Часть 1

Маринетт не могла поверить, что все отвернулись от неё, даже родители. Сердце сжималось от боли, словно кто-то медленно выжимал из него последние капли жизни. Холодный ветер разочарования пронизывал её насквозь, как ледяные иглы. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, и мир вокруг становился размытым. В этот момент её голос, дрожащий, как натянутая струна на грани разрыва, произнёс: — Лила… Маринетт стиснула кулаки, но это не помогло унять внутреннюю бурю. Внезапно к ней подошёл директор коллежа. Его лицо было холодным, как мраморная статуя, а голос резал, как удар хлыста: — Маринетт Дюпэн-Чэн, вы навсегда исключены из нашего учебного заведения. Эти слова, словно камни, упали в тихий пруд её души, вызвав круги боли и разочарования. Она огляделась, но её взгляд не мог зацепиться ни за что конкретное. Всё вокруг казалось размытым, как в тумане. И вдруг её глаза встретились с изумрудно-зелёными глазами Адриана. Они смотрели на неё с презрением, как ледяные кинжалы, пронзающие её душу, разрывающие её на части. Это был удар, от которого невозможно было оправиться. Адриан смотрел на неё впервые с неприкрытым презрением. Но...почему? Лила, стоя в стороне, улыбалась. Её улыбка была сладкой, но в ней чувствовалась ядовитая горечь. — Наконец-то ты получила по заслугам, Маринетт, — прошипела она под нос, её голос, мягкий, как шёлк, был пропитан жестокостью, как ядом. Сабин, стоявшая рядом, сказала: — Какой позор! Эти слова ударили Маринетт, как пощёчина, оставив след на её лице и сердце. Она без сил опустилась на колени, её тело глухо ударилось об пол, как могильная плита. — А ну отойдите от неё! — крикнула Хлоя, её голос гремел, как раскаты грома, разрывая тишину. Но Маринетт не реагировала. Её мысли были холодны, как лёд, а разум пуст, как зимняя ночь. Она не слышала ни голоса Хлои, ни шума вокруг. Мир стал для неё лишь размытым пятном. — Маринетт! Маринетт! — звала Хлоя, но её голос был похож на крик чайки, потерявшей надежду. Маринетт не отвечала. Её тело стало слабым, как лист на ветру, а разум пустым, как разбитое зеркало. В этот момент она почувствовала, как тьма окутывает её, как одеяло, из которого невозможно выбраться. — Скорую! Срочно! — закричала Хлоя с отчаянием, её голос был резким, как удар ножа, разрывающий тишину. Но для Маринетт уже ничего не имело значения. Её тело рухнуло на пол, как сломанная кукла, и больше ничто не могло её разбудить.

***

Маринетт очнулась в палате больницы Святого Бонавентуры, как цветок, который наконец-то пробился сквозь асфальт. Она медленно приподнялась, опираясь на белоснежную подушку, которая казалась мягким облаком в этом мире. — Вы наконец-то здесь, — раздался голос, похожий на тихий шёпот ветра, который мог бы успокоить, но сейчас звучал как насмешка. Маринетт повернула голову, и её взгляд наткнулся на мужчину лет тридцати одного. Его голубые глаза сияли, как глубокие озёра, но в них не было ни капли тепла. — Что со мной произошло? — спросила она. Её голос звучал тихо, как далёкий шепот, словно она боялась нарушить хрупкую тишину. — Насколько мне известно, — произнёс он, нервно сжимая руки, словно пытаясь удержать себя от чего-то, — вас привезли сюда. — Понятно, спасибо, — ответила она, не поднимая глаз. Её взгляд был устремлён в потолок, как будто она искала там ответы на свои вопросы. — Кто-нибудь может вас забрать? — спросил он, и в его голосе звучала не забота, а скорее формальность. — У меня никого нет, — сказала она, и её голос прозвучал бесцветно, как туман в осеннем лесу. — Все от меня отвернулись. Особенно родители. Он вздрогнул, и его лицо на мгновение исказилось, словно от боли. Он посмотрел на неё, и его взгляд задержался на её лице. Она была прекрасна, как цветок, распустившийся в тени, но её красота была холодной и хрупкой. Её ярко-синие глаза сияли, как сапфиры, но в них не было ни радости, ни надежды. — Прошу прощения, — произнёс он, стараясь вернуть себе хладнокровие. — Меня зовут Шон Мёрфи. А вас? — Маринетт, — ответила она, её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Свою фамилию я называть не буду. Теперь я сирота, хоть мои «родители» до сих пор живы. — Ясно, — сказал он, и его голос прозвучал, как эхо в пустой комнате. В его глазах мелькнуло что-то, что он быстро попытался скрыть.

***

Маринетт всё ещё была в больнице, словно застряла в паутине, из которой не могла выбраться. Сидя в столовой, она чувствовала себя узницей, прикованной к месту. Салат перед ней казался безвкусным, как и её жизнь в последние месяцы, где каждый день был похож на предыдущий. Она находилась в бывшем доме, где воспоминания всё ещё витали в воздухе. Маринетт собирала свои вещи, как археолог, раскапывающий древние артефакты. Но каждый предмет напоминал ей о друзьях, возлюбленном и родителях. Это были осколки разбитого зеркала, которые невозможно было склеить. Она выбрасывала вещи, как сбрасывает старую кожу, пытаясь избавиться от прошлого, которое держало её в плену. Маринетт доела салат, аккуратно вытерла рот салфеткой, как художник, убирающий последние мазки с полотна. Затем откинулась на спинку стула, чувствуя себя усталым путником, наконец-то нашедшим убежище. — Как ты? — внезапно спросил Шон, словно луч солнца, пробившийся сквозь густой туман. — Отлично, спасибо, — ответила она, поднимаясь со стула. Её голос звучал неестественно бодро, как у птицы, расправляющей крылья после долгого полёта. Затем она добавила: — За всё. С этими словами она направилась в свою палату, как в убежище от мира. Шон смотрел ей вслед, его взгляд был полон сочувствия и тревоги. Он проводил её взглядом, как капитан, наблюдающий, как его корабль уходит в туман. — Бедная девочка, — прошептал он, чувствуя, как его сердце сжимается от боли. Он не знал, как помочь ей, но понимал, что ей нужно время. — Не будет ли она против, если я… подпишу её как свою сводную сестру в документах? — тихо спросил он себя, стоя на распутье. Этот вопрос был как камень, который он не мог сдвинуть. Он не знал, стоит ли делать этот шаг, но чувствовал, что это может быть единственный способ помочь ей.