Точка невозврата.

            Настоящий момент.                       1943 год.               Берлин, Германия.         Продолжение повествование от лица Полины Орловой-Кляйн. Лишь одному Господу было известно прямо сейчас о том, насколько я на самом деле устала от всего… Устала от проживания в этом, по сути, неимоверно чужом доме, в этой чуждой для меня стране, среди этих людей, которые действительным образом не понимали меня. Совершенно. Лишь одно до сих пор было ясно как Белый день: я по-прежнему безумно, всем сердцем любила собственного мужа, своего Ганса. И именно данное обстоятельство помогало мне не сломаться окончательно. Я крайне часто ловила себя на ужасающей мысли, что живу как бы в параллельной реальности. Вокруг кипела жизнь, полная страха и ненависти, а в моем маленьком мирке, в стенах нашего огромнейшего немецкого поместья всё ещё теплилась любовь и надежда.  Ганс старался оградить меня от ужасов войны, старался как мог, изо всех сил, окружал бесконечной тёплой заботой и вниманием. Я обожала проводить время с маленькими Рудольфом и Гретой, обожала купать их, читать им сказки на ночь на немецком языке, однако, очень и очень грустила, бесконечным образом представляя, что мои дети однажды окончательно и бесповоротно вырастят, станут по-настоящему взрослыми и серьёзными людьми. Иногда мне и вправду казалось, что я полноценно схожу с ума. И что моя свекровь — Гертруда Кляйн неизменно права. Я видела, как люди вокруг меня меняются, как их сердца наполняются ненавистью и злобой. Я боялась, что и Ганса коснется эта тьма, что он станет таким же, как они. Однако мой законный супруг всё ещё оставался верен себе, своим принципам и своей сильнейшей Любви ко мне. Моя вторая беременность протекала стабильно, я бы даже осмелилась заявить о том, что она проходила гораздо легче, чем самая первая. Но, несмотря на всё это, сильнейшая и всепоглощающая тревога не покидала меня ни на секунду. Война продолжалась, и новости с фронта приходили всё более мрачные. Ганс даже как-то изменился, его красивейшее молодое лицо становилось суровее, а в глазах поселялась ни с чем не перепутанная усталость. Я чувствовала, как он отдаляется от меня, как его мысли уносятся далеко за пределы нашего поместья, в самое пекло войны… И вот этот день настал. Окончательно настал: мой законный супруг начал увлекаться крепкими спиртными напитками. Сначала это происходило вполне ненавязчиво: Ганс выпивал за ужином пару стаканов виски. Затем доза увеличилась, и муж стал прикладываться к бутылке и в течение дня, всё чаще и чаще находя уединение в своем кабинете. Я предпринимала действительно совсем мнимые попытки поговорить с ним, узнать, что его так гложет, но он лишь отмахивался, говоря, что всё в порядке, что это просто усталость. Но я видела, что это не так. Война меняла его, медленно, но верно отравляя его Душу… Однажды ночью я проснулась оттого, что любимого не было рядом. Я накинула собственный халат и вышла из спальни.  Я нашла его в кабинете, сидящим в кресле, с наполовину пустой бутылкой виски в руке. Он смотрел в окно, на ночной Берлин, и в его глазах плескалась такая тоска, что у меня сжалось сердце. Я подошла к немцу и обняла его. Он вздрогнул, словно очнулся ото сна, и повернулся ко мне. — Полина, – прошептал он, – я не знаю, что будет дальше. Я боюсь за тебя, за детей. Эта война… она… она сломает нас всех. Я крепче прижалась к нему, пытаясь передать ему свою любовь и поддержку.  — Мы выдержим. Уж точно выдержим. Всё будет хорошо. Мы будем вместе, несмотря ни на что. Но в глубине души я знала, что его слова — это отнюдь не просто пьяный бред. Война уже начала ломать нас, и я не знала, хватит ли у нас сил противостоять этой тьме. В один из дней, в день, который я, к большому сожалению, запомню на всю оставшуюся Жизнь, Ганс Кляйн сызнова очень и очень сильно напился. В тот самый момент я пребывала в огромнейшей библиотеке старинного поместья и с ярым упоением читала художественную книгу на немецком языке. Ганс Кляйн не то, чтобы вошёл в помещение библиотеки, он в буквальном смысле вломился сюда. Я сильно вздрогнула и обернулась на собственного мужа. Его страшный жестокий взгляд тотчас же донельзя испугал меня… — Что ты здесь делаешь?… — произнес Кляйн-младший с какой-то даже невиданной раннее яростью. — Я… я читаю книгу, дорогой мой… — на мгновенье замялась я. — Разве ты имела право приходить сюда без моего ведома?… — Милый… Ганс, любимый мой… Что с тобой?… — Я прихожу в ярость, когда ты исчезаешь, ничего мне при этом не сообщив. Ты — моя жена, и я просто обязан знать всё о твоём местоположении. — Мм… А тебе не кажется, что это просто излишняя форма контроля?… — попыталась было «сгладить острые углы» я. Молодой немец резко подошел ко мне, его очи прямо сейчас метали настоящие молнии. Я отшатнулась, почувствовав не только страх, но и какое-то болезненное разочарование.  Неужели мой Ганс, мой любящий муж, превратился в чудовище?.. — Контроль?.. — прорычал он. — Ты не понимаешь, Полина! В этом мире, в этой войне, контроль — это всё, что у нас осталось. Я должен знать, где ты, чтобы защитить тебя. Ты — моя жена, мать моих детей, и я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Он схватил меня за плечи, больно сжимая. Я попыталась вырваться, но Ганс действительно был слишком силён…  — Ты должна слушаться меня, Полина. Всегда. Иначе… иначе я не знаю, что сделаю… Я смотрела в его обезумевшие глаза и понимала, что он говорит искренне. Война сломала его, превратила в параноика, одержимого контролем. И я боялась, что он причинит мне боль. Боль не только моральную, но и физическую… Я молча кивнула, соглашаясь с его требованиями. В этот момент я поняла, что мой маленький мирок, моя крепость любви и надежды, рухнул окончательно. Война добралась и до нас, отравила сердце моего Ганса, и я не знала, как спасти нас обоих. — Ганс, миленький… — прошептала я с отчаянием в голосе. — Я безумно тебя люблю и хочу чтобы ты навсегда бросил пить…  — Гм… — Кляйн-младший на мгновенье призадумался, почесав затылок. — Я и вправду уже перебарщиваю с алкоголем. И так далее нельзя. Я приду в себя, Meine Liebe, я тебе обещаю… Приду в себя завтра же. Полина, прости меня пожалуйста. Я… Я не должен был вести себя так с тобой. Это… это всё — проклятый виски, будь он неладен… Если с тобой или с беременностью что-нибудь случится, я ведь никогда себе этого не прощу. — Я верю тебе, Ганс, — ответила я, глядя в его полные раскаяния глаза. — Я знаю, что ты хороший человек, и что эта Война делает с тобой страшные вещи. Но ты должен бороться, ради нас, ради детей. Он обнял меня, прижал к себе так сильно, что я едва могла дышать. Я всецело ощущала, как Кляйн дрожит, как он пытается удержать себя от того, чтобы окончательно не сорваться в пучину безумия.  Мы стояли так долго, в тишине библиотеки, словно пытаясь накопить сил перед грядущими испытаниями. На следующий день Ганс действительно сдержал своё обещание. Он не притронулся к алкоголю, был внимателен и заботлив ко мне и детям. Он старался быть прежним Гансом, тем самым, которого я полюбила всем своим девичьим сердцем. Но я видела, что это даётся Кляйну с огромнейшим трудом. В его глазах по-прежнему плескалась усталость и тревога, а в движениях чувствовалась некая нервозность. Вечером, когда дети уснули, да и огромнейшее поместье уснуло окончательно, муж подошёл ко мне и взял мою руку в свою.  Его ладонь была холодной и влажной.  — Полина, я принял действительно важное решение, — сказал он тихо.  — Я должен вернуться на фронт. В любой роли. Совершенно в любой. Я просто обязан это сделать. Я не могу больше сидеть здесь, в безопасности, зная, что мои товарищи там, в пекле Войны. И именно в тот самый момент я явственно почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног…  Нет, только не это. Я не могла потерять его. Не сейчас, когда я беременна, когда дети так нуждаются в отце. Я всецело понимала: второго шанса у НАС может и не быть… — Но Ганс… как же я? Как же наши дети?.. — прошептала я и отчаянно разрыдалась. — Я знаю, что это безумно тяжело, моя Любовь, но я и вправду должен это сделать. Я должен защитить нашу страну, защитить тебя и детей. Но. Моё возвращение на войну не будет же одним днём. Я только принял твёрдое решение и сообщаю тебе о нём. Я не знаю, насколько затянется сам процесс возвращения к моей службе и вернут ли меня вообще к ней. Пока что — я всё ещё здесь. Тем не менее, я вернусь, Полина. Я обещаю тебе. Я обязательно это сделаю. Я вернусь, чтобы воспитать наших детей. Я вернусь, чтобы быть с тобой навсегда. Немец притянул меня к себе и крепко, страстно, пылко поцеловал. Его поцелуй был действительно горьким… Я знала, знала наверняка, что этот момент может стать последним. Война забирает жизни, и нет никакой гарантии, что мой супруг вернется живым. Но я должна была отпустить его. Я должна была позволить ему исполнить свой долг перед его Родиной. Я молча кивнула, с дичайшим трудом сдерживая рыдания. Внутри меня бушевала попросту целая буря эмоций: страх, отчаяние, любовь и какая-то… обречённость, что ли…  Я понимала, что спорить совершенно бесполезно, что Ганс принял решение, и ничто теперь не сможет его остановить… Ночь прошла в тревожном молчании. Мы лежали в постели, обнявшись, и каждый думал о своем. Я представляла себе ужасы Войны, и сердце моё вправду разрывалось от Боли. Я действительным образом ощущала как последняя надежда на Счастливую совместную Жизнь с моим по-настоящему любимым человеком тает, словно утренний туман.