𝟹𝟼.

***

Воскресенье. День.

      После еды Осаму велел лечь. Просто — пойти и лечь. И не притворяться бодрым. — Телефон? — спросил Атсуму. — Нет, даже не думай. Ни планшетов, ни ноутов, ни музыки, — коротко отрубил Осаму. — Врач сказал — как в отключке. Только еда, тишина, покой. И спать, когда хочется. Даже если это — через час после подъёма.       Атсуму не спорит. Он не дурак — видит, что Осаму серьёзен, но внутри раздражение всё равно зудит. Непривычно. Тяжело.       Как будто ему всё отключили. Весь мир, а он теперь должен лежать на кровати и смотреть в верхний ярус. Впрочем, он так и делает.       Голова гудит, тело ватное. И в груди — тот самый пульс тревоги. Он пару раз пытался вспомнить: закрывал глаза, вспоминал музыку, толпу. Вспомнил — как стакан с прохладой к губам. А потом — мрак.       Реально мрак. Как будто весь мозг просто взяли и выдернули. Нет ни образов, ни запахов, ни фраз. А он их хочет. До боли хочет.       Потому что не знать — хуже всего. Он почти тянется за телефоном — рефлекторно. И слышит с кухни: — Даже не думай, Тсуму!       Брат. Опять.       Блять, и ведь слышит. Он выходит в коридор. Шатается чуть. В туалете — дольше, чем надо. Просто сидит.       Не потому что плохо, а потому что никуда не хочется идти. В комнате валяется носок. Один. Он его засовывает под кровать. Потом, спустя полчаса, достаёт. Потому что не может терпеть неровности.       У него в комнате идеальный порядок — почти всегда. Тапки стоят по прямой. Книги — по высоте. У него странная привычка: всегда поправлять подушку, даже если только что с неё встал.       Он немного бродит. Потом садится на пол у стены.       «Что вообще, блять, произошло?»       Час дня. Он лежит, дышит, слушает дом. Суна, Аран — он уже почти написал им — два раза. Но он удалил, потому что руки дрожат. Потому что, а если вдруг он напишет, а они скажут: «мы не знаем»?       Или, еще хуже — «знаем, но тебе лучше не знать»? Он даже не уверен — а были ли они вообще с ним до конца.       И эта мысль выворачивает его изнутри мерзкой тревогой и паникой. Потому что если не они, если не его товарищи с команды, а кто-то другой, чужой, или же..       Следом — мысль-удар.       А Неори там была?       Он моргает. Сердце стучит громче. Моргает снова и видит перед глазами — её.       Как бросает мяч в рожу какому-то уроду на физре.       Как смотрит в упор.       Как заступается за него на баскетболе.       Как пялится исподлобья в столовке, когда он за неё заступился и криво прячет радостную улыбку.       Как улыбается на выдохе: — Эй, крашеный.       С этим своим тоном — будто насмешка, но с привкусом «ты мой». Как будто она его держит всегда — даже когда всё катится в пизду. Особенно когда всё катится в пизду.       Он вспоминает, как не гуглил свечку. Потому что честно ждал. Потому что «как-нибудь, быть может, покажу» — она же обещала. И теперь… была ли она там?       Он выходит, идёт на кухню. Садится. Осаму пьёт чай, параллельно читает что-то на бумаге. — Слушай, — выдыхает Атсуму. — Она… была там?       Осаму не дёргается. Даже бровью не ведёт. — Кто? — Ну… Хошизора.       Пауза. Длинная. Такая, что тёплый воздух почти липнет к лицу. Осаму тянется за кружкой, не спеша делает глоток, и говорит с покерфейсом, идеально сдержанным: — А чего ты вдруг спрашиваешь?       Атсуму молчит. Пожимает плечами. — Просто. — Просто — это ты про воду меня спроси. А это — не просто.       Атсуму замолкает. Понимает — не узнает. По-крайней мере уж точно не сегодня. Весь день он либо сидит, либо лежит.       Он молчит. Много. Потом вдруг начинает медленно мыть руки — по пять минут. Просто, чтоб не думать.       Он трижды поправляет полотенце на спинке стула.       Он открывает шкаф, смотрит, просто смотрит — потом закрывает.       Он перебирает коробку с шнурками.       Находит свою любимую резинку для волос — спортивная, черная, которая пахнет спортзалом и пылью. Кладёт на место. Он открывает ящик и проверяет, лежат ли все зарядки по цветам. Лежат.       Он не открывает телефон, но пялится на него. Долго. Как будто оттуда может прийти хоть что-то. Он молчит, но в голове орёт: что случилось? Где я был? Она была? Почему я не помню? Что они скрывают? Почему мне страшно? Почему мне… хочется услышать её?       «Ты мой, крашеный.»       Это, конечно, она так не говорила.       Но это так — звучало.       И он скучает. Честно.       Скучает по глазам — этим распахнутым, честным, почти детским. Часто наглым, но всегда прямым.       По голосу. По её задиристому, с косой полуулыбкой «да за кого ты меня держишь, блонди», и по губам, что кривятся, когда она улыбается.       По задранному подбородку и манере говорить — фривольно, нагло, не интересуясь общим мнением.       По этим ебучим щелчкам её металлических браслетов — каждый раз, когда она шевелит рукой.       Ночью он не уснёт сразу — он ляжет, закроет глаза. И будет представлять:       А если б она была? Если б сидела рядом, на стуле около кровати?       Если б погладила по лицу — от скулы до ключицы. С этими своими стальными кольцами. Если бы выдохнула — своим низким грудным хрипом: «помотал же ты мне нервы сегодня, крашеный..». Если б поправила ему одеяло на груди. И сказала бы что-нибудь на русском: — Идиот… выздоравливай.       Он засыпает на редкость быстрее обычного. ***       Понедельник утром ощущался до отвращения тягучим. Осаму открыл глаза в 6:45, мгновение бессмысленно пялился в потолок и сразу понял: день будет дерьмовым. Будто бы недостаточно того, что под ним, ярусом ниже, лежит его брат, и тот брат — это уже не совсем привычный Атсуму, а кто-то измученный, потерянный и с непроходящим стеклянным взглядом.       Он поморщился, резко сел и уткнулся ладонями в лицо, стараясь разогнать эту липкую утреннюю тяжесть. С улицы тянуло светом. Не ярким — мутным, утренним, слегка дождливым. В голове вспыхнули отрывки разговоров с Неори и Норайо. Их ровные, жесткие, но при этом тёплые голоса до сих пор звучали в ушах. То, как они обещали ему почти шёпотом — этими своими глубокими, низкими, обволакивающими голосами, и Осаму тогда отчего-то стало проще дышать. И сообщение про сырники эти её.. черт, Хошизора.       Теперь он сидел, поставив босые ноги на пол, и думал, что они с братом влезли в такое, от чего просто так не отряхнёшься. А ещё он думал, что Хошизоры — те, на кого он почему-то впервые может положиться без оглядки, почти как на себя.       Обернулся. Глаза — на брата.       Атсуму спал. И судя по дыханию — не глубоко. Повернут к стене, плед сбился, рука свисала. Волосы растрёпаны. Выглядел.. чужим. Совсем не тем, каким Осаму привык его видеть.       Он почувствовал, как в груди мерзко загудело. Он тихо подошел, поднял плед. Укрыл как следует, простоял пару секунд и после двинулся в ванную.       Осаму медленно оделся, привычно, механически. Быстрый взгляд на часы, ещё один — в телефон. Чат взрывался гневными сообщениями: что-то про вирусы, про неоткрывающиеся фотографии, слетевшие телефоны. Он вновь усмехнулся мрачно, почувствовав злобную радость.       Он спустился на кухню в шортах и футболке — тихо, чтобы не разбудить.       На плите — кастрюля с бульоном. Со вчерашнего. В холодильнике — сваренные яйца. Он поставил рис. Пока тот шипел — Осаму достал огурец, натёр морковку, нашёл кунжут. Смешал, полил маслом — сделал небольшой салат.       Из того, что можно оставить, у него были: рис, бульон, салат, лапша в холодильнике. Что-то Атсуму сам разогреет в микроволновке. Рядом — чашка. Чайник он заранее вскипятил.. Готовил на автомате, быстро и без вдохновения. Омлет, рис, даже немного лосося. Он понимал, что брат почти не будет есть, но оставить еду было важно. Это — единственное, что он сейчас мог сделать, пока не вернётся домой.       Тарелки аккуратно накрыл плёнкой и оставил на столе. Рядом положил черный блокнот и ручку — так посоветовал Канзэ, чтобы Атсуму мог записывать, что вспоминает из трипа. И записку сверху:

Тсуму, привет.

В холодильнике еда, в кастрюле — бульон.

Завари себе чай, если встанешь до моего возвращения.

Не включай телефон, планшет, телевизор, музыку.

Врач заглянет днём — я приду к этому времени.

На столе черный блокнот: записывай туда всё, что вспомнишь. Это важно.

Если будет совсем хреново — набери меня. Только не паникуй, я приду.

(и не думай, что я не оставлю тебе ужин тоже)

— Саму

      Коротко и просто. По-другому было нельзя, иначе эмоции вышибут из них всё то дерьмо, что они так старательно запихивали поглубже внутрь. Положил на стол, прижал палочками. Переоделся.       Куртка. Кроссовки. Наушники — не включал. Рюкзак за плечи. Тихий щелчок ключа в двери. ***       Школа встретила его странной, дерганой атмосферой. Осаму шёл по коридору, ловя отрывки разговоров: — Проверка шкафчиков сегодня, прикинь? — Бля, не вовремя. — Ага. Поговаривают, из-за Хошизоры — мне девка из 3-2 сказала, что её спалили с наркотой.       Осаму дёрнулся. Нахмурился, перевел взгляд. Почувствовал, как внутри защемило. Проверка шкафов, сейчас, после всего, что случилось? Да еще и с такими комментариями?       Совпадение дерьмовое до жути.       С восьми утра, за полчаса до уроков, в коридорах Инаризаки полыхало привычной сонной суетой и нервным гулом разговоров. Сегодня, однако, атмосфера была особенно напряжённой, почти электрической — казалось, даже воздух трещал от ожидания. Ученики второго года столпились у шкафчиков, лениво и немного тревожно оглядываясь, пока преподаватели неторопливо проводили обязательный обход. Это была неприятная традиция Инаризаки: раз в месяц выборочно осматривать личные шкафчики старшеклассников. Ученики были не в восторге, но таков порядок. Правило простое: если скрывать нечего, волноваться незачем.       У шкафчиков было людно. Ученики тревожно переминались с ноги на ногу, ожидая начала проверки.       По коридору второго этажа, в пролёте между классами 2-4 и 2-5, сквозит тревожная притихшая суета. Школьники стоят вдоль шкафчиков — одни натягивают сменку, другие зевают в кулак, третьи тычут пальцами в телефоны, где ничего не грузится.       Осаму поднял глаза и увидел: Хироака и Иидзима стояли.. подозрительно дёрганно. Они были какие-то резкие, нервные, мелькали взглядами по сторонам. Он нахмурился: не нравились ему эти лица. Слишком уверенные и наглые в другие дни, сейчас же — неестественно напряжённые.       За десять минут до начала проверки шкафчиков студенты замечают преподавателей — замдиректора и двух учителей — сердце Хироаки неприятно проваливается вниз. Обход возглавляет Ито-сенсей: строгая и непримиримая учительница биологии, вместе с ней Сайто-сенсей и замдиректора — Ямада-сан. Суховатый и резкий мужчина лет пятидесяти. Троица, холодно кивая ученикам, ждёт.       Когда на часах стукнуло без пяти восемь — началось.       В целом ничего особенного. Ученики подоходят, открывают шкаф и отходят. Учителя же.. да, буквально роются внутри. Кого-то просят открыть косметичку, пеналы и прочее самостоятельно. В теории — логично, на деле — мерзко. Но в школе все знали: не хочешь, чтобы в твоих шмотках рылись — не оставляй их в школе, идиот. Преподы медленно идут по ряду, проверяя порядок в шкафчиках — по приказу сверху.              Повод: аномальная активность и попытка распития алкоголя на мероприятии.       В переводе: кто-то кого-то жестко сдал, и теперь школа зачищает всё подряд.       Они стояли неподалёку от шкафчика Хошизоры, мрачные, но уверенные, и время от времени перекидывались короткими фразами. Иидзима нервно сжимал и разжимал кулаки, стараясь не поддаваться панике. Вроде всё по плану: они оба своими руками засунули пакетик травы и маленький свёрток с белым порошком в шкафчик Неори. Оба видели собственными глазами. Оба были уверены, что на этот раз проблемную русскую прижмут окончательно. Но, блять, где она сама?       Хироака, чуть более хладнокровный, косился на часы телефона и лениво хмурился. — Где её черти носят, — раздражённо буркнул он.       Кто-то из одноклассников заметил, как преподаватели — суровый Мацумура-сэнсэй и школьный куратор Хаяши — приблизились к ряду шкафов второго года. На них смотрели молча и напряжённо, как на надвигающийся ураган. У некоторых учеников выступила испарина. Когда очередь доходит до шкафа Хошизоры, то рядом уже стоит Танака-сэнсэй — завуч по безопасности. Рядом — Ямада-сан и член родительского комитета. Официальный «утренний рейд» начался уже десять минут назад. — Хошизора Неори? — зовет Ямада вслух. — Бесполезно, — качает головой Ито-сенсей. — Как всегда опаздывает. — И часто она так? — тот щурится. — Каждое утро на пять минут стабильно, — фыркает биологичка. — Говорит, расписание электричек подводит. — У нас нет лишнего времени, — качает головой. Обращается к Танаке. — Открывайте.       Когда подошли к шкафу Хошизоры, у Иидзимы забилось сердце. Он уже представлял, как сейчас, вот прямо сейчас, все охнут и с шумом начнут переглядываться, обсуждая позор русской выскочки. Но шкафчик открылся — и, вопреки ожиданиям, он был абсолютно пуст.       Тишина.       Абсолютная, звенящая тишина. — Пусто, — сообщил Мацумура спокойно и с подозрением оглянулся на притихших учеников.       Иидзима резко побледнел, а Хироака, нахмурившись, прошипел: — Какого хуя?..       В начале коридора послышались шаги. — Доброе утро! — напевно громко зазвенело с конца.       Она подходит уверенно, легко, с нахальной улыбкой. Чёрные брюки, черная толстовка с белыми расписными куполами на спине вызывают мгновенное недовольство в глазах Ито-сенсей. — Хошизора-сан, почему вы не по форме? — строго спрашивает Ямада. — Потому что холодно, — легко отвечает девушка, совершенно спокойно встречая его взгляд. Коля появляется чуть за ней, лениво потягивая чай из термоса. Взгляд его холодный и скучающий. — И вы, Хошизора-кун? — недовольно поджимает губы Ито-сенсей. — Так то же самое, сенсей, — усмехается. — Зима близко, знаете ли, и мерзнут все одинаково.       Коля выглядел чуть менее вызывающе, но тоже не по форме: черные брюки, тёмно-синий свитшот и термос в руках. Виднелась золотая цепочка на шее. У обоих гремели браслеты и стальные кольца попеременно бились об металл термосов. Недолго думая, Хошизора лишь молча кивнул в сторону своего шкафчика, открыл его и отхлебнул чай, со словами: — Всё?       Ямада-сан лишь нахмурился. Им что, сложно соблюдать очередь? Он лишь недовольно выдохнул, заглянул внутрь. Почти такая же стерильная чистота, что и у сестры.       Ученики зашептались, взгляды начали перебегать с русских на японцев и обратно. Иидзима и Хироака переглянулись с возрастающим беспокойством. — Проверим ваш ряд, раз уж вы наконец-то пришли, — резко оборвал их разговор Мацумура, приблизившись к шкафчику Иидзимы.       Хироака почувствовал, как его затошнило.       Сначала открыли шкаф Иидзимы. Там лежал пакетик с травой — прямо посередине, небрежно, поверх шнурков от кроссовок. Это выглядело почти демонстративно. — Что это, Иидзима-кун? — голос Хаяши звучал глухо и холодно.       Иидзима открыл рот, пытаясь что-то сказать, но слова застряли комком в горле. Он нервно сглотнул, чувствуя ледяной ужас в груди: — Я… я не знаю, это не моё… — Проверим второй шкаф, — холодно бросил Мацумура, открывая дверцу у Хироаки.       В шкафчике спокойно лежал аккуратный белый свёрток.       Вздох ужаса и восторженного шока пронёсся по толпе учеников. Кто-то уже достал телефон, начал снимать происходящее. — Это не моё! — в ужасе закричал Хироака. — Кто-то нас подставил!       Он резко повернулся к Хошизоре. Она стояла, глядя на него с ленивой, насмешливой и наглой полуулыбкой. — Это ты! — заорал Иидзима. — Жалкая гайдзинка, это твоих рук дело! — взревел Хироака, теряя контроль.       Дальше — хуже. С наездом, грязными полунамеками и перекошенными от гнева рожами. Танака даже рот открыть не успел, как в ответ громко, холодно, и уничижительно-спокойно зазвенел голос Хошизоры: — Это вообще адекватно, что какие-то наркоманы угрожают иностранному студенту? — она вдруг перевела охреневший взгляд на преподавателя. С претензией. Скривилась с недовольством и сарказмом в голосе. — Или это теперь в норме, потому что они, не знаю, дозу с утра недобрали?       Старший Хошизора лишь усилил впечатление, презрительно и спокойно добавив: — Стандарты Инаризаки пали ниже плинтуса, — в интонации засквозил ледяной, царапающийся холод. — При поступлении в вуз, видимо, буду рассказывать, что с нариками в одной параллели учился.       И следом, Стрельцовы, с очевидным и читаемым в возмущениям в тяжелых свинцовых глазах повернулись к появившемуся в дверях на шум директору и с наездом заговорили: — Вы, видимо, ждёте, чтоб наши родители узнали? — Коля нехорошо сощурился. Верхняя губа дернулась в отвращении. — Или нам письмо направить сразу в министерство образования? Потому что я, признаться честно, в рот ебал ваши вот такие выходки.       Танака-сан аж дернулся. Уже вскинулся, чтоб отчитать за грязные выражения, но Неори перебила — громко, насмешливо, тоже не с чистым языком: — Да ладно, брат, может, это просто у Инаризаки такая программа культурная, — она улыбнулась ядом. — Типо, «если ты гайдзинка — жди обвинений на ровном месте», — она обернулась на директора. — А еще травлю туда вписать можно. Потому что, если прямо, я уже откровенно затрахалась оттирать свой шкафчик от всякого дерьма изнутри и снаружи. Пойдемте камеры все вместе посмотрим, а? Я хоть в рожи этим героям посмотрю.       Толпа оживилась ещё сильнее. Кто-то открыто побледнел. Кто-то уже не прячась снимал сцену. Преподаватели выглядели ошарашенно и раздражённо.       Директор Тошинори, обычно безупречно сдержанный и бесстрастный, сейчас казался одновременно взбешённым и ошарашенным. В его глазах блеснуло возмущение, лицо приобрело строгий, почти каменный оттенок. Он медленно выдохнул, коротко поправил очки и холодно взглянул на Стрельцовых: — Хошизора-сан, ваши эмоции и возмущение я понимаю. Однако в подобной форме выражаться в стенах школы совершенно недопустимо, — он бросил тяжелый взгляд на Норайо, выдержав паузу и добавив чуть тише, но жестко: — Это касается и вас, Хошизора-кун.       Затем он оглядел притихшую толпу учеников, слегка повысив голос, чтобы его слышали все: — Инцидент, разумеется, требует немедленного разбирательства. Школа предпримет все необходимые меры для выяснения обстоятельств, включая просмотр записей с камер. Я лично прослежу за этим, — он вновь строго посмотрел на близнецов, тон стал более официальным и сухим: — Родителям я позвоню сам, чтобы прояснить ситуацию. — Вам понадобится переводчик, — отсекает Неори с прохладой. Следом, вскинув голову, она почти миролюбиво сообщила: — Но ничего, я поприсутствую рядом, чтобы ни у кого не возникло проблем с коммуникацией и сложностью перевода с японского на русский и обратно.       Тошинори чуть дернулся. Хмуро сощурил глаза, поджал губы. — Разберемся, — выдохнул с тяжестью. — Что же касается ваших… угроз, Хошизора-кун, то я настоятельно рекомендую вам быть осторожнее в выражениях. Этого я больше слышать не желаю. Ни от кого.       Толпа стихла окончательно. Ученики украдкой переглядывались, кто-то нервно убирал телефон обратно в карман. Директор выдержал ещё одну тяжёлую паузу, поправил пиджак и резко бросил в сторону преподавателей: — Хаяши-сэнсэй, Мацумура-сэнсэй, сопроводите Иидзиму и Хироаку в мой кабинет. Немедленно, — затем снова повернулся к близнецам, теперь уже спокойно и чуть тише: — А вас двоих я попрошу пройти со мной. Вместе просмотрим записи камер. И на будущее… — взгляд стал чуть менее суровым, с примесью усталости, — Прежде чем начинать здесь революцию, прошу вас сообщать о подобных вещах сразу лично мне.       Он развернулся и спокойно пошёл к своему кабинету, давая понять, что разговор окончен.       По губам вдруг скользнула кривая, нехорошая улыбка. Неявная, но видная всем японцам, привыкшим считывать лица на раз-два.       Стрельцовы, переглянувшись между собой, вдруг резко вскинули свои взгляды в толпу и..       Один, два..       ..четыре, семь..       ...десять, одиннадцать..       Черные глаза побежали вдоль. Смотрели быстро, нагло, хищно. Сквозь.       Ника смотрела в упор. Коля — свысока. Со жгучим отрезвляющим холодом на радужках и хлёстким жаром, как от плети по хребту. В конечном итоге, оглядев толпу полностью..       В общем, глаза у них сверкнули очень нехорошо.