает интереса, простой ремонт кухни тоже. Ничего не зацепляет взгляд, пока ее глаза не перемещаются на стол. В вазе засушенные голубые розы. До сих пор. Ничего не меняется на её лице. Но внутри всё резко смещается, будто кто-то незаметно переставил мебель в знакомой комнате. — Не выкинул. Вдруг говорит он, не оборачиваясь. Будто у него глаза на затылке. А впрочем, не нужно даже видеть, чтобы знать. Знать, что она зайдет и увидит это первым, обратит внимание. Зачем он их сохранил? Эти ветхие лепестки… Хранит о ней память? Нет, это как-то странно звучит. Я же не умерла. Девушка трясет головой, отбрасывая мысли и наконец садится на стул. — Вижу. Он ставит на стол две кружки. Лиза совершенно не понимает какую эмоцию ей сейчас использовать. Это все кажется каким-то бредом, сном во время высокой температуры. Она глотает чай быстро. По правде говоря, делать она это не очень любила. У Лизы никогда не было такого ритуала чаепития. Этот напиток появлялся в ее организме только по необходимости на завтрак, да и то не всегда. Чаще там был стакан ледяной воды. Чай был напитком «за компанию». В ее жизни было очень много знакомых, кто при каждой свободной минуте говорил: «Давайте чаю выпьем» и не важно, что за сегодня они это делали уже семь раз. И в этом Соллар никогда не видела шарма. Молчали, слышался только звук серпанья. Странно, зачем звать, если поговорить не о чем. Хлюп-хлюп. — М! Он неожиданно вскакивает еще с чаем во рту. Девушка дергается от неожиданности. — Сочинение ваше, давайте отдам, пока вы здесь. Арсений удаляется в другую комнату, а Лиза шепчет. — Господи… Возвращается с ее помятым листком, садится обратно. Почему-то, не спешит говорить. Преподавателю требуется время, чтобы собраться с мыслями. — Я…Перечитывал это несколько раз. Честно, меня пробрало. Она медленно поднимает веки, смотрит не на тетрадку, не видит, как он вывел в конце ее текста красной ручкой: «Bold». Ее взгляд скользит прямо по его лицу. У него лопнуты капилляры — плохо спал. Мелкая морщинка образуется между бровями, когда он хмурится. На щеке легкая щетина. Он все еще что-то говорит, читает ее строчки. Соллар слышит только обрывки его фраз. — Я же специально это сейчас задал, чтобы студентов прощупать, понять, кто как мыслит… Останавливается, смотрит на нее. Видимо, закончил. Ждет ответа. — Аа… Спасибо. Не зная, за что его благодарит, она берет свой листок, складывает пополам, потом еще раз, засовывает в карман джинс — Но почерк… Вы сами понимаете… Он усмехается, искренне, и мягко на нее смотрит. Ее уголок губы тоже опускается вниз, слегка краснеет Атмосфера меняется. Лиза улыбается, спрашивает можно ли взять эту печеньку. Жует и рассказывает о той ночи, как она писала это под вок и шум воды, пока Сережа мыл ее посуду. Он слушает ее спокойно, внимательно. Соллар спешит добавить, что отношения между ними только дружеские. — Я понял. Говорит мягко, без иронии. — Это хорошо, что у вас есть такая дружба, Лиза. Она вдумчиво кивает, он наливает себе еще кипятка. — Сережа хороший парень. А еще у вас есть…такие близкие друзья? Девушка улыбается еще шире, откидывается на спинку стула. — Да. Настя. Лиза делает глубокий вдох и копается в своих воспоминаниях, а Арсений думает, что впервые видит ее такой счастливой. — Мы с ней очень долго вместе, с детства. Она будто как часть меня уже, понимаете? Будто у меня выросла дополнительная кость… По мере рассказа, Соллар больше потухает. Она медленно опускает взгляд, и одна мысль встает в голове. Так чётко, как будто всегда там была, просто она её игнорировала. Арсений может знать человека, с которым она спит. Лиза быстро достает телефон. «С кем ты изменяешь. Имя» Ответ не заставляет себя долго ждать. На экране светится. «Арсений»