Голос Совести.

Ганс Кляйн. Воспоминание. Май 1942-ого… Повествование ведётся от лица немецкого офицера. Право слово, Господь, я и не знаю толком, не догадываюсь даже и близко о том, что со мной творится, с тех самых пор, как мы с Фридрихом поселились в этом чёртовом доме двух русских девушек… Есть не могу, спать не могу, размышлять здраво и совершенно «холодной» головой — и подавно разучился. Все свое свободное время я предаюсь сладостным Мечтам лишь о Ней, только Она заняла все свободное пространство в моей голове.  Уж какая тут, ей-Богу, служба…  Смотрю я на Неё, и у меня закипает всё внутри натуральным образом, в мгновенье ока.  Я никогда в своей жизни не верил в Бога, ведь, если бы верил — уж тогда точно не пошёл бы убивать, неся людям кровь и Смерть… Ни в чем неповинным людям… Но, Господь. Если ты, всё же, есть, я серьезно прошу тебя: избавь меня от этих невообразимых мучений, что терзают сейчас мою Душу. Потому что я не хочу, не могу страстно любить, постоянно желать Ту, что смотрит на меня как на ничтожество. Ведь я — самый большой враг Ей и не более. О, Господь! Тогда отчего же меня так безумно тянет к ней?.. Вот прямо сейчас, Она по обыкновению своему, сидит за широким обеденным столом. На меня не смотрит — тотально отвернулась. Да и выражение её лица в целом прямо в эту самую секунду, будто кричит мне: «не подходи». Я действительным образом предпринимал бестолковые тщетные попытки хоть как-то отвлекаться, пробовал думать исключительно о собственной службе. Но данные попытки моментально накрывались медным тазом, ровно как только эта прекраснейшая девушка оказывалась в поле моего зрения. О, Полина!..Как же я желаю тебя, как жажду, чтобы ты на веки вечные принадлежала лишь мне!..  Рывком встаю из-за дубового стола. Подхожу к юной русской со спины и нежнейшим образом, вправду очень ласково, обнимаю блондинку за плечи. Также, тяжело и крайне возбуждённо выдыхаю ей в маленькое плечо…. Полина морщится, словно от невыносимой физической боли, которую причиняю ей сейчас лишь я сам и в одночасье крайне быстрым и  грубым образом сбрасывает мои сильные руки. А затем…  Пулей вскакивает из-за злосчастного стола и тут же пускается наутёк. Во двор. Бегу за ней. Дверь домишка нараспашку… Мы бежим долго. Очень долго. Всё же, настигаю юную девушку и заламываю ей руки за спиной. Но — никакой мужской силы. Слегка. Припадаю к женскому уху:  — Что ты делаешь?.. — изумлённо шепчу на чистейшем русском.  Полина награждает меня полнейшим молчанием, но не вырывается из моей цепкой и крепкой хватки.  Вместо всего этого, блондинка абсолютно бесстрашным образом поворачивается ко мне лицом. Её прекраснейшие очи прямо в этот момент смотрят на меня с явным вызовом. — Хочешь, пристрели меня!.. — шепчет Полина с ярой ненавистью в своём голосе. — Убей меня!..  Наверное, только в этом случае мне станет легче… — Ты о чём?.. — судорожно сглатываю. — Я лучше отправлюсь на Тот Свет, чем позволю тебе хоть однажды прикоснуться ко мне… — выплевывает Орлова с неистовой яростью. — Я никогда… Просто-напросто затыкаю девушке рот грубым и таким желанным сейчас поцелуем. Полина, тем временем, пытается отшатнуться, однако я мёртвой хваткой сжимаю Орлову в собственных объятиях… Полина постепенно входит во вкус и уже не оказывает мне ни малейшего сопротивления. Более того: блондинка крепко обнимает меня за шею, донельзя и даже в какой-то степени — неприлично углубив наш обоюдный поцелуй...  Ликую внутри. Ведь это — моя первая заслуженная Победа над строптивостью изумительной русской.  Полина Орлова. Воспоминание.  Сентябрь 1942-ого… Орлова-старшая той самой ночью абсолютно не сомкнула глаз. И, казалось бы, прямо в эту самую секунду, всё было и вправду замечательно: рядом с Полиной, крепко положив ей руку на беременный живот, безмятежно посапывал её самый любимый человек — немецкий офицер Ганс Кляйн. Вопреки всему этому, юной блондинке всё никак не удавалось погрузиться в негу сладостной дрёмы и наконец-то провалиться в спокойный и донельзя нужный сейчас сон. А полноправной причиной донельзя беспокойного состояния Полины являлся ни кто иной как Гриша Смирнов… Прямо в данный момент времени, Орлову-старшую неистово грызла собственная Совесть. Да и не просто «грызла»: голос родной Совести буквально сжигал блондинку изнутри, заставляя вновь и вновь возвращаться к весьма болезненному для самой беременной девушки эпизоду: к той сцене, где Григорий впервые всем своим существом осознал тот факт, что Полина, всё-таки, принадлежала другому. Да и не просто другому, а смертельному врагу, немцу…  Именно когда любимейший всем Сердцем Полины человек окончательно погрузился в Царство Морфея, юная блондинка, всё же, не выдержав муки собственной Совести, горько и беззвучно зарыдала. Полина плакала, уткнувшись лицом в собственную подушку. Девушка плакала и плакала, беззастенчиво коря саму себя за то, что не смогла однажды скрыть своих истинных сильных чувств к Гансу.  Слёзы всё катились и катились из глаз русской девушки, однако Орлова совсем уж перестала обращать на них внимание.  Русская блондинка громко всхлипнула и тут же зажала себе рот рукой: не дай Бог Кляйн проснётся и, разумеется, обязательно поинтересуется тем, что же случилось у его любимой женщины. А Полине действительно никак нельзя было рассказывать про собственные угрызения совести. И… про Гришу Смирнова в целом, который сейчас находится в тёмной комнате со всеми остальными красноармейцами. Взаперти. Абсолютно без еды. Без воды и без сна. А она, Полина, спит в тепле. В обнимку с врагом… Да и ко всему прочему — ещё и ждёт от него ребёнка. Ведь это же — чушь несусветная!.. Одну вещь Полина Орлова знала наверняка: попади она в совершенно другой отряд партизан, не сносить было бы ей головы… Ну рассказала бы она какому-нибудь русскому Ивану, раскрыла бы свою Душу, поведала бы: мол, я жила в своём доме с немцем. А теперь вот — ребёнка ношу… Тот бы ей и ответил лишь одно: «пошла отсюда вон, подстилка немецкая».  Орлова сглотнула до ужаса вязкую слюну, и сызнова беззвучно ударилась в слёзы. Ганс Кляйн, между тем, продолжал совершеннейшем образом спокойно и даже — слегка безмятежно спать, всё ещё прижимая крепко Полину к себе своей сильной мужской рукой. Нет… Ведь так больше продолжаться точно не может!.. Орлова-старшая аккуратнейшим и самым ласковым образом убрала руку немецкого офицера со своей талии, поспешно поднялась с постели и абсолютно в кромешной темноте, минуя их с Гансом спальню, направилась вниз, прямиком к помещению, где сейчас и держали пленных Красноармейцев… Тем временем, Ганс Кляйн так и не проснулся и абсолютно ничего не заподозрил: немецкий офицер всё продолжал пребывать в неге глубочайшего сна.