Временное наваждение.

Повествование от лица Ганса Кляйна. Еле уловимый стук колёс немецкого поезда, мерный и неумолимый, отбивал ритм моей собственной тревоги.  Берлин остался позади, растворяясь в серой дымке рассвета, как и моя прежняя беззаботная Жизнь. Мне, Гансу Кляйну, двадцать пять лет, и я снова еду на Восточный фронт. Добровольно. После того, как я получил тяжелейшее ранение, которое едва не унесло мне Жизнь, всё же, я действительно вернулся. В пригороде Берлина, в роскошном и огромнейшем немецком поместье остались мои родители, седые и донельзя обеспокоенные…  И самое главное — моя Полина. Моя законная жена, родом из Советского Союза, моя любимая женщина, носившая под сердцем нашего с ней третьего ребёнка. Грета и Рудольф, мои двойняшки, ещё совсем уж крохи, не понимающие, куда и зачем уезжает их родной отец. Я видел их испуганные глазёнки, когда прощался, и это зрелище до сих пор неимоверно жгло мне сердце… Полина, бледная, с глазами, полными невысказанной боли и надежды, испуганно обхватывала свой беременный живот, где билось ещё одно сердце, которое я должен был защищать. Я смотрел в окно, на мелькающие поля и леса, и пытался отогнать мысли о Семье. Но они, как назойливые мухи, возвращались снова и снова.  Полина, её смех, ее русская речь, даже иногда — уже хорошая немецкая, которая поначалу казалась мне экзотикой, а теперь стала попросту музыкой, усладой для моих ушей.  Несмотря даже на то, что уехал я только конкретно сегодня, я уже действительно успел соскучиться по своей Семье, да и по родителям тоже. В купе было крайне тесно и душно. Военные, уставшие, с потухшими взглядами, молчали или переговаривались тихими, хриплыми голосами. Я старался держаться в стороне, погруженный в свои мысли. И тут я заметил её… Она сидела напротив, у окна, и ее профиль был обрамлен мягким светом. Молодая, совсем юная, с копной светлых волос, собранных в аккуратный пучок. На ней была простая, но чистая форма санитарки.  Ивета. Именно так её представили мне, когда девушка села рядом, чтобы заполнить пустое место в нашем купе. «Ганс Кляйн», — коротко представился я, протягивая руку. «Ивета Майер», — ответила она, а голос был тихим и мелодичным.  Её глаза, большие и голубые, тотчас же встретились с моими. В них отнюдь не было той усталости и отчаяния, что я видел у других. Была какая-то наивная чистота, и, возможно, немного страха. Мы начали говорить. Сначала о пустяках — о погоде, о дороге. Но потом, как это часто бывает в таких поездках, когда люди оказываются заперты вместе на долгие часы, разговор стал глубже.  Гораздо глубже… Юная немка рассказывала о своём доме, о своей семье, о том, как она решила стать санитаркой. «Я хочу помогать», — призналась вдруг она, и в девичьем голосе звучала неподдельная искренность.  «Я хочу делать что-то хорошее в это ужасное и непростое время».  Я слушал свою новую знакомую, стараясь не упустить совершенно ничегошеньки из сказанного ею, и в этих словах я находил отголоски своих собственных желаний.  Я ведь тоже хотел защищать.  Однако моя защита теперь была направлена на тех, кто был мне безумно дорог, даже если это означало идти туда, где смерть натурально витала в воздухе. Ивета смотрела на меня с каким-то необъяснимым интересом, словно видела во мне нечто большее, чем просто уставшего офицера Вермахта. Юный взгляд был неимоверно полон сочувствия и какой-то наивной надежды. Мне стало немного неловко под этим пристальным взглядом, но в то же время я чувствовал, что между возникает что-то уж совсем нехорошее, совсем не нужное нам обоим… Весь остаток дня прошёл в разговорах. В бесконечных разговорах. Мы говорили о войне, о мире, о жизни в целом. Я рассказывал ей о Полине, о детях, о родителях, о доме. Она слушала внимательно, не перебивая, и я чувствовал, что могу ей доверять. Рассказывал о своих сомнениях, о страхе, о чувстве долга. Она лишь кивала, понимающе глядя на меня своими огромными голубыми глазами.  В свою очередь, Ивета говорила о своих мечтах, о желании стать врачом, о том, как она видит этот Мир после войны.  Её наивный оптимизм немного раздражал, но в то же время и вселял какую-то надежду. Поздно вечером, когда в купе погас свет, я долго не мог забыться таким желанным для меня сейчас сном. Мысли кружились в голове, как стая взбесившихся пчел. Полина, дети, родители, Ивета… Все они переплелись в какой-то сложный клубок, который я отнюдь не мог распутать.  Чувство вины грызло изнутри.  Получается, я предал свою жену, даже не совершив ничего предосудительного. Просто позволил этой юной девушке зачем-то проникнуть в мои мысли. Нет, так ведь дольше уж точно продолжаться не может!.. Я безумнейшим образом люблю Полину и совсем не позволю кому-то встать у нас на пути. Ночь выдалась поистине мучительной.  Я всё ворочался, совсем не находя покоя.  В полумраке вагона силуэт Иветы, мирно спящей напротив, казался мне почти нереальным.  Её присутствие, хоть и действительно невинное, всецело давило на меня.  Я чувствовал себя полноценным предателем, даже просто из-за того, что она была рядом, что я делился с ней своими переживаниями, в то время как Полина оставалась далеко, в совершеннейшем неведении. Утром я старался избегать девичьего взгляда. Разговаривал сухо и сдержанно, сводя общение к минимуму. Ивета, казалось, всецело почувствовала перемену. В её голубых глазах мелькнула тень разочарования, но она ничего не сказала. Ближе к вечеру, когда поезд неумолимо приближался к линии фронта, напряжение в вагоне достигло своего апогея. Солдаты нервно переминались с ноги на ногу, беспокойно переговариваясь. Ивета сидела, прижавшись к окну, и смотрела куда-то вдаль. В её взгляде больше не было ни наивности, ни оптимизма. Лишь какой-то липкий страх… — Ганс… — вдруг еле слышно промолвила немка. — Что?.. — Скажи… скажи мне. Что ты ко мне чувствуешь?.. Я в одночасье замер.  Вопрос Иветы прозвучал как гром среди ясного неба… Я действительным образом, совершенно не знал, что ответить.  Что же я действительно чувствую? Сочувствие? Интерес? Вину? Всё сразу?.. Я не мог допустить, чтобы мои чувства к этой юной санитарке вмиг переросли во что-то большее. Это было бы предательством по отношению к Полине, к моим детям, к моей семье. Я откашлялся, пытаясь придать своему голосу твердость.  «Ивета, ты и вправду очень хорошая девушка. Я ценю твою дружбу и поддержку, но… между нами ничего не может быть. Я женат, у меня дети. Мое сердце принадлежит Полине. Только ей, моей супруге. Я люблю её больше Жизни. Навсегда». Я увидел, как глаза немки вдруг наполнились слезами.  Она сызнова отвернулась к окну, пытаясь скрыть своё разочарование.  Мне стало её искренне жаль. Я отнюдь не хотел причинять ей Боль, но не мог поступить иначе.  Мой долг — защищать мою семью, и я не позволю совершеннейшем образом ничему поставить это под угрозу. Несколько долгих минут мы сидели в тишине, каждый погруженный в свои мысли.  Наконец, Ивета повернулась ко мне. В её очах больше совсем не было слез, только какая-то грустная решимость.  «Я понимаю, Ганс. Ты прав. Прости меня за этот вопрос. Я не должна была…» Она замолчала, не договорив. Я взял девичью ладошку и слегка сжал её в знак примирения.  «Всё в полном порядке, Ивета. Мы оба едем на войну. Нам всем страшно и одиноко. Просто помни, что ты не одна».  Девушка слабо улыбнулась в ответ. В этот момент я почувствовал, что наша мимолетная связь окончательно оборвалась.  И это было правильно. Это было попросту необходимо. Поезд, наконец, замедлил ход, с противным скрежетом врезаясь в реальность прифронтовой полосы.  За окном тотчас же замелькали полуразрушенные станции, искорёженные вагоны, обгорелые остовы домов.  Война чувствовалась здесь каждой клеточкой тела: в запахе гари, в тревожных взглядах людей, в гнетущей тишине, прерываемой лишь редкими взрывами вдалеке. Я вышел из вагона, вдыхая сырой, пропитанный гарью воздух. Ивета шла следом, держась немного поодаль. На перроне царил хаос: солдаты торопливо выгружали снаряжение, офицеры отдавали приказы, санитары беспокойно и весьма торопливо сновали между ранеными.  Я быстрым образом взглянул на юную санитарку, и в её глазах снова мелькнула искра наивной решимости. Она будто бы собралась с духом, готова была встретить лицом к лицу весь тот ужас, что нас ждал. Наши пути разошлись. Наверное, навсегда разошлись. Меня тотчас же направили в штаб, Ивету — в полевой госпиталь.  Я видел, как она, хрупкая и светлая, растворилась в толпе солдат и санитаров.  И вдруг явственно почувствовал, что мне её действительно не хватает. Не как женщину, а как человека, с которым я мог поделиться своими мыслями и страхами. Как человека, чья вера в лучшее, пусть и наивная, хоть немного согревала мою морально израненную Душу… Всё же, я рывком оглянулся, пытаясь отыскать в толпе юную немку, но безуспешно. И тогда я понял, что должен отпустить эту мимолётную связь. Отпустить на веки вечные. Я и вправду должен сосредоточиться на своей задаче, на защите своей Семьи. Полина и наши с ней дети — вот что было для меня прямо сейчас самым важным. И ради них я готов был пройти через все испытания этой проклятой Войны, будь она совсем неладна.