And if you die, I wanna die with you.

      Дома темно. Свет выключили уже как несколько дней за неуплату коммунальных платежей, а за окном не сияет лучами желтое солнце. Темнота пожирает углы квартиры, окутывает собой маленькие предметы мебели, выглядит обманчиво привлекательной. Он знает, что хоть она и улыбается, скаля свои черные зубы в приторную сласть, обещая, что все будет хорошо, если он пойдет за ней, она лжет. Лжет умело, красиво, очень правдоподобно, прячет в своей пустоте нож, чтобы предательски вонзить его в совсем еще юную, мальчишескую грудь, лишь только он решит встать из своего укрытия, из маленького закутка перед балконом.       Юноша дышит тяжело и часто, легкие и грудь у него будто стянуло железным негнущимся жгутом. Истерика подступает, кладет свои цепкие руки ему на плечи, сначала нежно гладя тонкие кости, а потом впиваясь пальцами-крюками в плоть, пробирая до самой души, сжавшейся от страха где-то внизу живота. Парень подтягивает ноги к своей груди, обнимает колени, а сам дрожит, дрожит, глотая слезы и сопли, стекающие по веснушчатому лицу. Он знает, что не выберется из этого бесконечного кошмара, ведь он сам виноват в том, что застрял здесь. Зациклился на прошлом, на ситуации, которую не исправить никогда более в жизни. Тарталья прикрывает глаза, вцепляется пальцами в свои колени, оставляя тонкие красные полоски порезов ногтями. Ему страшно,       но еще больше ему противно. Он не смог, не сдержал своего последнего обещания перед человеком, которого любил до невозможности, за которого был готов отдать все: и сердце, и мечту, и душу. Очередной вой вырывается из его уже содранного горла, мучительно впиваясь в его же уши иглами, которые доходят до самого мозга, ослабленного бесконечными рыданиями и громкими звуками, протыкая насквозь. Тарталья больше не может, да и не хочет думать, он лишь может пытаться забыться царапинами, появляющимися на ногах, и кровью с кожей, забившейся под ногти. Перед глазами у него стоит образ черных волос, уходящих в янтарь на кончиках, покровительственной улыбки, мягких сухих губ, морщинок в уголках желтых блеклых глаз. И тело, переломанное, застывшее в неестественной позе, в огромной луже крови, вытекшей из рваной раны на животе. Этого не должно было произойти, но во всем виноват именно Аякс. Так что сейчас он воет, скрючившись в подобие комка на полу, и чешется. Расчесывает кожу, открывая старые раны и проявляя новые. Он больше не может по-другому. Вся его жизнь схлопнулась и запечатлелась на моменте его смерти. Понимание, что Тарталья больше никогда не увидит его и не услышит нежных слов, бьет по нему с каждым разом все сильнее.       И он знает, что когда-нибудь не выдержит.              И он знает, что тьма тоже знает.