2

Кабинет профессора Абрахама Бартлета в полной мере отражал его статус. Огромные окна с тяжёлыми гардинами, массивный стол, потемневший портрет на стене. Основной его функцией было производить впечатление на попечителей и состоятельных людей, собирающихся сделать пожертвование больнице. Помимо этого, в кабинете профессор иногда писал статьи, иногда спал на большом кожаном диване и проводил беседы наиболее щекотливого характера - всё потому, что звукоизоляция в этой комнате была не в пример лучше, чем в любом другом помещении здания. Профессор задумчиво перелистывал потерёпанную тетрадь в кожаной обложке и одновременно поверх её страниц наблюдал за Джоном. Тот терпеливо ждал, откинувшись в кресле и медленно поворачиваясь влево и вправо. Глядя на его расслабленную позу, посторонний наблюдатель мог бы подумать, что это он хозяин кабинета, хотя и сидит со стороны стола, предназначенной для посетителей. Обычно Джон ещё закидывал ногу на ногу, опираясь каблуком о колено, но при Абрахаме он себе этого не позволял. Джон смотрел то на профессора, то на свои сложенные домиком пальцы, которые разводил и снова соединял друг за другом: большие-указательные-средние-безымянные-мизинцы, и затем в обратную сторону. Это было одно из упражнений на моторику, которым его научила Фелисити, и у Джона вошло в привычку постоянно разрабатывать руки. Некоторое время назад Джон пришёл к профессору с несколькими очень тщательно сформулированными вопросами. Можно ли определить, что ткань или орган пересажены от другого человека? Если было сделано несколько пересадок, как узнать, один был донор или несколько? Абрахам первым делом уточнил, ощущает ли Джон своё тело или его части как что-то чужеродное, не принадлежащее ему, что хочется откинуть, как зацепившийся за одежду репейник. Ничего подобного он не испытывал. Тогда профессор переадресовал его к ведущему трансплантологу больницы, но его ответы не вполне удовлетворили Джона. Да, его шрамы могли быть получены в ходе подобной операции - каждый в отдельности, но не все сразу, потому что ни один человек не мог бы пережить столько пересадок сразу. «То есть на мёртвом человеке это можно было бы сделать?» - уточнил Джон. Трансплантолог расхохотался, похвалил его за шутку и велел не забивать голову глупостями. Джон вернулся с этим вопросом к Абрахаму. За годы работы с самыми удивительными проявлениями человеческого мозга профессор научился мыслить шире, чем многие коллеги. Он всерьёз отнёсся к предложенному Джоном мысленному эксперименту. - Если бы вы представляли собой хладный труп, и не наблюдалось следов рубцевания тканей, то да, несомненно, гипотеза о, так сказать, сочленённом теле объяснила бы характер большинства травм. Вспомним небезызвестную мумию русалки, которую с таким успехом показывал господин Барнум. Однако вы, мой друг, определённо живы. Современная реаниматология достигла больших успехов, но она занимается скорее тем, что ловит ускользающую жизнь. В нашем же мысленном эксперименте речь шла бы о вдыхании новой жизни в мёртвое тело, в котором давно прекратилась всякая мозговая активность и метаболизм. Никак не прокомментировав последнее утверждение, Джон вернулся ко второму вопросу, о количестве доноров. Поразмыслив, Абрахам предложил переформулировать задачу. - Раз уж мы проводим мысленный эксперимент над трупом, давайте продолжим его. Трансплантологи обычно не задаются такими вопросами, ими задаются патологоанатомы. Они занимаются в том числе опознанием жертв стихийных бедствий, крушений поездов и других массовых смертей, при которых приходится иметь дело с фрагментами тел. Джон внимательно изучил несколько публикаций Смитсоновского института антропологии, который считался ведущим в этом направлении криминалистики. Оказалось, что для идентификации фрагментов применяются разные весьма креативные способы, но большая часть из них была невоспроизводима на живом человеке, как например, химический анализ костей. Другие, такие как определение группы крови, позволяли различить людей, которые не смогли бы служить донорами друг для друга. Третьи предполагали наличие дополнительной информации о жертвах трагедии: описание татуировок, шрамов, родинок, зубных протезов. - Боюсь, что в вашем случае ни один из этих способов не даст удовлетворительного результата, - заключил Абрахам. - Полагаю, надежда только на генетику. Возможно, в будущем появятся способы сличить ДНК клеток и определить, взяты ли они из одного организма. До тех пор - увы. Для Абрахама вопрос на этом был закрыт. Впрочем, в отличие от своего коллеги, он не стал призывать Джона выбросить из головы всякие глупости. - Я столько раз наблюдал, как люди теряют себя, свою личность, когда в их мозге происходят необратимые изменения. И самое страшное - когда человек сам видит эти белые пятна, поглотившие часть его разума и лишившие его возможности узнавать родных, находить дорогу к собственному дому или выражать свои мысли в словах. Не отчаивайтесь. Вы ещё молоды, а наука не стоит на месте. Но помимо ожидания прорыва в генетических исследованиях Джон собирался воспользоваться ещё одним способом приблизиться к правде. Через одного из водителей скорой он завёл знакомство с работником полицейского морга и напросился «на экскурсию». Новый знакомый с удовольствием поделился с ним всяческими байками из своей практики, и, самое главное, показал записи о «Джонах Доу», которые поступали в морг. Некоторых из них в конце концов опознавали как пропавших без вести или преступников, другие так и оставались безымянными и невостребованными. Просматривая описания бродяг, окончивших своё существование под обезличенным порядковым номером, Джон думал, что легко мог стать одним из них. Но сейчас, вопреки здравому смыслу, он искал доказательства того, что случилось обратное. Сотрудник морга рассказал ему и о взаимодействии с медицинским университетом. Для обучения студентов в первую очередь нужны трупы, сохранившие замкнутую кровеносную систему, это позволяет забальзамировать их в состоянии, максимально похожем на ткани живого человека. Трупы, прошедшие вскрытие, подходят для этого гораздо меньше, поэтому в университетскую анатомичку чаще попадают не «Джоны Доу», которым проводят аутопсию, чтобы исключить криминальный характер смерти, а преступники, умершие в тюрьме и не востребованные родными. Попасть в университет оказалось сложнее. В конце концов Джону помог завхоз Джебадайя Смит. Узнав, что стоящий перед ним человек - то самое страшилище, которое рычало на него с заднего сиденья машины, Джебадайя лишился дара речи. Затем он некоторое время бессвязно воздавал хвалу Господу, клялся бросить пить и с удивлением восклицал, что всё же не зря эти дармоеды-студенты просиживают штаны в аудиториях. Джон поведал ему несколько дущещипательных эпизодов из истории своего выздоровления и потом осторожно выразил желание увидеть, на каком же материале учатся будущие медики. Нельзя сказать, что посещение анатомического театра принесло Джону много новой информации, но он узнал, что в университете недобрым словом поминают студента по фамилии Франкенштейн, который имел обыкновение утаскивать качественные свежие трупы для своих нужд, не считаясь с коллегами. Стараясь не выдавать волнения, Джон расспросил об этом студенте подробнее и узнал, что тот покинул университет - после нервного срыва, отчисления или попытки самосожжения, версии были разными. Услышав об отчислении, Джон сразу подумал о Полли, медсестре травматологии, муж которой был секретарём дисциплинарной комиссии университета. С его помощью можно было попробовать разыскать Виктора Франкенштейна. Казалось, что истина совсем рядом, стоит только протянуть руку и коснуться её, и Джон понял, что не хочет делать это в одиночку. Он уже привык, не вздрагивая, встречать собственный взгляд в зеркале. Запомнил, как географическую карту, смену текстур на своей коже, гладкие следы от ожогов, выпуклые рубцы, шероховатости стежков. Но правда, к которой он наконец оказался так близок, пугала его сильнее. Взвесив все за и против, Джон решил поговорить с Абрахамом начистоту. Показать ему результаты своего расследования и записи Виктора Франкенштейна. Профессор внимательно изучил тетрадь, время от времени заглядывая в машинописные расшифровки, сделанные Джоном. Затем закрыл её и положил сверху сплетенные пальцы. Некоторое время они молчали. Джон не торопил его. - Очень любопытный документ, - сказал наконец Абрахам. - Всё указывает на то, что его автор - сумасшедший. Возможно, опасный сумасшедший, одержимый идеей, которая подчинила себе всё его существование. Я очень надеюсь, что вас не постигнет та же участь. Джон улыбнулся уголками рта. Не все различали в этом движении улыбку, но Абрахам знал его достаточно хорошо, чтобы понять. - Впрочем, безумие и гениальность порой идут рука об руку. Сведения, которые вам удалось собрать, ничего не доказывают, но совпадений слишком много, чтобы их можно было объяснить простой случайностью. Хотя поверить в то, что студент третьего курса собрал мозаику из мёртвых тел и смог запустить в ней все биохимические процессы живого организма... Притом человеческих мёртвых тел! Где опыты хотя бы на мышах? Ну хорошо, мыши потребовали бы слишком мелкой работы, но на собаках, свиньях? - Вероятно, он очень спешил. - Поспешишь - людей насмешишь, - прокомментировал Абрахам, возвращаясь к машинописным страницам. Джон хмыкнул. Если всё, написанное в тетради Франкенштейна, правда, то он бы тоже предпочёл, чтобы Виктор сначала доучился, а потом воплощал в жизнь свои безумные идеи. И желательно не в сарае с прогнившей проводкой и дышащим на ладан громоотводом. - Среди всех, эхем, источников материала, у скольких удалось установить личность? - У троих, - ответил Джон. - Ларри Дэвис - бродяга. Анджело Марини - молодой нейрохирург, который завещал своё тело университету, он разбился на мотоцикле. И Билл Кэссиди - убийца, приговорённый к смерти. Абрахам задумчиво постучал по корешку тетради. - Вы ведь водите мотоцикл? - Да. Денег на собственный байк у Джона, конечно, не было. Но мотоцикл был у Боба, бойфренда Фелисити. Однажды он предложил научить Джона, тот сел за руль и поехал. Мотоцикл невысокого Боба был ему немного не по размеру, и руки плоховато чувствовали движения машины, но так легко Джону ещё не давалось ничего. На дороге он чувствовал лёгкость и свободу. Мотоцикл был с ним единым целым и слушался его порой куда охотнее, чем собственное тело. Впрочем, мог ли Джон считать это тело собственным? - Я помню дело Кэссиди, - сказал между тем Абрахам. - Мы тогда много обсуждали с коллегами критерии вменяемости. - Вы думаете, он был безумцем? - В последние дни - несомненно, если верить рассказам очевидцев. Но в момент совершения преступлений, скорее всего, нет. По крайней мере, не в том смысле, какой в это вкладывает судебная система. Вы читали публикации в газетах? - Да, - ответил Джон. - И знаете, Эйб, после этого я впервые порадовался, что моё лицо изуродовано. Профессор понимающе покивал. - У вас есть фотография? Джон выпрямился в кресле, быстро перебрал бумаги на столе, нашёл папку с газетными вырезками и протянул её Абрахаму. Здесь был и скромный некролог Анджело Марини, и несколько разной степени сенсационности статей о Кэссиди. Абрахам выбрал одну из них, где были фотографии, сделанные на входе в здание суда, и некоторое время изучал их, то и дело бросая оценивающий взгляд через стол. Джон снова откинулся в кресле и отвернулся к окну. Листья деревьев уже начали желтеть. Это была первая осень, которую ему довелось увидеть. - Вот так и сидите, - сказал Абрахам, и Джон понял, что он сличает форму уха. Через пару минут профессор закрыл папку и задумчиво потёр подбородок. - Сходство несомненно есть. Учитывая несовпадение отпечатков пальцев и особых примет… - Некоторых особых примет, - уточнил Джон. -... На месте полиции я бы предположил родство, но не тождество. - Или сговор, в результате которого казнь была инсценирована, а приговорённый подвергся ряду операций по трансплантации, которые затруднили бы его идентификацию. - На его месте я бы предпочёл казнь, это хотя бы быстро, - пробормотал Абрахам. - Изменить черты лица можно было бы гораздо сильнее и куда более щадящими методами. Во всяком случае, это возвращает нас к мысленному эксперименту. Живым Кэссиди все эти хирургические вмешательства не перенёс бы. - Значит, остаётся объяснение, которое нам предлагает мистер Франкенштейн. Абрахам скрестил руки на груди. - Хорошо, допустим, Франкенштейн столь же гениален, сколь безумен, и действительно успешно завершил свой эксперимент над Биллом Кэссиди, живым или мёртвым. Что тогда? Вы пойдёте сдаваться в полицию? Джон откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. - Я думал об этом. Они отправят меня в сумасшедший дом. Напряжение, тугой пружиной свернувшееся в его груди, постепенно ослабевало. Джон ещё не совсем разучился бояться людей. Ждать, что в любой момент они снова назовут его чудовищем и попробуют забить насмерть. Хотя теперь он и был уверен, что победит в схватке почти любого, по крайней мере один на один. Конечно, Абрахам не бросился бы на него с пресс-папье (на его столе не было вообще никаких предметов, которые легко можно было бы взять и использовать как оружие). Но в глубине души Джон ждал реакции профессора как вердикта. - Что же вы намерены предпринять? - Встретиться с Виктором Франкенштейном. - Чтобы что - отдать его под суд за нарушение Национального закона об исследованиях? - Вероятно, это было бы справедливо, но нет, - ответил Джон, открывая глаза. - Я хотел бы расспросить его об эксперименте. - И что вам это даст? - Абрахам скептически покачал головой. - Гений он или сумасшедший, он в любом случае убеждён в своей правоте. Вы же не ожидаете услышать, что он написал самый скучный на свете фантастический роман? Джон рассмеялся. - О, я предпочёл бы этот вариант всем прочим. Но если он действительно мой создатель, разве он не сможет развеять мои сомнения? - Каким образом? Что бы ни сотворил с вами Виктор Франкенштейн, если это действительно был он, это была чистой воды авантюра, а не научный эксперимент. Главное свойство эксперимента - воспроизводимость. Вы планируете предложить ему собрать ещё одного человека? Или, может быть, начать исследование в соответствии с научными принципами, с лабораторных крыс? Джон опёрся локтями на колени и посмотрел на Абрахама исподлобья. - Вы бы приветствовали проведение такого исследования? - В том виде, в каком его задумал Франкенштейн, - нет, разумеется. Я не согласен с его постановкой проблемы. Даже если бы с точки зрения технологии всё прошло идеально - каков результат? Сотворение живого человека, лишённого, однако, воспоминаний, лишённого семьи, детства. Ради чего? Практическое применение такой технологии мне видится только самое чудовищное. Создание армии зомби, рабский труд, сексуальная эксплуатация... Мир идёт по пути перенаселения. Нам не нужен ещё один способ создавать жизнь. Сохранить уже созданные жизни, сделать их лучше - вот задача медицины. - Эдвардс и Стептоу не согласились бы с вами, - заметил Джон. - А, экстракорпоральное оплодотворение, - Абрахам пожал плечами. - Я читал их статью в «Ланцете» в прошлом году. Их первый успех, несомненно, шаг вперёд для науки. Но пока эта технология причинила больше страданий, чем радости. Страсть, с которой люди стремятся передать свои гены новым поколениям, даже ценой риска для собственного здоровья и жизни, всегда меня поражала. - Возможно, благодаря ей человечество и выжило, - возразил Джон. - Если руководствоваться логикой и разумом, люди в основном приносят вред друг другу и другим живым организмам на Земле, и их стоило бы истребить как самых опасных паразитов. - Вы предлагаете это как руководство к действию? - уточнил профессор. - Нет. Я не испытываю симпатии к человечеству как биологическому виду. Но я тоже подвержен слабостям, которые обеспечили его выживание. Я хочу жить сам и готов защищать людей, к которым привязан. Хоть это и неразумно. - Рациональность и разумность - не одно и то же. Мы называем себя хомо сапиенс, но посмотрите на историю человечества и скажите, много ли в ней рационального? В другое время Джон поддержал бы этот философский разговор, но сейчас он не был готов менять тему. - Целью Виктора Франкенштейна было изначально именно сохранение жизни, - напомнил он. - Тогда встаёт вопрос о том, тождественен ли человек своему телу. Если продление биологического существования тела происходит за счёт смерти личности, можно ли считать это продлением жизни? И чьей именно, если, как, предположительно, в вашем случае, организм состоит из фрагментов нескольких индивидуумов? Вы чувствуете себя продолжением кого-то из тех, кого Франкенштейн упоминает в своих записях? Джон сделал медленный вдох. Абстрактный разговор об этике медицинских исследований был безопасным. Говорить о чувствах означало открыться, стать уязвимым. Абрахам всегда был очень внимателен и этим заслужил его доверие, но ощущение уязвимости всё равно пробуждало в Джоне агрессию. Теперь, когда он узнал о Билле Кэссиди, это пугало. Что если он по-прежнему жестокий убийца, и просто пока не представился случай продемонстрировать это? Джон не шутил, когда говорил, что готов защищать тех, кто ему дорог. В том числе от самого себя, если такая необходимость возникнет. Боясь обнаружить в себе черты убийцы, чьё лицо смотрело на него из зеркала, Джон сосредоточился на них больше всего, и не мог понять, выдаёт ли он желаемое за действительное, или видит ли то, чего нет, под воздействием этого страха. О других людях из списка Джон толком не задумывался до настоящего момента. - Я не знаю, как это понять, - сказал он. - Ну например, побывать там, где жили эти люди. В случае неопознанных - там, где они были найдены. Не самая весёлая экскурсия, но, возможно, что-то пробудит в вас воспоминания. Если вы этого хотите. Джон посмотрел Абрахаму в глаза. Во взгляде профессора была тревога и печаль. - Если? - Думаю, все эти люди с радостью начали бы свою жизнь с чистого листа. За исключением, пожалуй, Анджело Марини. Вам дана эта возможность. Хотели бы вы продолжить путь одного из тех, кого даже некому было забрать из морга? Некоторое время они сидели в молчании. Джон начал собирать бумаги в стопку. Абрахам положил ладонь на него руку. - Я не предлагаю вам отказаться от поисков правды, - тихо сказал он. - Только хочу, чтобы вы знали, что вас может ждать на этом пути. И помните, что в отличие от них вы не один. В свой ближайший выходной Джон поехал в институт, где работал Анджело Марини. Побродил вокруг, пугая молодых аспиранток, нашёл мемориальную табличку, посвящённую погибшему врачу. Нашёл в справочнике адрес его матери и пришёл посмотреть на небольшой дом с пышными розовыми кустами у крыльца. Запах роз ему нравился, но он не узнавал ни это крыльцо, ни голос женщины, которая суетилась на кухне за занавесками в мелкий цветочек. Когда Джон стал заводить мотоцикл, женщина выглянула из окна. Наверное, ей до сих пор казалось, что Анджело может однажды вернуться. Надо было решать, что делать дальше. До сих пор у Джона была цель. Выжить. Научиться понимать людей вокруг. Найти тетрадь, спрятанную в лесу. Научиться читать и расшифровать записи. Получить имя, получить работу. Начался дождь. Мокрый асфальт отражал оранжевые лучи закатного солнца. Фары автомобилей слепили глаза. Джон внезапно почувствовал, как ему становится дурно. Он затормозил и съехал на обочину. Мокрая дорога. Как во сне. Как в тот вечер, когда Лиз нашла его в лесу. Тогда тоже было холодно. Надо бы обзавестись чем-нибудь потеплее куртки брата Фелисити. Джон пожалел, что не курит. Оранжевый круг солнца совсем скрылся за тучами. Джон стряхнул воду, скопившуюся на полях шляпы, и решил, что дальше на мотоцикле не поедет. Он осторожно вывел байк на дорогу и поймал грузовик, ехавший в нужную сторону. К осени движение в городе оживилось. Колледжи и университет готовились принять новых студентов. В этом году школы закончил пик бэби-бума, четыре с половиной миллиона восемнадцатилетних американцев сражались за право получить высшее образование. - Вам тоже не мешало бы подумать о том, чтобы поступить в колледж, - заметил Абрахам. - Прокормить себя вы можете и ручным трудом, но если хотите завести семью, стоит освоить какую-нибудь профессию. Семья. Джон не был одинок, строго говоря, он стал своим в коллективе больницы, вписался в компанию Боба, буфетчица в кафетерии помнила, сколько сахара он кладёт в кофе. Но в его сердце жило чувство, сродни тому, что испытывают дети из детского дома. Наверное, это была настоящая причина, по которой он хотел встретиться с Виктором Франкенштейном, своим создателем. Спросить, почему тот оставил его. Для того, чтобы поступить в колледж, нужны были деньги. А ещё нужно было сдать тесты GED и получить диплом о среднем образовании. За лето Джон прочитал огромное количество книг, он читал очень быстро и довольно неплохо запоминал прочитанное. Но это не было систематическим образованием. Он до сих пор не знал множества элементарных вещей, чем вызывал порой насмешки. Вопрос о деньгах тоже был непростым. Хорошо оплачиваемая работа требовала квалификации, это был замкнутый круг. В конце концов Джон решил наняться сезонным работником на сбор урожая на какую-нибудь ферму. Еду и крышу над головой предоставляла ферма, а значит, деньги можно было почти не тратить. К сожалению, такой план означал, что Джону придётся уехать. Его немного пугала необходимость обживаться на новом месте, снова драться с любителями остроумия, быть начеку. Оставить здесь людей, которые за эти полгода успели стать для него всем. Оставить Лиз. Целиком погрузившись в своё расследование, Джон стал видеться с ней реже. Когда Лиз смотрела на него, Джон боялся, что она увидит его насквозь. Поймёт, что он не человек, а чудовище, порождение помутившегося разума. Что он преступник, несколько преступников, что его множество раз отвергло общество, оставив в холодных шкафах морга не нужным никому, кроме студентов-медиков. Рассуждая здраво, Джон не думал о себе так. Но не мог найти в себе силы поделиться своими сомнениями с Лиз. Ждать от людей лучшего - это было одно из её правил. Но Джона опыт скорее научил обратному. И хотя Абрахам не отвернулся от него, с Лиз Джон не готов был рисковать. И если бы она сказала: «Не уезжай», он бы остался. Джона пугало, какую власть имеет над ним эта девушка. Её голос парализовал его волю. Когда солнце отражалось в её волосах, казалось, они светятся, окружённые нимбом, как у ангелов на картинах, которые Лиз однажды показывала ему в музее. Лиз хотела изменить мир. Она делала снимки бедных кварталов для студенческой газеты, выступала в дискуссионном клубе за равные возможности в образовании, пекла печенье для благотворительных базаров. Лиз была достойна самого лучшего. Разнорабочий больницы, конечно, не мог бы ей этого предложить. Джон зашёл в библиотеку, но обнаружил, что Лиз поменялась сменами с Джимом. В общежитии её тоже не было. Подосадовав, Джон вернулся к работе. Лето закончилось, и нужно было убрать с террасы на крыше больницы садовую мебель и вазоны, в которых высаживались цветы. Сегодня дождя не было, день был не по-осеннему тёплый. Джон остановился у парапета, глядя на верхушки деревьев больничного парка и крыши домов за ними. Хлопнула дверь чердака. - Джон? Мне сказали, ты искал меня. Искры пробежали по его позвоночнику, сердце, сбиваясь, стукнуло о грудную клетку. - Привет, Лиз! Да, есть новости. Когда он повернулся, она так и осталась стоять у двери. Её золотистые волосы раздувал ветер. Привычно замедляя движения, Джон разложил для неё один из садовых стульев, а сам присел на пустой вазон. Лиз потянула вниз подол короткой юбки и зябко повела плечами. - Тебе холодно? Джон накинул ей на плечи свою куртку. Лиз замерла и отвела глаза, не встретив его взгляд. Как будто боялась. Раньше она никогда не боялась его. Или он этого не видел? Джон снова сел и поправил шляпу. Что ж, значит, не стоит и сомневаться. Он рассказал Лиз, что собирается уехать. - Как? Когда? Она стремительно повернулась к нему, и словно бы всё было как прежде. Лиз слушала его с интересом, похвалила его план поступить в колледж. Казалось, её огорчило известие, что Джон уезжает. Но было понятно, что она не попросит его остаться. Глупо было этого ожидать. - Обещай, что будешь звонить, - сказала Лиз. - Конечно. Джон был готов потратить все деньги мира на то, чтобы слышать её голос. Лиз встала и сняла наброшенную куртку. - Мне нужно идти, но мы ведь ещё увидимся? Джон кивнул. - Мне обещали устроить вечеринку на прощание. Лиз вдруг порывисто обняла его. Джон почувствовал, что её сердце колотится почти так же быстро, как его собственное. - Это уж я не пропущу, - сказала она с улыбкой, втолкнула куртку ему в руки и пошла к двери. *** Среди сезонных работников на ферме было много странных личностей. Большинство объединяла неприкаянность, которая и позволяла им бросить всё и поехать в глухую деревню собирать клубнику. На Джона смотрели с опаской и не задирали. Он в основном держался особняком, но не отказывал в помощи и заступался за тех, кого считал самыми беззащитными – женщин и подростков. На этой почве однажды дело дошло-таки до драки. Обоих её участников лишили вознаграждения за этот день, но Джон счёл, что это была разумная плата за установление репутации. В соседней деревне была вечерняя школа, и Джон записался в неё. Почти всё свободное время он сидел над учебниками. Окружающие отнеслись к его затее с удивлением, но в основном воздерживались от комментариев. Один из подростков даже последовал его примеру. Он бросил школу несколько лет назад, и с тех пор перебивался случайными заработками, но теперь пытался как-то наладить свою жизнь. Зарплату за первую неделю у Джона украли. Кто-то обчистил барак, где они жили. Впрочем, вора быстро нашли, это был один из работников, которому не хватило ума взять только наличные, и он попался на попытке продать краденые часы. Большую часть денег вор уже успел потратить. После этого Джон открыл счёт в банке. Для этого пришлось доехать на велосипеде до ближайшего города. Там был универсальный магазин, кинотеатр и почта, что делало его в глазах местных жителей своего рода мегаполисом. С этой почты Джон раз в неделю звонил Лиз. Он старался приходить рано утром, пока там ещё было немного народу. Слушая голос Лиз, Джон закрывал глаза, и тогда ему казалось, что она стоит совсем рядом. - Мне нужно тебе кое-что рассказать, - сказала однажды Лиз. У Джона упало сердце. Он почти не сомневался в том, что услышит. Джон знал, что Лиз обручена, хотя она никогда не говорила об этом и не носила обручального кольца. Фелисити конфиденциально заверила его, что на самом деле Лиз не любит своего наречённого и собирается разорвать помолвку. Видимо, это был брак по расчёту, устроенный её покойными родителями, или что-то в этом духе. Но всё же, по всей видимости, Лиз так и не отказалась от своего обещания, и теперь, вероятно, готовилась стать женой какого-нибудь бизнесмена, который обеспечит ей безбедное существование. Или кто-то из таких же пылких борцов за равенство украл её сердце. Джон понимал, что не имеет никакого права ждать от неё чего-то. Он ни разу не говорил Лиз о своих чувствах, хотя и ухаживал за ней, насколько умел. Их встречи были чем-то средним между дружеским общением и свиданиями. Возможно, Джон начал бы действовать решительнее, но записи Виктора Франкенштейна остановили его. Мысль о том, что Лиз в его присутствии может быть в опасности, тревожно звенела где-то на краю сознания. - Джон? - Да, я... я слушаю, рассказывай. - Не по телефону. Когда ты приедешь? - Вероятно, только на День благодарения. - Ох, я обещала навестить дядю... Ну ничего, это не срочный разговор. Не бери в голову! Джон почти решил поехать к ней в следующие же выходные, но потом передумал. Сбор урожая заканчивался, ему нужно было искать новую работу. Кроме того, он уже запланировал другую поездку. Джону таки удалось выяснить адрес Виктора Франкенштейна. Закончив работу на ферме, он отправился туда. На железнодорожной станции Джон нашёл номер Франкенштейна в справочнике и позвонил. Ему ответил женский голос с луизианским выговором и сообщил, что Виктор уехал в длительное путешествие и его ждут только на праздники. Для Джона это оказалось неожиданностью. Почему-то ему совершенно не приходило в голову, что свой академический отпуск Франкенштейн будет тратить на то, чтобы смотреть мир. Об этой неудачной попытке встретиться со своим создателем Джон не стал рассказывать Абрахаму. Он устроился на лесопилку неподалёку и снова записался в вечернюю школу. На День благодарения Джон решил никуда не ехать, а вместо этого дождаться возвращения домой Виктора Франкенштейна. На лесопилке хватало парней с отрезанными пальцами и шрамами разной степени заметности, и среди них Джон не так уж бросался в глаза. В городе - другое дело. Сияющие витрины магазинов, чопорные гувернантки, рестораны с белыми скатертями. Джону стоило определённого труда снять здесь комнату. Его выговор производил хорошее впечатление по телефону, но при личной встрече хозяева с подозрением разглядывали его, задавали вопросы о судимостях и в итоге отказывали под благовидным предлогом. Потратив несколько дней на обивание порогов, Джон с трудом удерживался от того, чтобы на очередной такой вопрос небрежно сообщить, что его казнили за убийство. В конце концов бригадир посоветовал ему обратиться к матери лесоруба, погибшего в прошлом году. Других детей у неё не было, муж тоже уже покинул этот мир, и деньги ей не помешали бы. Для встречи с миссис Финчклифф Джон мобилизовал все свои хорошие манеры и насколько мог перестал подчёркивать свой рост и силу. Подарил ей букетик полевых цветов и передал поклоны от руководства лесопилки. В итоге больше всего в его пользу сыграла вечерняя школа. Сестра миссис Финчклифф была там учительницей и уже успела рассказать ей про своего нового ученика. Вечерняя школа делила здание с обычной школой, их уплотнили, когда подросло поколение бэби-бумеров и помещений катастрофически не хватало. Теперь с каждым годом детей записывалось всё меньше, а вечерняя школа становилась востребованнее. Родители возмущались таким соседством, считая его небезопасным, хотя на деле две смены практически не видели друг друга, только самые старшие классы заканчивали достаточно поздно, чтобы встречать на ступеньках вечерников. Тем не менее это отношение передалось и самим детям. Среди мальчишек считалось особым шиком торчать у ограды по вечерам и дразнить вторую смену, выкрикивая арифметические примеры. Джон обычно игнорировал мальчишек, и только про себя отмечал, когда они сами давали неверные ответы. Но некоторых это очень задевало. Однажды, придя в класс, Джон обнаружил Миллисент Гаяр рыдающей за партой. Мальчишки имели обыкновение называть её тупой уродиной, и Миллисент принимала это близко к сердцу. Закончить школу вместе со сверстниками ей помешал тяжёлый полиомиелит, после которого девушка так и не оправилась до конца и ходила опираясь на трость. Джон оставил свои вещи на парте и вышел из школы. - Пятью семь! - крикнул кто-то из мальчишек. - Сорок семь, - отозвался другой. - Тридцать пять, - сказал Джон, подходя вплотную к ограде и скрещивая руки на груди. - Ещё вопросы есть? Мальчишки переглянулись. - Квадратный корень из двухсот восьмидесяти девяти? - предложил Джон и медленно начал закатывать рукава. - Сила действия равна силе…? Мальчишки брызнули врассыпную. - Чтобы я вас больше здесь не видел, - крикнул он вдогонку. Это внушение подействовало не на сто процентов. Мальчишки продолжали время от времени приходить дразнить вечерников, но разбегались, стоило показаться Джону. Действительно драться с детьми он, конечно, не собирался и на всякий случай стал заходить за Миллисент, чтобы проводить её до школы. Отличная пара, думал Джон про себя, вот такую подругу и сотворил бы мне Виктор Франкенштейн, если бы продолжил свои эксперименты… Впрочем, несмотря на хромоту, Миллисент была довольно симпатичной девушкой, с добрым сердцем и неплохими мозгами. Она не раз помогала Джону в учёбе, когда его заводило в тупик незнание каких-то общекультурных мелочей. Кроме того, у Миллисент всегда были чёткие и аккуратные конспекты. Джон довольно быстро перестал пытаться вести записи в классе, на такой скорости его почерк окончательно превращался в кривую энцефалограммы. В спокойной обстановке ему удавалось написать от руки что-то более или менее отчётливое, но всё же по мере возможности Джон оставался после уроков в классе машинописи и делал домашние задания там. Учителя первое время относились к этому с подозрением, но разбирать каракули им тоже не слишком хотелось, к тому же на уроке Джон почти всегда отвечал хорошо, так что для него сделали исключение. Миллисент работала в булочной, и когда Джон во второй раз зашёл за ней, протянула ему сверточек со свежей выпечкой. Джону было несколько неловко, но он старался экономить на всём, в том числе на еде, так что не мог не признать, что угощение было кстати. Кроме того, Миллисент притащила его в церковь. Джон неосторожно пошутил как-то, что у него непростые отношения с создателем, и Миллисент стала уговаривать его пойти вместе на воскресную службу. Вообще Джон предпочитал в воскресное утро спать, но через какое-то время поддался на уговоры. Наиболее благополучные горожане довольно исправно посещали церковь по воскресеньям, и Джон надеялся увидеть там обитателей дома Франкенштейнов. Миллисент слушала проповедь с горящими глазами. Она уступила Джону, который настоял выбрать место в полутёмном углу недалеко от входа, но сидела на самом краешке скамьи, вся подавшись вперёд. Убранство церкви было скромным, но красивым. Разноцветные витражи разбрасывали яркие блики по белым стенам и шляпкам дам. Джон внезапно задумался, можно ли считать его крещёным. Бродяга Ларри был католиком, Анджело Марини - атеистом, среди неопознанных трупов, вероятно, были и люди других конфессий. Как бы оценил статус бессмертной души Джона этот харизматичный молодой пастор, которого с таким восторгом слушала Миллисент? Он говорил простыми словами, не по бумажке, и производил впечатление искренности и увлечённости, но Джон наблюдал за ним с опаской. Статус пастыря в сочетании с личным обаянием давал ему слишком много власти, в особенности над впечатлительными молодыми девушками вроде Милли. Джон отказался быть представленым отцу Клервалю и ждал у церковной ограды, пока Миллисент пошла поздороваться с ним. Расходившиеся прихожане тоже бесконечно здоровались друг с другом, задавали дежурные вопросы и с любопытством поглядывали на чужака в ковбойской шляпе. Миллисент уже пробиралась через толпу к калитке, когда дорогу ей перегородил мальчишка. - Эй, колченогая, куда так бежишь? Миллисент попыталась обойти его стороной, но мальчишка толкнул ногой её трость, и девушка чуть не упала. Кто-то из шедших рядом поддержал её за локоть и шикнул на мальчишку. Тот замолчал, но теперь стал передразнивать хромую походку Милли за её спиной. Он прошёл так несколько шагов, когда поднял глаза и поймал взгляд Джона, который медленно продвигался навстречу. Мальчишка немедленно осёкся и замер на половине шага. - Уильям, ты что творишь?! Простите, мисс, никакого сладу с ним нет! Подбежавшая гувернантка схватила мальчика за руку и потащила в сторону. Её голос с лёгким акцентом показался Джону знакомым. - Ты в порядке? - спросил он Миллисент, подхватывая её под руку. - Всё хорошо, не бери в голову. Заметив, что Джон продолжает следить глазами за гувернанткой, Милли подтолкнула его к калитке. - Пойдём. Он сам не знает, что творит. Растёт без матери. - Ты всех готова пожалеть и понять. - А хоть бы и всех. Не нам судить, - твёрдо ответила Миллисент. Гувернантка между тем тоже раскланивалась с пастором вместе с высоким седовласым мужчиной в дорогом костюме. До Джона донеслись обрывки их разговора, и он услышал имя “Виктор”. - …ждать ли его на праздники. - И мне он обещал приехать, но вы же знаете Виктора… - …даже ей не пишет. - …по поводу трастового фонда… - …непременно увидитесь. Ждём вас к обеду, Анри! - До встречи, мистер Франкенштейн! Джон остановился и в открытую обернулся. Высокий мужчина решительными шагами, ни на кого не глядя, прошёл мимо них с Миллисент и направился к припаркованному автомобилю. За ним просеменила гувернантка с мальчиком, ещё раз шёпотом извинившись по пути. Уильям не поднял глаз. После этого Джон пришёл в церковь ещё несколько раз. Он внимательно наблюдал за мистером Франкенштейном, с недоумением думая о том, что этот человек некоторым образом может считаться его дедом. Возможно, Джон заговорил бы с ним и спросил о Викторе, но Франкенштейн-старший подчёркнуто игнорировал большую часть прихожан, снисходительно кивая, когда с ним здоровались. Миллисент заподозрила, что Джон положил глаз на хорошенькую гувернантку Жюстину и приходит на службу только ради неё, и перестала так активно уговаривать его стать частью паствы. Если не считать Миллисент, на новом месте Джон ни с кем не сблизился. Только теперь он в полной мере почувствовал, насколько отличается от других, даже от своих одноклассников. Они помнили, как менялся год за годом город, как супермаркеты стали вытеснять маленькие магазинчики. Напевали песни из мультфильмов, сравнивали свои воспоминания о дне высадки на луну. Делились историями о том, кто почему бросил учиться. У Джона не было детства, не было биографии. Все его воспоминания начинались с этого года. Открыть кому-то правду - о том, что пережил и помнил сам, и тем более о том, что узнал из тетради Франкенштейна, - Джон не решался. На ферме никто не задавал лишних вопросов, а здесь все остальные были местными и на чужака и без того смотрели с подозрением. Джон держался особняком, сообщая о себе только отдельные факты: родителей своих он не знает, его подобрали у больницы Сент Мэтьюз, некоторое время назад он устроился туда разнорабочим, профессор Бартлет стал для него кем-то вроде приёмного отца и подал идею получить образование. В этой истории было много белых пятен, которые наводили на мысли о криминальном прошлом, но выдумывать и врать Джону не хотелось. Впрочем, в старшем классе вечерней школы был парень по имени Ноа, он вырос в семье фанатичных мормонов, которые не признавали государственных институтов. В восемнадцать лет он сбежал из дома к дальним родственникам матери. В первое время Ноа пустился во все тяжкие, дорвавшись до того, что было запрещено в его общине - кофе, алкоголь, сигареты. Но со временем заинтересовался и другими достижениями цивилизациями, в частности, кино и телевидением, и это сподвигло его пойти учиться. Ноа знали многие, и про Джона поговаривали, что он тоже вырос в какой-то закрытой общине, возможно, среди амишей или меннонитов. Джон делал вид, что не в курсе слухов, чтобы не опровергать их. Эта версия по крайней мере была понятна горожанам. Денег и времени на то, чтобы участвовать в развлечениях товарищей по работе, у Джона особо не было, и их общение ограничивалось разговорами за ланчем. Некоторые считали, что Джон слишком высоко метит со своим стремлением поступить в колледж, но в целом отношение к нему было ровным. Каждую неделю он разговаривал с Элизабет, Абрахамом и Бобом. У миссис Финчклифф был собственный телефон, и Джону больше не нужно было ходить на почту, чтобы позвонить. Эти короткие разговоры поддерживали его, но Джон всё больше чувствовал себя одиноким. Ему не хватало пестроты и свободы университетского городка. Здесь горожане смотрели на него сверху вниз, даже не из-за увечий, а просто как на бедного рабочего. Платили на лесопилке не так плохо, но копить на колледж пришлось бы долго, и в сущности его держало здесь только желание встретиться с создателем. Об этих своих планах Джон никому не рассказывал, но, услышав, что он не приедет на День благодарения, Абрахам забеспокоился. Поездка обошлась бы недёшево, но они оба знали, что дело не в этом. - Полагаюсь на ваше благоразумие, - сказал Абрахам. - Люди, которым довелось побывать на пороге смерти и чудом избежать её, часто говорят, что родились заново. Что бы ни случилось с вами в прошлом, вы получили в дар новую жизнь - по крайней мере в переносном смысле. И только вам решать, какой она будет. Между тем длинный праздничный уикенд всё приближался. Джон без конца представлял себе встречу с Виктором Франкенштейном и с каждым днём всё меньше понимал, надеется ли, что она состоится, или боится этого. На День благодарения Виктор не приехал. “Возможно, он будет завтра или в субботу”, - без особой уверенности сообщили ему по телефону. Однако ни назавтра, ни на следующий день, ни в воскресенье Виктор не появился. На всякий случай Джон несколько раз приходил к дому Франкенштейнов и даже спрашивал прислугу, но получил только подтверждение того, что, к неудовольствию своего отца, его создатель нарушил своё обещание. Джон пытался было сосредоточиться на занятиях, но понял, что смотрит сквозь страницу учебника, не понимая, что на ней написано. Он сдался и принялся просто бродить по лесу на задворках имения. Напряжение, с которым он ожидал встречи с создателем, переполняло Джона и требовало выхода. Он бы с радостью сейчас сел на мотоцикл, хотя и думал о том, что в таком состоянии это могло бы быть небезопасно. Может быть, Абрахам был прав. Что могла дать ему эта встреча? Судя по всему, даже с настоящей семьёй Виктора связывали не самые тёплые отношения. Но Джон не мог просто предать забвению безумного Франкенштейна. Жизнь, которую он помнил, была ещё слишком короткой. Джон ещё не настолько понял, кто же он, чтобы перестать задаваться вопросом, кем он был раньше. Но если Виктор Франкенштейн не планировал возвращаться в отчий дом или в университет, шансы встретиться с ним становились мизерными. Поездка в Европу стоила целое состояние, и даже если удастся пересечь океан, придётся искать иголку в стоге сена. Написать ему? Джон сомневался, что Франкенштейн радостно поспешит воссоединиться со своим созданием. Никакого предлога, который мог бы побудить его прервать своё путешествие, Джон придумать не мог. В раздумьях Джон остановился на берегу ручья, пересекавшего лес, и кидал один за другим в воду мелкие камешки, когда за его спиной послышался шелест веток. Джон обернулся. Из густого кустарника за ним наблюдал Уильям. Далеко же его занесло от дома Франкенштейнов, куда только смотрела гувернантка. - Шёл бы ты домой, - сказал Джон, - темнеет уже. - А ты, а ты мне не указ! - запальчиво ответил Уильям. - Ты знаешь, кто мой папа? Судья Франкенштейн! Да если ты хоть пальцем меня тронешь, знаешь, что будет? “Виктор Франкенштейн приедет на похороны”, - мелькнуло в голове Джона. Уж это он точно не смог бы проигнорировать. - Что, испугался? - крикнул Уильям, наступая. Джон и вправду испугался. Испугался того, что уже успел себе представить, насколько легко прикончить заносчивого мальчишку. И даже сделать так, чтобы никто не заподозрил злого умысла. Камни, вода, легко оступиться. Джон перестал слышать, что говорит Уильям, в висках стучал его собственный пульс. Одно быстрое движение. Мальчишка даже не успеет испугаться. Если напугать его, он убежит. Напугать его. Сам не заметив, Джон сделал резкий шаг навстречу. С Уильяма немедленно слетела вся смелость, он отпрянул, оступился и, завопив, упал на землю. - Уильям! Пронзительный женский крик эхом разлетелся по лесу. Джон вздрогнул, как будто ему дали пощёчину. - Уильям! Этот голос, голос, который всегда был для него как путеводная звезда. И сейчас он словно выдернул Джона из мутного мрака, сгущавшегося в сумеречном лесу. Джон с усилием разжал руки, камешки посыпались, стуча о корни кустов. - Уильям, где ты? Кусты чуть дальше вниз по ручью задвигались. Джон поднял голову и встретился глазами с Лиз.