𝟹𝟾.

***

      Остаток урока она проводит на диванчиках в коридоре, листая телефон. Директор разогнал их на уроки и Стрельцовы, кивнув друг другу, разбрелись в разные стороны. Kawasumi а это вообще как вышло? почему наркота у Иидзимы и Хироаки, а не у этой сучки? Sayondzi что за хуйня была утром?! я думал она будет в истерике, а она сама всех нахуй послала Mizushima они говорили, что всё под контролем теперь в шкафах у них пакеты, и все на них пялятся они че, сами себе подложили? Okada нет, подожди может, кто-то слил? ну типо проболтался… Nakamura вы че, дауны она знала она стояла и смотрела, как будто заранее всё знала значит, кто-то проболтался. может, даже не нам Kawasumi слушайте, а вы не думаете… Хошизора в ту ночь на тусовке разговаривала с Айаме Тагути она же баба этого Хирано, с баскета она все знает. она всегда всё знает я даже пару раз у неё инфу спрашивала — про одного учителя, и про девку из параллели мож она и тут… Sayondzi сука, если это Айаме, я сам ей бошку разобью мож она болтает когда пьяная эта курица не знает, когда заткнуться       Стрельцова хмурится закономерно.       Эти уебки, может, и много че написывают на нервах, но содержимое Нику не устраивает ни в одном из возможных форматов.       «Ну, блять, приехали...», — Хошизора цыкает раздраженно, неудовлетворенная, что их с Тагути заметили.       Хотя, не то чтобы она вообще пыталась прятаться — Нику в моменте вообще ничего не ебало: ни люди, ни последствия того, что она на статью отмудохала уголовника. Неудивительно, что их с Тагути кто-то заметил. Ника, уж если по-честному, никогда не контролирует громкость и резкость своего голоса, а потому ей все друзья (в Москве! в Москве, где все итак не шибко тихие!), говорят, что она очень громкая — особенно, когда разгоняется в диалоге. Kawasumi я спрошу у неё завтра или вечером напишу надо понять, говорила она ей что-то или нет Mizushima в любом случае — Иидзима и Хироака облажались если их исключат — хрен с ними Sora а че вообще у вас происходит? вы говорили — подбросить ей а теперь у этих двух в шкафу ебаная травка вы че сделали-то? Okada мы ничего, я вообще вне это не моя тема была Sora если кто-то проболтался, это может меня затронуть не забывайте, кто Мии че подсыпал, ясно? меня спалят — я сажусь и вас всех потащат следом Nakamura может, она просто… не знаю. взломала кого-то? ну а че, у неё брат. русский. говорят, он в компьютерах а если он всё читал? Sayondzi заебись ща еще начнется «русские нас хакнули» ты сам себя слышишь? Mizushima а почему нет? если она реально знала заранее — откуда? значит, или взлом, или кто-то реально проболтался Kawasumi слушайте а если она знает и про нас всех?.. Okada бляяяяя у неё брат еще оч жуткий Sora если она знает, вы трупы и я тоже Kawasumi а если… если она в школе еще че-то копает? она же сказала, что у неё фотки и видео а если у неё еще че-то?.. Sayondzi у меня ощущение, что мы, блять, в дораме а не в реальной жизни завтра придет — и папкой на стол шлёпнет Sora если начнет копать глубже — я блять съезжаю с темы мне это нахуй не надо вы уж там… разбирайтесь сами но если она скажет, что это я — я сдам всех так что в ваших же интересах не проебаться нигде больше — поняли?       Коля, лениво опирающийся на школьный подоконник, щелкает мобильным. Отыгрывать роль взрослого бармена-уголовника — в некотором смысле забавно. И не навести шухер в чате он не мог. Стрельцов ощущает вибрацию и достает второй мобильник. Телеграмм отстреливает уведомление:

Моя мелочь 🖤

Коля, че с Тагути делать будем?

      Хмурится, открывает.

Моя мелочь 🖤

Коля, че с Тагути делать будем?

Ты это из-за Кавасуми или Сайнодзи?

Да бля, из-за обоих. Тагути норм. Ну, типа, выглядит адекват. Плюс девка Хирано — а тот точно норм.

Шинджи в смысле?

Да. Я уверена, что он не выбрал бы себе ебанашку. Плюс отзывался о ней всегда гуд.

Ну, окей.

А че именно ты хочешь?

Ну, я бы хотела посидеть рядом, если Кавасуми вдруг решится на свои допросы в сети.

Хм. А если она ирл захочет поболтать?

Не захочет. Если рядом будет Хирано — не захочет.

Хорошо, я скажу ему.

Ток, бля, Коль, донеси грамотно пж. Я итак ему в вс сказала, чтоб на гифки не напарывался.       Он моргнул и охуел.

Моя мелочь 🖤

Ты сказала?

Да, но он могила. Максимум мб девушке распиздит, но не думаю, что у Тагути хватит мозгов пускать это говно по трубам дальше

Бля, Ник

Ну, я уж надеюсь.

И да, донесу нормально.

Все. Вали дальше на уроки свои

Я тебя тоже люблю, уебок ಠ_ಠ 🖕🏿 И вообще, с тебя хавка вечером

Размечталась

Посмотрим.       Ника, выдохнув, выключила телефон. Сидела нога на ногу, лениво подкручивая айфон по корпусу, чтоб хоть как-то занять пальцы.       Девять утра.. интересно, он все еще спит?       Хошизора, облокотившись на спинку мебели, медленно перевела глаза в окно. Залипла в стекло — как будто там что-то менялось. Как будто там не один и тот же бледно-серый конец октября, с тонкой кисельной мглой, зависшей над крышами Кобе.       Город выглядел… сонно. Как будто весь выдохся. Машины текли по проспекту внизу, будто кто-то незаметно перемотал плёнку — и скорость срезалась до сорока процентов. Листья — последние, багрово-зелёные, как затянутые кровью капли в стакане с водой — хрустели под ногами школьников на территории. И всё это было — слишком спокойно.       Слишком чинно, слишком под контролем. Инаризаки, сука, абсолютно тоже такая — парадно-стерильная, почти вытравленная.       Белые стены. Скользящие двери. Деревянные полы с полуматовым глянцем. Умывальники, к которым надо идти в тонкой, ледяной тишине. Учителя — либо улыбающиеся через зубы, либо с идеально мёртвым взглядом.       Клубы, расписания, сводки посещаемости, комиссия по дисциплине, дежурные по этажу, дежурные по уборке, дежурные по контролю за дежурными. Плакаты с «не забывайте вытирать руки», «здоровое тело — залог чистого духа», «жизнь — это ответственность».       Коридоры с вытянутым эхом. Кабинеты, в которых пахнет линейкой, заточкой, и стираемым временем.       И Стрельцова — против устава: в браслетах, кольцах, толстовке, брюках и кедах. Ника, которая во всем этом вежливо-стерильном дерьме — как заноза в глянцевом столе. Она выдыхает.       В Москве никогда так не было.       В лицее всегда светло и лампочки там мигали желто-солнечным. Стены разные на разных этажах — где-то зеленые, где-то с более розовым оттенком, в каких-то рекреациях вообще каменная отделка или гранит. Красиво, с декором, с уклоном в разные отрасли. Но школа выглядела... живой. Родной. Самой любимой из всех. Диванчики, уголки, лавки, полу-уют, библиотека, чаи, буфет, лестничные пролёты, в которых они прятались от преподов и часто играли в догонялки.       Преподы у них, кстати, всегда были отзывчивые. Да, кто-то вёл хуево. Да, кто-то имел свои ебануто-раздражающие замашки. Но на тебя никто никогда не закрывал глаза. От тебя не отворачивались. С тобой были готовы сидеть даже после уроков — и учителя каждый раз откладывали те бешеные стопки тетрадей, которые им надо проверить к завтрашнему дню, чтобы тебе вновь могли объяснить про приведения и тригонометрические формулы.       Да, у них и в классах, и в параллелях ребята ссорились, да, ругались, да, дрались. Но никто никогда не травил никого наркотой за победу на баскетбольном кольце.       Ника сидит с каменным лицом и даже не замечает, как медленно кривятся у неё губы и щурятся веки от внутреннего отвращения.       Сидит на диванчике, ноги врозь, правая нога закинута поверх левой, одна рука — закинута за спинку, как будто ей тут трон, а не диван.       Черная толстовка — та самая, с белыми расписными куполами на спине: то ли монастырские, то ли храмовые, с тонкими красками, будто тушью по ткани. Русская, родная, её любимая. В ней будто дышится проще.       Красные кеды, из которых выглядывает косточка. Это те, в которых Ника таскалась на рейв-концерты и танцевала вальс на зимнем дискаче в седьмом классе.       Брюки — классика: прямые, парадные. В которых и за партой, и через заборы с пацанами — не жмут, не давят и чуть тянутся, с удобными карманами.       На указательном пальце — спиннер-кольцо, крутанутое по привычке. Телефон — в левой ладони, пальцем — привычное «свайп-вниз, свайп-вниз», чтобы обновить чат.       Ника, на деле, нихуя не в чате. Ника мгновением — в его доме, представляя, как он там сейчас.       В его комнате, где, быть может, немного запаха капельницы и вкус изотоника в воздухе. Где всё ещё, наверное, выключен свет в спальне. Где Атсуму Мия, может, только-только встал и медленно идёт на кухню, не открывая глаз, по памяти, и ощущая себя, как поломанная кукла.       Ника мозгами там, где у него, возможно, всё ещё дрожит правая рука. Где он, может, держится за косяк. Где Осаму, скорее всего, оставил записку и еду, и где всё очень тихо.       Может, написать ему?... — и следом хмурится. — Нет, не стоит.       Ему сейчас реально не до неё. Особенно если вспомнить, что они, вообще-то, даже не общались нормально после их ссоры на экскурсии.       Она молча выдыхает в стекло. Запотевшая полоска быстро исчезает. В голове резонно всплывает мысль — а нахуя она вообще вмешалась?       Ну, если помимо играющего в жопе чувства справедливости.       Ну, если помимо того, что он крашеный.       Ну, если помимо того, что Нике не за кого здесь вообще больше держаться.       Зачем она залезла в это говно, и навесила себе хуеву тучу квестов на больную поясницу?       Тебе делать нехуй? Очень скучно? Тебе мало общения с этими узкоглазыми уёбками?       А потом в памяти фантомно всплывают его горячие руки по её предплечьям — где он хватался за неё так, будто тонет, как будто он там, блять, откинется без неё нахрен. Как он смотрел, как звал, как плакал, блять, у неё в ладонях, и она слишком ласково стирала ему слезы с влажных ресниц.       «Звёздочка»       «Не уходи»       «Ты можешь светить.. только.. для меня?»       Ника молча матерится, плотно пережимает переносицу и тяжело — реально тяжело — выдыхает.       Эх, блять... ну вот откуда во мне столько человечного, а.. — морщится, хмуря брови.       Надо будет заставить учеников заткнуться. Надо будет проверить почты комитетов, директорскую и еще пары взрослых неприятных фигур в этой школе. Надо будет поддержать Осаму, потому что ему тоже хуёво. Надо будет позвонить Канзэ сегодня вечером или хотя бы не пропустить звонок от него. Надо будет побольше узнать — от той же Тагути — про участников чата и как лучше их потом шантажировать. Надо будет опять позвонить Аделине, потому что у Ники на хуй сейчас крыша поедет.       Ника, вероятно, уже костьми ляжет, но доведет это всё с Колей до адекватного формата. Чтобы не было сраных шкафчиков, не было этих уебанов, чтобы не было… ни звука, который может ему напомнить.       Она знает, как это работает. Знает про запахи, звуки, интонации. Знает, что может триггернуть. И если сейчас не закрыть ебальники этим придуркам — потом его снесёт какой-нибудь репликой «а ты сам виноват».       А он не виноват. Он вообще не должен был оказаться там. Во-о-бще.       Но он оказался, — резонно замечает внутренний голос. В виски до сих пор вонзается его охрипшее, глухое «нашёл». — Потому что искал тебя. Ты знаешь, что ты не виновата. Но он искал. Потому что ему на тебя было не похуй. А ты, Ник, просто.. прими к сведению.       Хошизора наклоняется вперёд, упирается одной ладонью в лоб, покачивает айфон между пальцев, снова обновляя чат.       О. Она-то приняла. К сведению. Осталось только сделать так, чтоб она потом не охуела от всего того дерьма, которое окажется у них с Колей на плечах.       Ника снова смотрит в окно. На лёгкий налёт инея на дальнем стекле. На тонкую линию автобуса, едущего по проспекту, и на школьный двор.       Ещё пара минут — и звонок.       Она знает, что её ждет. Что 2-4 встретит тишиной, напряжением и опасливыми взглядами. Быть может, что-то ей скажет Гин. А может, и нет.       Стрельцова выдыхает медленно и дает себе право на эту ебучую передышку, пока проблемы снова не начали бросаться ей в лицо. ***       Коридоры гудели на перемене. Сквозняк из окон и дверей гулял свободно, подхватывая негромкий говор японцев, шелест учебников и тихий звук шагов. Осаму, лениво и устало шагающий к автомату с чаем, вдруг почувствовал руку на плече. Дёрнулся, обернулся быстро — резче, чем обычно. — Рин?.. — он немного удивился. — Пойдём, — хмуро буркнул Суна, кивая на лестницу, ведущую к старому, пустому крылу. — Поговорим без лишних ушей.       Осаму почувствовал, как в груди опять что-то сжалось, но кивнул. Двинул за ним молча, внутренне насторожившись и хмурясь ещё сильнее.       Они молча спустились вниз по лестнице, прошли по тёмному пустому коридору, где обычно никто не ходит. Отсыревшие плакаты, стены с облупившейся штукатуркой, сумрачный полумрак — и у окна уже стоит Аран, серьёзный и напряжённый, с руками в карманах.       Осаму хмыкнул невесело: — Аран. — Саму, — тихо и обеспокоенно бросил тот, глядя прямо в глаза. — Привет.       Молчание. Суна лениво привалился к стене, скрестив руки на груди, с прищуром изучая Мию. Осаму вздохнул, напрягся ещё больше. — Чего хотели? — спросил ровно, но сухо. — Саму, — Аран начал осторожно, с чуть нахмуренными бровями. — Атсуму где? — Дома, — коротко ответил Осаму.       Суна цыкнул языком, явно нервничая, и резко продолжил: — Да, мы уже поняли. Но… с ним всё точно нормально?       В груди Осаму медленно разлилась горечь. Он смотрел на них, и в глазах постепенно появлялось что-то странное, тяжёлое, близкое к разочарованию: — А с чего ему быть не в порядке? — Саму, — Аран напрягся, шагнув ближе. — Послушай. В субботу на вечеринке Атсуму пропал. Ты же знаешь, мы его час искали. Думали, ушёл с кем-то. А потом… потом я вышел на задний дворик, а там бармен — лицо в крови, дышать еле может. Он клялся, что не знает, кто его избил. От скорой помощи отказался, а утром эти странные видосы — «звезда Инаризаки в трипе». Это про Тсуму, правда? — Ты нам написал еще ночью, — мрачно добавил Суна, с чуть прищуренными глазами. — А на утро все девки визжат, что у них галерея стерлась до нуля. Пиздец подозрительно.       Осаму молчал. Внутри неприятно садануло. Он попытался понять, что именно раздражало его больше: их внезапное беспокойство или собственное чувство горечи от того, что друзья как-то слишком поздно спохватились. В итоге выдохнул тяжело: — Да, подозрительно, — голос звучал ровно, почти бесцветно. — Но к чему эти вопросы? Если бы вы реально переживали, почему тогда сразу мне не позвонили? Почему ждали, пока утром телефоны полетят, а?       Аран ощутимо напрягся. Суна чуть сузил глаза, словно уколотый: — Мы искали его, Осаму. Полночи… — Херово искали, — резко перебил Мия. — Мне позвонили не вы, а Хошизора.       Тишина стала неприятной. Суна замер, будто кто-то дал пощечину. Аран чуть отвел взгляд. — Чего? — тихо спросил Ринтаро. В голосе промелькнуло нечто резкое, неуверенное. — Вы правильно поняли, — голос Осаму звучал тихо, устало и хлёстко. Он провел ладонью по волосам, с тяжестью оттягивая кожу. — Это Неори ночью позвонила. Она вытащила его из дома, в котором вы, два его друга, его не нашли. Её брат, — он чуть усилил голос, — Сорвался из постели в ночи, чтобы приехать туда. Вместе с ней, блять, притащить Атсуму ко мне домой, потому что тот не стоял на ногах.       Осаму заметил, как замер Аран. Суна смотрел мрачно, чуть отвернувшись. — Она же, — продолжал Мия сухо и тихо, — Сама вызвала врача. Частного. И не вы, парни, а она разбила ебало тому бармену, чтобы узнать, что именно он подмешал брату. Чтоб сказать врачу. Суетились, не спали всю ночь. Они, блять, вирус написали, чтобы видео эти похерить. Вирус. Сами, своими руками — до пяти утра на моей кухне сидели со своими компьютерами. Вы вообще понимаете? — он щурится, хмуро дернув бровью. — Без ваших тупых вопросов и никчёмного беспокойства через два дня после пиздеца. — Саму… — Аран хрипло перебил, чувствуя себя виновато и нелепо. — Прости…       Осаму махнул рукой, раздражённый и уставший одновременно: — Не надо. Просто если реально переживаете, лучше бы вы искали тогда, а не сейчас у меня спрашивали. Потому что сейчас мне уже похуй на ваши вопросы, — в голосе прорезалась острая, неприятная нотка. — Да, Атсуму жив. Целый. Нет, он не избит. Но если бы не Хошизора, — он едва сдержал злость, — Хуй знает, чем бы всё кончилось.       Суна молчал. Губы поджаты, взгляд отведён. Аран покачал головой, не зная, как оправдаться: — Мы просто не думали… — Вот именно, — перебил его Осаму жестко, в голосе мелькнула резкость. — Вы не думали. Но Хошизора почему-то подумала. И, знаешь, это вообще не первый раз, когда она думает за других. У неё почему-то получается лучше, чем у всех вас.       Осаму помнил то, как она ему позвонила. Как стояла и держала Атсуму, хотя ростом она ему до кончика носа.       Саму помнит, как Норайо стоял и зло шипел и материл японцев. Как у того накипело, как он на хер послал все японские устои и решил, что теперь они с сестрой будут делать всё по-своему.       «Хотели культурой на культуру? Пожалуйста»       Саму помнит, что она общалась с врачом и вышла с абсолютно измотанным лицом. Как потом эти двое сидели у него на кухне, а потом он сорвался со своими извинениями.       Он помнит тепло ладоней, это её ласковое, объемное и гладящее по коже одними словами «не переживай, мышка, мы всё сделаем». Помнит крепкие объятия, разговоры и их мысли вслух. Помнит, как она волновалась не-японски, не показно — с хмурым взглядом, поджатыми губами и неуверенной интонацией. Как Норайо сидел — хмуро, мрачно, но честно расстроенно.       Помнит, что эти двое отдали за одну ночь не меньше сотни тысяч иен и даже не повели бровью — лишь запретили финансово вмешиваться.       У Осаму до сих пор внутри ломит. Ком в горле. И сейчас, осознавая происходящее, стоит и ощущает в груди жгучее тепло в перемешку с противным и горьким разочарованием.       Суна мрачно молчал, чуть прикусив губу. Ринтаро в принципе всегда был сдержан и равнодушен ко многим вещам, а сейчас — впервые выглядел по-настоящему растерянным. Он не ожидал такой реакции от Осаму. Его неприятно дергал изнутри вопрос, на который он боялся услышать ответ вслух — «неужели мы правда проебались?».       Аран тоже смотрел вниз. Он не чувствовал обиды — лишь какое-то мерзкое чувство стыда за себя. И мысль, что Норайо всегда был рядом, всегда казался простым, понятным, и сейчас — он другой. Совсем другой. А сестра его, Неори — та, кого здесь называли «дикая», — оказалась человечнее большинства учеников Инаризаки.       Она была Атсуму не подруга. Даже не одноклассница. Просто девчонка, с которой он сыграл в баскетбол и которую он обидел на экскурсии.       Осаму уже повернулся, чтобы уйти, и Аран, растерянный, снова сделал шаг вперёд: — Саму, постой. Если что-то нужно, ты знаешь… — Знаю, — устало ответил Мия, обернувшись через плечо. — Но мне уже ничего не надо. Всё, что мне было нужно, сделали за вас другие.       И, не глядя на них, двинулся обратно в светлый коридор школы.       За спиной осталась густая, неудобная тишина. Осаму чувствовал, как в груди неприятно свернулось разочарование.       Блять. Он.. ну, он не то чтобы имел право винить их — он и сам там не был. И он не знает, как это было изнутри. Но, чёрт — реальность жгла хуже плети.       Он знал их давно. Особенно Арана. Но сейчас понял, что почему-то за одно воскресенье двое русских оказались ему куда ближе, чем все те, кого он считал своими друзьями годами.       Осознание — дрянное и дурацкое. Неприятно царапает изнутри, но почему-то звучит правдивее, чем любые оправдания, что он услышал за сегодня.       Шагая обратно по коридору, Осаму поймал себя на мысли, что теперь он действительно начинает понимать, почему Неори так часто смотрит на всех с сарказмом и ледяным презрением. Почему говорит прямо и жестко, без постоянных кивков и поклонов. Почему Норайо всегда мимо ушей пропускает чужие наставления, почему смотрит с выражением бесконечной скуки и усталости на лице. ***       Урок тянулся туго. Внутри — мутный осадок. Неприятный, вязкий, будто в груди вместо воздуха нагнали какой-то кисельной тяжести.       Он не мог выбросить их лица из головы.       Не мог выкинуть их тихие оправдания, растерянные глаза, непривычно опущенные головы. Осаму никогда не видел их такими: настолько мелкими, неловкими, жалкими и растерянными, как сегодня. А ещё ему, почему-то, непривычно и горько было осознавать, что он так долго не мог разглядеть людей, которые, как оказалось, были рядом всё это время.       Неори Хошизора.       Девчонка с прямым взглядом и ядовитым языком, которая одним телефонным звонком сделала больше, чем люди, которых он считал своими друзьями годами.       Он мрачно усмехнулся. Ещё месяц назад он видел в ней только язвительную иностранку, вечно саркастичную и шумную. Да, он всегда видел её прямоту, её резкость, но не замечал главного — под слоем колючести пряталось огромное сердце и стальная решимость. Странно, что пришлось дойти до такой ситуации, чтобы увидеть её настоящей.       А её брат? Он играл с Норайо полтора года. Полтора. Года. И все это время воспринимал его просто как ещё одного члена команды — надёжного, спокойного, ровного. Он никогда не навязывался, но жил в своем ритме. И, чем часто впечатлял команду — никогда не боялся Киту. Наоборот — Хошизора мог подарить настолько прохладный взгляд в ответ, что становилось не по себе. В общем.. все знали, что нрав у Норайо будь здоров. Но теперь Осаму чётко осознавал: всё это время рядом был человек, способный сорваться среди ночи и без лишних вопросов помочь ему и Атсуму — просто потому что это правильно.       Он никогда не замечал в людях этой силы. А сейчас было больно понимать, что рядом всегда были те, на кого действительно можно положиться — а он просто не смотрел в их сторону.       «Какого чёрта ты не разглядел этого раньше, идиот?» — думал Мия. — «Почему надо было ждать, чтобы твой брат чуть не отправился на тот свет, чтобы понять это?»       Он хмуро смотрел под ноги, бредя в сторону столовой, когда вдруг его кто-то тронул за локоть.       В голосе — тепло и ехидная усмешка: — Эй, мышка.       Он дёрнулся, резко обернулся и тут же наткнулся на знакомый взгляд снизу вверх. Неори. Стояла перед ним, чуть запрокинув голову, и улыбалась так дразняще тепло, что у него что-то дрогнуло в груди. Она обнажила зубы в широкой ухмылке. — У меня вообще-то для тебя кое-что есть, — она приподняла перед собой пластик, полуулыбаясь. Содержимое характерно стукнулось изнутри о стенки коробки. Неори же, коротко хохотнув, сунула ему её в руки — Не сыр, но близко!       Осаму растерянно моргнул, опустив взгляд на коробку, а затем снова на Нику, медленно понимая её намёк. У него даже сердце почему-то забилось чаще. — Ты серьёзно?.. — удивлённо протянул он. — Ну а как же, — Ника усмехнулась, лениво покачнув головой. — Я же обещала тебе сырники. Там отдельно варенье, сгущёнка и сметана. Я не в курсе твоих предпочтений, поэтому оставила всё. Выбирай.       Осаму смотрел на неё секунду, молча. Глаза почему-то предательски пекло. Странно, но ему сейчас стало чуть легче. Просто от того, что она не забыла. Что ей не похер. — Спасибо, — тихо сказал он и вдруг поймал себя на мысли, что голос звучит совсем уж мягко. Почти неловко.       Она улыбнулась чуть шире, приподняв уголки губ: — Пойдем найдём место поспокойней, а? Меня толпа раздражает.       Он кивнул, не раздумывая. Провёл её по коридору, минуя шумную столовую, к небольшому тупику, где стояли старые диванчики. Там почти всегда было пусто.       Они сели рядом. Неори достала из рюкзака термос — привычный, стальной, покрытый наклейками. Плеснула ему чай в крышку. Аромат хлестнул по ноздрям — дымный, медовый, с чем-то цитрусовым. — Пробуй, — кивнула она на коробочку.       Он осторожно взял сырник пальцами, макнул сначала в сгущёнку, потом в варенье. Откусил — и мгновенно почувствовал, как у него закружилась голова от восторга. Тёплый, нежный, воздушный, с тонкой корочкой. — Офигеть… — он искренне, тихо восхитился, почти невольно прикрывая глаза.       Ника, глядя на него, хмыкнула коротко и удовлетворённо: — Че, нравится?       Осаму вскинул на неё блестящие глаза. — Шутишь? — он проглотил, облизал губы. — Это просто волшебно.       Ника хохотнула — весело, улыбчиво. — Значит, точно мышка, — подмигнула ему задиристо. И следом чуть тише, почти обещанием: — А ведь это ты еще блинчики наши не ел.       Он улыбнулся ей благодарно. Немного увел взгляд.       С Неори, вот такой — теплой, насмешливой и беззаботно спокойной — Осаму было на редкость.. комфортно. В каком-то смысле.. безопасно? Чуть помолчав, выдал вдруг мягко, почти неловко: — Я правда не думал, что ты серьёзно, — он указал на еду. — Про сырники и обещание. — Я ж пообещала. Значит, сделаю, — спокойно и ровно проговорила она, пригубив чай. — Просто люди не привыкли, что обещания сдерживают. Обычно все словами разбрасываются и всё на этом.       Осаму кивнул, задумчиво рассматривая её. Маленькая, в толстовке, с этими белыми куполами. Волосы чуть сбились, из-под капюшона выбивались пряди цвета тёмного шоколада и белого золота. Она сидела так свободно, по-домашнему расслабленно, словно знала его уже вечность. И ему вдруг стало так хорошо от этого простого ощущения, что захотелось молчать. — Как он? — вдруг спросила она чуть тише. — Врач днем придёт, да?       Осаму кивнул серьёзно, глядя в крышку с чаем: — Да. После обеда. Я сразу домой. Он… держится, но ему тяжело. Особенно то, что не помнит почти ничего. Пытается вспомнить, мучается…       Ника кивнула понимающе, посмотрела прямо: — А ты сам как? — спросила она, чуть сощурив глаза. — Тяжело, же наверное. Держать всё в себе и молчать. И при этом видеть, как он сам голову себе ломает, хотя ему и это делать нежелательно. Как будто есть в этом.. что-то типо беспомощности?..       Он тихо вздохнул. В груди давило: — Да. Я… Мне просто надо, чтобы он вернулся в норму. Он же будет спрашивать, захочет знать правду. А мне пока… сложно это всё, понимаешь? Я подвис как будто. Не знаю, как сказать…       Она плотно положила ему ладонь на лопатку — просто, тепло и уверенно: — Я поняла, про что ты, — голос тихий и спокойный, как будто она знала это точно, без сомнений. — Захочешь поговорить, придёшь. Я и мой брат — всегда рядом. Мы не давим и не лезем, но и не оттолкнем, если трудно. Так что просто имей в виду.       Осаму смотрел на неё долго. Тепло плотным слоем растекалось по спине, и в груди почему-то стало легче дышать. Он кивнул ей медленно, вдруг осознав, что ему — на редкость — вообще не страшно довериться иностранной девчонке с язвительной ухмылкой и тёплыми глазами и её брату с густым тяжелым взглядом. — Знаю, — тихо сказал он. — И спасибо тебе. Правда.       Ника тепло улыбнулась, откинулась на спинку дивана и лениво потянулась, хрустя конечностями. А Осаму в этот момент подумал, что впервые за эти два дня у него внутри появилось что-то похожее на надежду и спокойствие.       И, как ни странно, у этого олицетворения были кольца, кеды, гремящие железные браслеты и белые расписные купола на черной оверсайз толстовке.