𝟹𝟸.

***

Второй час ночи.

Дом семьи Мия.

      На кухне было светло от экранов.       Осаму вышел из комнаты, где уже спит его брат, и застыл на пороге.       Стрельцовы сидели напротив друг друга, каждый за своим ноутбуком. Тёплый свет из-под крышки одного компьютера подсвечивал пальцы Неори — в кольцах, быстрые, сухие. У Коли чашка с чем-то парила. Они переговаривались на русском — спокойно, сдержанно. Ника иногда что-то бурчала, он отвечал ей лениво, чуть насмешливо. Как будто всё нормально.       Как будто не было ночи, адреналина, сломанного брата, врача с ясными сухими глазами, полными медицинского ужаса, и почти обморочной нервотрепки. Как будто все действительно так и должно быть.       Просто — два человека, и у них всё под контролем. Двое ребят из России — мрачной, суровой и тяжелой.       И, как оказалось — такой безумно, неожиданно нужной. Чистой, как кристальная вода в Байкале.       Осаму остановился в дверях. Смотрел — молча, будто переваривал. Перед глазами до сих пор тусклое лицо брата, облитое бредом, зажатое между двух тел, в момент когда Хошизоры ступили на порог его дома.       Мия подошёл. Сел напротив. Ни слова не сказал — просто вдохнул рядом с ними. Как будто именно с этим воздухом наконец вернулась способность жить.       Ника, не меняя положения головы, подняла глаза — почти подглядывая. Коля даже не отреагировал — будто знал, что всё случится именно так. Пауза повисла. И.. Осаму сказал.       Негромко. Хрипло: — Спасибо вам.       Ника чуть прищурилась, замерла, глядя внимательно. Уже полностью подняла голову, как бы слушая. Коля поднял брови. Ни тот, ни другая не ответили сразу. — Правда.       Он сглотнул. Сжал челюсти, взглядом уткнувшись в лакированное дерево стола. — Я… не знаю, как это сказать по-японски, чтоб не прозвучало фальшиво. Поэтому — просто.       Пауза. Осаму делает небольшой вдох. — Вы… как будто не отсюда. Как будто вас собрали не из мира, а из того, что в людях самое хорошее. Самое… — он выдохнул, сбивчиво, сухо. — Самое настоящее. Вы вытащили моего брата. Из того, из чего… я бы, наверное, уже не успел. Вы… слишком.       Он поднял взгляд — честный, прямой, и в нём что-то блеснуло. — Слишком добрые. Слишком честные. Слишком.. хорошие. Слишком…       Осаму замолк. Сжал губы. Нахмурился, плотно закрыв глаза. Те увлажнились — не от слёз. От того, что переполнило.       Ника молча встала со стула.       Она обошла стол. Беззвучно дернула табурет, придвинув его ближе. Села рядом — плотно, непозволительно близко в японском смысле — и потянула руки вперед. Те плавно скользнули ему за спину — ладони плотно легли на позвоночник, медленно потянули на себя.       Стрельцова прижимает его к себе надежной и крепкой хваткой. Щекой — в шею, ладонью — по спине. — Шшш…       Пальцы — горячие, теплые — плотно, уверенно проводят от загривка и вниз по позвоночнику. Задерживаются теплом на лопатках, отпечатываются весом на коже. — Не переживай, мышка. Мы рядом.       Голос — глубокий, ровный. Тихий, но для Осаму звучит оглушительно, вот просто разрывающе-громко. И это ее насмешливое «мышка», которое нихрена не насмешливое, а самое, мать его, теплое. И интонация, которой она-       Блять, да черт возьми..! — Оставь это нам, лады?       Она говорит — предлагает — таким тоном, что у Мии ощутимо дрожат пальцы. Их почти выламывает от её живой и жгучей уверенности; от той заботы, что заложена в словах, сорвавшихся с кончика языка.       Потому что Хошизора делает это с такой невыносимой мягкостью и такой воздушной легкостью, что его просто нахер выкручивает. Вот прямо ребрами наизнанку. — Мы всё сделаем, — вкрадчиво обещает на ухо. Осаму готов выть в голос. — Просто… проследи за ним, хорошо?       И его это к черту ломает.       Осаму судорожно втянул воздух — сквозь нос, сквозь зубы — и вцепился в её спину. Уткнулся лицом в плечо. Спрятался, дав волю мимике лица.       Ника зажала его крепче. И всё — плечи вздрогнули, ресницы стали мокрее. Саму разрешил себе — первый раз, черт возьми — реально разрешил себе дрожать. Молчать. Быть не тем, кто держит всё, а тем, кого впервые удерживают. Он не сказал «извините», не сказал «не смотрите».       Просто — позволил себе быть слабым рядом с Хошизорами.       Коля как раз тихой тенью встал со стула, шагнул к столешнице. Налил ещё чаю, добавил каплю мёда. Поставил на стол. Не комментировал — слова были излишне.       Осаму в этот момент, если б мог, то подумал только единственное: вот так это должно быть — когда рядом те, кто умеет. Кто не спасает словами. Кто просто взял и выдернул, а потом еще и остался.       Ника гладила его по спине — медленно, точно. Как будто знала, в каком ритме дышать рядом, чтобы боль не расширялась. — Плачь столько, сколько нужно… — шептала она. — Всё будет хорошо. Мы рядом, мы никуда не денемся…       Голос — низкий, спокойный. Как будто не она спасала его брата. А делала это ежедневно, по расписанию. Как завтрак. Спокойная такая, сильная, чужая. И при этом — самая своя.       Осаму дрожал. Не от слёз — от того, что внутри наконец сломался барьер. Он позволил. Он… просто был в её руках. И в этих руках было что-то…       Блять, да что-то такое… родное. До горячки. До тихого крика в грудной клетке, когда кто-то берёт на себя твою тяжесть — и не морщится.       Никакая она не дикарка, — ему хочется кричать. Потому что Неори — такая, какими должны были быть взрослые. Только ей — семнадцать. И она всё равно справилась.       Осаму чувствовал её пальцы: на затылке, у шеи, на лопатках, зарытые в пепельные волосы — с теми самыми кольцами, черт возьми, от которых все кривятся — которые были самыми нежными и мягкими за, наверное, всю его школу. Ощутимые, но не давящие; дарящие тепло и совершенно точно успокаивающие. Почти материнские.       Неори ничего не требовала: не спрашивала, не жалела. Просто была. Грела теплом своего тела. А он дышал её кожей, её голосом, её запахом — и в первый раз, блять, за все свои семнадцать почувствовал себя в безопасности.       И не как на подстраховке. А как у костра, где никто не тронет. Где ты не обязан быть сильным. Он повернул голову — чуть-чуть. Увидел Колю. Тот не смотрел прямо. Просто тихо поставил рядом с ним чашку чая. Просто пододвинул плед. Просто сел обратно. Спокойно. Ровно. Как будто тоже знал, где быть. И как — молча. И это…       Это выворачивало изнутри. — Вы…       Голос Осаму сорвался. Он сглотнул, попытался снова. — Вы такие…       Он не договорил. Пальцы крепче вцепились в её худую спину, где под тканью — кости и мышцы, и всё это держит, держит, держит. Он хотел сказать:       Вы какие-то не люди.       Вы как свет.       Как кости, обросшие заботой.       Как руки, в которых можно жить.       Как вера, что из тебя ещё что-то получится.       Не смог сказать. Изо рта ничего не вышло, и поэтому он просто тихо выдохнул: — Спасибо. — Да не за что, — Коля улыбнулся. — Всегда пожалуйста, — Ника, ему в макушку.       Осаму глянул — на лице Норайо впервые была та самая улыбка.       Теплая, ленивая, с приопущенными веками, но с отчетливым глянцем на черно-коричневых глазах.       «Да не за что»       Как будто это было что-то обыденное. Как будто «да ниче такого». Как будто для них, это — нормально.       Но, черт, это было лучшее спасибо в его жизни. Он сидел в её объятиях, уткнувшись в плечо. Дышал уже ровнее. Ресницы всё ещё влажные, но сердце медленно отпускало. И вдруг — глухо, почти себе под нос: — А… что вы делаете?       Ника чуть повернула голову. Коля посмотрел на неё. — В смысле? — С ноутбуками… — Осаму выдохнул. — Что вы там… вообще делаете?       Стрельцовы переглянулись. У Коли мелькнула усмешка. Ника хмыкнула, чуть отстранилась, но ладонь оставила на его затылке. Говорила, как будто с посторонним: — Исходя из того, что мы сегодня видели и слышали… — Его хотели снять на видео.       Пауза. Осаму поднял голову. — Видео? — Да, — подтвердила Коля. — В таком состоянии. — Показать дисциплинарке, — Ника нехорошо каменеет лицом. — За такое летит отчисление, причем мгновенное.       Осаму смотрел на неё. Молча. Потом на Колю. Тот кивнул: всё так. — …чего? — Да дичь опять ваша, ёбаная, — сказал Коля, закатив глаза. — Задел пацана, получил кулёк экстази и потенциальный бан на будущее. Всё честно, всё по-японски. — Чистая «месть», — подтвердила Ника, беря слово в кавычки.       И вдруг — капризно, даже немного наигранно: — И вообще… я обещала крашеному свечку, — Стрельцова сморщилась в лице, будто вспомнила о куске дерьма. — А это значит, что все эти японские ублюдки могут на хуй катиться.       И следом дергает бровью — заносчиво нагло, вскидывая подбородок. — Просто потому что я так решила.       Осаму моргнул. И впервые увидел в ней не просто холодную силу, а что-то вроде взбалмошной справедливости. Эдакая девочка, которая пьёт чай, пока горит дом, но подливает бензин, чтобы согреться. — Мы переделываем вирус, — добавил Коля. — Старый, но надёжный. Грохнет всё. — Пустим по школьным чатам. Телефоны, в лучшем случае, станут кирпичами. — Фотоплёнка — умрёт. Навсегда. — И… — продолжила Ника, с ленивой полуулыбкой. — Нет. Нам нихера не жаль.       Тишина. Осаму почти охреневше посмотрел на них.       На эту небрежную уверенность. На железо в голосах. И чувствовал только одно:       Как же хорошо, что они — с нами. Что они, мать его, не ушли. Что они здесь. И что теперь тронуть моего брата — всё равно что сунуть руку в клетку к волкам. — Спасибо, — снова выдохнул.       Слова звучали уже иначе. Глубже. Он почти благодарственно уткнулся в Нику лбом. Та вновь ласково прошлась по голове.       И вдруг у неё — громко, без стыда — предательски заурчал живот. Она на секунду замерла.       Осаму почувствовал, как она напряглась под ним. — Эм… — неловко начала. — Это была боевая работа, — сказал Коля. — Организм требует восполнения.       Ника фыркнула, но по-честному смутилась. Совсем немного, просто.. по-человечески.       Осаму встал. Без слов. Пошёл к холодильнику. Открыл. Нашёл контейнеры. Достал что-то с бульоном. Яйцо. Что-то мясное. — Сейчас будет. Это… — он повернулся, — Вообще, блин, самое малое, что я могу сделать.       Он поставил еду на плиту.       И впервые был так безбожно благодарен двум русским подросткам за столом своей кухни. ***       Прошло минут двадцать. — Ну чё, — Коля откинулся на спинку стула, потянулся. — Запускаем? — Запускаем, — кивнула Ника, щёлкая по треку. — Ну-у.. пошла жара.       Осаму поставил перед ними три тарелки с удоном. — Держите. Это… минимум, что я могу.       Ника вдруг озорно глянула, оскалилась весело: — Хозяюшка, — протянула с ласковой издевкой. Да даже не издёвкой — это прозвучало настолько тепло и почти-нежно, что у него аж щеки заалели. Неори вдохнула запах и вдруг замычала горлом: — Мм, ты нас балуешь, Саму.       Он смутился, чуть отвёл взгляд. — Просто… ну, надо же чем-то вас кормить, раз вы тут уничтожаете цивилизацию. — Не цивилизацию, а помойку, — бросил Коля, не отрываясь от монитора. — Охуенно ровно идёт, кстати. — Это вирус? — Осаму присел, смотрел, не мигая. Коля кивнул. — Переписали старый троян. Прячется в .gif или видеофайле. Мы закидываем его в общие чаты под видом «трип-звезды Инаризаки». Кто нажимает — запускает скрипт. Телефон глючит, фото и видео стираются, облако чистится почти автоматически. — Айфоны вешаются. Андроидам пизда, — Неори втягивает губами вермешелину. — Ну, в лучшем случае. — Вы… это уже делали? — Мы это писали, — Ника наклонилась за удоном. И следом напоминает. — Коль, че там с телефоном? — А, точно. — Коля повернулся к Осаму. — Тот самый. У одного из ублюдков была одноразка, без регистрации. Мы её вскроем, как консерву. Там много всего… интересного. — Мобильник? — Осаму нахмурился. — Какой ещё?       Ника, жуя, сказала спокойно: — Перед тем как уехать, я навестила бармена. Тот, который налил, — пояснила. Качнула головой. — Даун полный. Не из нашей школы — какой-то хуй с горы.       Коля ухмыльнулся, уже не глядя на экран. — Я, кстати, возмущен, что ты не позвала меня. — Да там не на кого звать было.. — В смысле..? — не понял Мия. — Да я врезала ему и спустила с лестницы, — с легким раздражением сообщила Ника. И следом пояснила, почти буднично, таким легким тоном, каким говорят о вкусе кофе: — А потом еще раз врезала. Ну, по ребрам. У него там треснуло че-то.. я очень злая была, неудивительно.       Осаму вытаращился в шоке. А вот Неори откровенно возмутилась — она вскинула хмурый взгляд на парней, как если бы ныла им на что-то абсолютно безобидное. В голосе засквозил детский каприз: — И это пиздец, он, бля, хрупкий был, как ебаный фарфор. Сука, вот ни дать ни взять, — она цокает с чувством явного неудовлетворения. — Ты… избила его? — уточнил Саму. — Немного, — говорит хмуро, с упущением. — Ну, пришлось. Честности ради, нож я достала исключительно, чтобы он быстрее открыл свой рот. Но потом им пришлось воспользоваться.       Осаму замер. Охренел снова. Ника скривила в губы в какой-то отдаленной пародии на улыбку или оскал. Глядя в тарелку, она лениво сощурилась, голос стал ниже: — Он заорал сразу. Как свинья. Назвал имена. Сказал, что в стакане было две с половиной таблетки.       Она вдруг выдохнула — зло, резко, как пар из сломанной трубы. Рука сжалась в кулак на столе. Костяшки побелели, вены вздулись.       Хошизора откинулась на спинку стула, глаза закрыла, пальцами зажала переносицу. — Две с половиной, блять, — она зашипела, хмурясь. — Я, там, блять… сука, он когда сказал это, у меня, честно, чуть башка не отлетела. Не одна, не полторы. Две с половины, нахуй, Осаму.       Ника выдыхает так долго и тяжело, что в глазах аж чернеет. — Я реально думала, что мы его не довезём. У меня волосы где-то на затылке поседели, я серьезно. Мы, блять, ехали в тачке, и я там богу чуть душу не отдала.       На секунду в её лице — не железо, а страх. Тот самый — зашитый глубоко, под органы, но слишком реальный, острый. — Я когда тебя по телефону услышал, уже думал, как нам потом от трупа отмазываться, — Коля дернул бровью. — ..да не от кого, живой он, — Ника будто сплёвывает всю злость в слова. — ..просто рожа у него кривая теперь.       Тишина. Осаму все это время молчит. Сидит в шоке. Коля кивнул, не отрываясь от кода. — Сейчас мы вытаскиваем из телефона все сообщения, переписки, фото. Там столько говна, — Коля вскидывает обе брови удивленно, тон взлетел, будто не верит в то, что такие дауны реально существуют. — Что, где, когда. И если что — сразу в ментовку.       Ника фыркнула: — Это называется подушка безопасности. — Вы же потом их.. — начал Осаму хмуро, но не договорил. Было очевидно, что Хошизоры готовы гасить в мясо. — Это… шантаж? — Это гарантия, — спокойно сказал Коля. — Чтоб рот держали закрытым, после того как мы их..       Договаривать Стрельцов не стал. Осаму моргал — и смотрел, ошарашенный. — Вы… вы реально всё это делаете? — Да, — коротко бросила Ника. Вскинула глаза на Колю: — А чё с инстой? — Там сложно, — поморщился Коля. — Двухфакторная же история. Придётся через почты, а потом подмену делать. Это уже гемор, если честно. — Девки не ставят реальную защиту, — фыркнула Ника. — Дай им бог три раза пароль одинаковый набрать. — Да долго будет, — с нытьем подытожил Коля. — Предупредить Суну и Арана? — спросил Осаму. — Чтобы в гифку не тыкали?       Стрельцовы переглянулись. — Можно, — кивнул Коля. — Дай добро, пусть отстанут.       Сообщения уже пришли.       Суна: «Где Атсуму? Мы ж с ним втроём пришли, а потом он исчез. Он ок? Он дома?»       Аран: «Он у тебя? Он не отвечает. Всё нормально?»       Ника глянула, вздохнула сквозь зубы. Протянула с оттенком очевидного разочарования: — Крутые у вас друзья. Опомнились, когда он уже дома после капельницы.       Слова вылетели буднично. Но в них… горечь. Яд. Что-то, что Осаму внезапно кольнуло под языком. Он посмотрел на неё. На девочку, которую его брат сначала ненавидел, а потом писал ей извинения в лайне, каких вообще никогда никому не писал. И которая, зная это, всё равно спасла. — Мои бы пацаны меня уже на десятой минуте потеряли, — сообщил Коля почти лениво. — Ага, — Ника кивнула. — Мои бы девки тоже не обрадовались. Да и парни тоже.       Осаму вдруг стало.. немного грустно и даже стыдно. Странно стыдно.       Как будто то, что он называл «дружбой», вдруг выглядело.. подгнившим?       Не тем?       Неправильным?       Не ценным?       Ненастоящим, — подсказал внутренний голос.       Когда всё улеглось, вирусы пошли по чатам, еда была доедена, а ноутбуки — закрыты, Ника откинулась на спинку стула. Несколько секунд молчала, водя пальцем по ободку чашки. — Саму.       Голос ровный, но в нём уже не боевой азарт, не злая ухмылка. Он звучал слишком.. тихо. — Не рассказывай ему про нас. Окей?       Мия приподнял брови. Коля вдруг кивнул. — Не надо. Ему и так будет тяжело. — Просто… пусть думает, что сам выполз, — пожала плечами Ника. — Не геройство, а гигиена. — Канзэ говорил, что ему нужно? — Коля взглянул на Саму. — Да, — он вздохнул. — Пить много. Есть, что даёшь. Без допросов. Следить за температурой. Больше молчать. И не говорить, что «всё в порядке». — Потому что оно и нихуя не «в порядке», — фыркнула Ника. В голосе беззлобная ирония. — И быть рядом, — добавил Мия. Он усмехнулся криво. — Что самое тяжёлое, если честно. — Ну, теперь ты с этим не один, — заметил Коля. — Мы тут.       Ника кивнула. — И если он… вдруг что-то вспомнит — скажи мне, хорошо?       Осаму напрягся чуть, наклонил голову. — Почему? — Потому что я не могу быть с ним рядом, — тихо. — Он начнёт спрашивать. Волноваться. Он же… ну, он меня тогда обидел, — она усмехнулась, не по-злому. — Увидел, как я на красный иду. Испугался. Наорал, мол, «это тебе не Россия», и вообще, типо, «здесь так нельзя».       Плечи чуть дёрнулись. — Он просто переживал. Но ляпнул, как ляпнул.       Осаму вздохнул, кивнул. — Я знаю. Он дома ходил, как облитый. Переживал, как идиот. Сообщение то, что тебе отправил — он сначала мне показал. Спросил, норм ли. Боялся всё запороть ещё сильнее.       Ника улыбнулась — на один край губ. Горько вышло, с недосказанным сожалением. — Ну, вот мы так и не помирились. На словах в смысле. Физрук-то, бля, запомнил, как я выскочке в ебло мяч швырнула. Но это… ну, не разговор. Не то, что он заслуживает.       Она неловко прокрутила чашку в пальцах. М-да. Вышло по-дурацки. Совсем. Совершенно. — Так что… Неори рядом с ним сейчас быть не может, — она посмотрела в сторону, усталым взглядом смотря в окно. — Хотя… хотелось бы, — Ника обернулась с тяжестью. — Но проблема еще и в том, что я ж помню всё, Саму. Типо.. буквально всё, что он говорил, когда бредил. А я не хочу ляпнуть чего лишнего. Или чтобы ему стало хуже. Не сейчас.       Пауза. Коля заговорил. — И если надо — пусть идёт к психологу. Это нормально. Почему-то все думают, что это позор. А это — взрослость.       И тихо добавил, сощуренно глядя в стол, как будто уже прикидывал что-то: — Мы заткнем школу. Буквально. В течение недели он может вообще не переживать.       Тишина. Осаму смотрел на них, как на какое-то инородное явление:       На Николь — в этой её резкости, в этой нелепой смеси ледяной колкости и какой-то… почти материнской заботы.       На Колю — сдержанного, как скала, но всегда в связке.       И он вдруг понял: о нём так никто никогда не заботился. Ни в детстве. Ни позже. Его держали. Ожидали. Гордились.       Но его не обнимали. Не говорили так. Не смотрели, как сейчас смотрят они. И.. то, как Ника говорила про Атсуму — не «мой друг», не «парень, который интересен». А, просто — как о чём-то своём. Честно. По-человечески. С нежностью, болью и уважением. Он сглотнул. — Вы… — выдохнул. — Вы такие, какие, наверное… и должны быть рядом с ним. — И ты, — ответила Ника. — Мы бы не вытянули, если бы ты не впустил.       Он кивнул. Глубоко. Смотрел на них — с восхищением и горечью.       Горечью — за то, что таких, как они, так мало.       А восхищением — за то, что ему повезло. ***       Она вошла в его спальню тихо, как будто боялась спугнуть не сон, а само хрупкое спокойствие, которое только-только установилось в комнате.       Атсуму лежал на боку, дыхание ровное, грудь поднималась плавно. Плед сбился к талии. Подушка чуть промята под щекой. Рот приоткрыт. Ресницы длинные, как у мальчишки. И никакого высокомерия. Никакого «краше всех и выше всех».       Только кожа — бледная, почти прозрачная.       Только руки — без напряжения.       Только лицо — вымотанное. Настоящее.       Ника села рядом. Подогнула ноги. Смотрела — долго, вдумчиво.       Он не был похож ни на того дерзкого придурка, что в школе закатывает глаза, едва она открывает рот. И даже не на того, кто под лестницей шептал извинения, запинался, сжимал кулаки, боялся, что потеряет хоть какую-то связь с ней. Он был сейчас… уязвимый. Человеческий. Теплый.       «Я бы тебя еще раз десять простила — просто, чтобы вот таким не видеть».       Пальцы коснулись лба — осторожно, еле-еле, как дуновение. Гладко, чуть прохладно. Он не проснулся. Но от этого — ещё больше защемило в груди.       Пять часов назад он бредил. Шептал про неё: «как лёд», «как ментол», «как пустая улица», «как горящая звезда». Умолял не уходить. Держал её взгляд, как за край лодки, чтобы не утонуть. А она — идиотка — сидела рядом и считала, блять, звёзды с ним вслух. Просто чтобы не смотреть, как у него дрожит лицо. Как страх крошит всё, что в нём было гордым.       Она сжала зубы, чтобы не разреветься прямо сейчас. — Помотал же ты мне нервы сегодня, крашеный… — выдохнула.       Сказала тихо. Почти с нежностью. Почти с усмешкой. Но губы дрогнули, а брови выломало. Посмотрела на его руку. На плечо. Протянула ладонь, прикрыла его пледом повыше. Секунда. Другая.       Она заговорила на русском: — Идиот.. — чуть тише. Оглаживая от щеки и вниз, по шее, по плечу. Ладонь мягко, но уверенно легла на ключицу. — Выздоравливай.       Она встала. Остановилась у двери. Обвела взглядом комнату. И… задержалась на нём.       Просто чтобы ещё раз убедиться: дышит — ровно, тихо.       Живой.