Je suis profondément désolé, mon petit lapin

Стыд - это не про наемника. Убийца не должен иметь чувств; шпион должен уметь ими управлять и использовать в своих целях. Он рассчётлив, умён, в нём сердце служит мозгу, и за годы грязной работы Шпион отточил эти навыки на высшем уровне. И он знал это. Знал, что до блеска вылизан, что остр как свой нож, что лучше всех. Знает себе цену, знает, насколько он хорош и ему не о чем жалеть. Жалость...жалость. О чем ему можно жалеть? Никто не рождается наемником, каждый путь человека тернист и полон ям, Шпион это понимает, он не приукрашивает свою историю. Сейчас-то он профессионал, если проблемы и случаются то только по глупости собственной команды, аве их мозгам. Но он им не родился, он также был не умен, наивен, может быть, даже глуп, по-настоящему глуп. Как бы часто Шпион не хвастался, он до конца будет помнить ошибку, из-за которой веки его не смыкаются. Он дал себе выпить больше прежнего. Он слишком привык к тому, что жизнь пошла как по маслу, он дал своей голове отдохнуть и просто получить удовольствие. Шпион хоть и полюбил молодую вдову, работающую в три смены, чтобы прокормить всех своих сыновей, не думал, что что-то пойдет дальше романа на одну ночь. Когда Коллин сообщила о беременности, его сердце упало в пятки. От любой другой дамы Шпион убежал бы сразу, по возможности, запудрив ей мозги пустой, но сладкой ложью. Но Коллин... Столь очаровательная женщина. Никогда такой не встречал, наверное, никогда и не встретит. Хоть он и понимал, что их счастливой сказке никогда не сбыться, он знал, что она - та самая. И дело, может, даже и не в том, что она одна одинешенька, и что у нее тяжёлое положение. Может, он её любил. Любил чисто и горячо, а потому, стиснув зубы, приходил почти каждый вечер, несмотря на свою работу. С каждой встречей он будто влюблялся в неё лишь сильнее. Такая странная женщина. Шпион всегда думал, что такому вежливому джентльмену нужна такая же воспитанная, чуткая леди. Но Коллин была громкой, упрямой, болтливой, но такой очаровательной. Никогда с ней он не скучал. Видя её глаза, такие усталые, но такие родные и теплые, он будто наполнялся надеждой. Может, он сможет стать отцом? Нет, но он же так молод, а работа не дремлет...Может, он сможет вести двойную жизнь? Может, всё-таки он заживёт по-нормальному, может, у них будет счастливый конец? Но Шпион жалел не об этом. О Коллин он бы никогда не пожалел; о любви жалеть нельзя. Ситуация накалялась: он понимал, что ему нужно бежать. Если они узнают о Коллин, вся семья будет в опасности. Поэтому шпионы работают одни. И он обещал себе, что как только увидит своего сына — передаст последние письма возлюбленной и уедет прочь на новую миссию. Брать на руки нельзя. Привяжешься. Брать на руки нельзя. На руки...Ох, Джереми... Маленький-маленький Джереми. Самый маленький в семье. Недоношенный ребенок; все паниковали, Шпион думал, что это конец. Не подумав о последствиях, он взял малыша на руки...Ох. Такой крохотный. Такой... Хрупкий. Если заболеет, малыш сможет умереть ранней смертью. И хоть Шпион и знал, что это будет огромный спуск гор с его плечей, мысль о потере своего единственного значимого наследия пугала намного больше. Маленький мальчик, хрупкий и чувствительный, в нём его частица, его кровь, это - создание любви. У Шпиона за долгое время заболело сердце. Он держал вещи гораздо тяжелее. Джереми чувствовался в его руках как пёрышко, как комочек пуха, но на сердце становилось так тяжело будто его сжимает гидравлический пресс. Шпион был уверен, что переставал дышать, когда рассматривал лицо своего сына. Малыш много плакал, из-за проблем со здоровьем он очень долго лежал в больнице, он был хрупким, готовым распасться на глазах. Но только отцу давали его на ручки, Шпион клялся — мир останавливался. Маленький-маленький мальчик. Когда Джереми своими пухлыми мягкими ручками взял своего папу за палец, Шпион почувствовал, как глаза начинают колоться, а он сам непроизвольно шмыгнул носом. Как так получилось? Враги не дремлют. После того, как в родительскую комнату прилетел кирпич с угрожающей запиской Шпион собрал свой чемодан, поцеловал на прощанье Коллин, отдал любовные письма и взглянул на Джереми в последний раз, убегая из Бостона так далеко, как только можно. Чем дальше он уходил, тем больше жалел о своей ошибке. Желал повернуть время вспять, чтобы убежать намного раньше, чтобы не прикасаться к малышу даже кончиком пальца, но ничего уже не изменить. Как же ему стыдно. Господи, какая же это была глупость, глупость, глупость! Зачем он только это сделал?! Когда ему вбивали голову в стену во время очередной потасовки Шпион надеялся, что ему выбьют эти воспоминания из головы. Хотя, что уж там, по какой-то причине даже в самой страшной опасности он вспоминал, черт возьми, не себя любимого, а лицо этого маленького оболтуса. Когда Шпион сидел привязанным к стулу, с повязкой на глазах, с пистолетом у лба, перед его глазами, как вспышка, появляется маленький Джереми и грудь снова становится тяжёлой. Он сделал правильный выбор. Где тут можно было ошибиться? Ну, остался бы он с Коллин и что дальше? Ждать пока её, её сыновей или Джереми возьмут в плен и будут пытать? Или забрать малыша с собой и обеспечить ему жизнь в постоянной нервотрёпке и погоне, в постоянных блужданиях и пистолетах. Нет, Джереми достоин иметь нормальную жизнь, он должен иметь нормальное детство с нормальной семьёй. Шпион не дал бы ему и половины из перечисленного, и он сделал правильный выбор. Ублюдки. Полные ублюдки заведуют войной в этой пустоши. Он знал, что судьба любит насмехаться над ним, но такого удара в пах ему ещё никогда не прилетало. Шпион никогда не отрицал того, что любил знать больше, чем надо, а потому, пользовался своими новыми часами в свою пользу. Ему хватило пары часов, чтобы найти бумаги о своих сокомандниках, успеть изучить файл самого молодого из них и триста раз перечитать его досье. Перед глазами малыш, лежащий на руках. Через день он уже спрашивал у Мисс Полинг, какого вообще хрена. Через неделю они втайне провели ДНК тест с дополнительной помощью Медика, через месяц пришли результаты и Шпион позвонил Коллин, через полгода почти все узнали, через год он уже начинал мириться с ситуацией. Джереми, ну что ты здесь забыл?! Я же специально берёг тебя подальше от такой жизни! Потихоньку начало казаться, что влияние Бостона сказалось на Скауте хуже, чем Шпион мог себе представить. Он прекрасно знал каких маргиналов таили в себе эти улицы, но кто же знал, что именно они будут воспитывать этого идиота. Первым пришло разочарование. И это - его сын? Да сын ли это вообще?! От Скаута воротило уши ещё с первого дня знакомства, в нем будто каждая деталь, каждая частичка его была полностью неправильной. Болтливый, трусливый, самовлюблённый болван, который, к тому же готов тебя выбесить не только на поле боя, но и просто так за ужином. Каждый раз, когда Шпион злился на Скаута настолько, что готов был поклясться, это - точно какой-то другой человек, в глазах снова появляется силуэт ребенка и он, крехтя под нос, морщится и зажигает новую сигарету. Им нельзя даже на секунду восхититься. Ты смотришь как умело Скаут прыгает по крышам, ловко забирает интел, с какой скоростью успевает уворачиваться и перезаряжать оружие и на мгновение в тебе может проснуться уважение. Может, не так уж он и плох? Но стоит Скауту только открыть рот, так тут же все слова похвалы улетучиваются вмиг по виновению пальца; настолько самолюбивого, глупого и назойливого идиота ещё ведь надо поискать! В некоторые моменты Шпион уже переставал сдерживать свое терпение, напрямую отвешивая глупцу подзатыльники или угрозы расправы. Но каждый раз после такой выходки его мозг, предатель, снова напоминает о ребенке на ручках, и Шпион зажигает очередную сигарету. — Эй, есть секундочка? А вырос ли Джереми вообще? Стал ли он мужчиной? По нему не скажешь. Вроде уже двадцатичетырехлетный лоб, а выглядит, и уж тем более ведёт себя, как неугомонный подросток, который сначала унизит тебя перед всеми, а потом будет плестись у твоих коленей и мямлить извинения. Шпиону хотелось смеяться, когда Скаут попросил его помочь со свиданием с его любимой Мисс Полинг, и Шпион был уверен, даже если бы у них было больше времени, чем три дня, он бы не смог добиться её сердца. Но что-то в его груди дёрнуло с новой силой. — Ты...лучше меня, окей? Я признаю это. Шпион был отличным актером, но сейчас было невероятно тяжело скрыть свою довольную ублюдскую ухмылку. По телу пробила приятная дрожь и в нем родился план. Он не знал точно, что именно почувствовал в этот момент: злорадство, гордость или жалость, но в чем он был точно уверен, так это в том, что эмоции эти были положительные, коварные. Конечно, ему не хотелось проводить последние дни, а то и часы жизни, пытаясь помочь этому безнадежному ловеласу, и Шпион даже не сластил правду: у Скаута не было никаких шансов, даже когда их обучение подошло к концу. Но что-то в Шпионе просыпалось горючее, когда он из раза в раз вспоминал момент, как Скаут унизительно говорил о том, кого он по-настоящему считает главным. Может, Шпион хочет верить что это просто чувство злорадства и вкус мести, но где-то глубоко-глубоко мелькает силуэт ребенка, лежащего у него на руках, о котором он старается не вспоминать. Он сам не заметил, что наступает на те же самые грабли. Конечно, ему плевать на Скаута. Они же все равно все скоро перемрут. Его же бесит Скаут. Он же никчемен. У него ничего не получится. И Шпион совершенно точно не волнуется о нем. И Шпион определенно не проводит время за камерами, пытаясь узнать как проходит то самое злополучное свидание. И Шпион точно не кривит свое лицо улыбкой, когда Скаут впервые говорит что-то правильное. И Шпион лишь из самых противных побуждений намекает ему, что свидание проходит неплохо. Что вы. Да кого он обманывает, Шпион все прекрасно понял и после этого выкурил целую пачку за раз. И где же тот самый профессионал, чувства которого не мешают его работе? Работа, работа, Коллин, работа, дом, работа, Бостон, работа, тот-самый-ребенок-на-ручках; у Шпиона кружится голова и у него сворачиваются внутренности. Утонченный наемный убийца, лучший из лучших, но совершает те же самые ошибки и теперь не знает, как это исправить. Он попал в ловушку, которую сам же ненароком и поставил. Он не знал как с этим бороться. Шпион перепробовал все возможные методы после того инцидента: грубил Скауту больше, грубил Скауту меньше, игнорировал его, давал ему внимание, угрожал, а потом улыбался. Ничего не помогло, и по итогу, Шпион выставил себя ещё большим дураком. К пребольшому счастью, Скаут намного больший по степени дурак, и попросту не замечал эти постоянные смены ролей, оставаясь всё таким же прежним назойливым шилом в одном месте. Шпион говорил со всеми, кто, возможно, мог бы его понять. Медик предлагал ему вырезать из мозга эти воспоминания, на что Шпион, конечно, ответил отказом. Инженер предлагал сбавить свой пыл и просто стать вежливее к мальчику, что было полным бредом. Снайпер предлагал сказать Скауту всё как есть и всё это обсудить, что было ещё большим бредом. Даже Мисс Полинг ему особо не помогла, хоть и вправду старалась утешить. В один момент Шпион даже нанес визит к Коллин, которая не была особо рада этому разговору, хоть в душе и надеялась, что отец и сын смогут воссоединиться. И даже если она, как и остальные, не могли понять его ситуацию, она точно хотела только лучшего, и Шпион её за это не винил. Не посмеет. В тот день он не успел уследить за своим языком и внезапно вякнул, что постарается защитить Скаута. Ужас... Ужас! Он получил за это море одобрения от Коллин, конечно, и целую орду поцелуев, но, боже, какой же ужас! С каждым днём он понемногу мирился с ситуацией. Это же его работа - подстраиваться под любые условия, ему не в первой. Горд Скаутом? Молодец, улыбнись ему, может даже скажи пару-тройку милых фраз, не забывая его, конечно, унизить вдобавок. Зол на Скаута? Любезно проси съебаться или отвесь чего покрепче. Видишь в глазах Скаута глаза Коллин и её повадки? Зажигай сигарету и пей вино из горла. Он - такой же как и любой другой наемник, он - не твой милый сынуля или заклятый враг, он просто твой коллега по цеху, как и остальные. Шпион даже нашел какой-то дзен, когда смог найти золотую середину в этих взаимоотношениях, уже не так сильно фокусируясь на проблеме отцов и детей; ему даже реже снился маленький Джереми! Ну разве он не молодец? Он придерживался этой схеме всегда и, казалось, даже экстремальные ситуации не могли его сломить. Война против роботов? Скаут - твой коллега. Вас всех уволили? Скаут - твой бывший коллега. Он попросил тебя перевести свои доходы, предварительно, даже не задумываясь, упомянув любовь всей твоей жизни? Скаут - твой с-сы...ссыкливый оболдун, из-за которого Шпион не только опоздал на свой рейс, но ещё и попал в тюрьму на неплохой такой промежуток времени, в камере с этим идиотом. Они пытались убить друг друга раз -надцать - это точно. Какое счастье, что их пришла выручать Мисс Полинг. «И какое несчастье, что у Скаута не успела сломаться шея на виселице», — смеялся про себя Шпион. Что-ж, их увольнение проложило тропу к очень интересному приключению, в духе их старых буффонад, когда они ещё были командой. Шпион даже успел и забыть о том, что он когда-то там в один день обещал Коллин приглядывать за Скаутом, фокусируясь больше на указания Полинг и новой миссии. Единственный момент, когда у Шпиона снова неприятно кольнуло сердце - это встреча с родителями Снайпера. Он старался полностью игнорировать их родственную драму, больше уделяя внимание самой затопленной Новой Зеландии. Но он не был бы Шпионом, если бы не вел себя как змей, а потому, он невольно подслушивал разговоры отца и сына, от которых, непроизвольно, снова перед глазами мелькал Джереми. По сути ведь, Снайпера тоже бросили из-за череды неудачливых обстоятельств. Снайпер тоже жил в другом обществе, и встретившись с настоящим отцом, получил только харчок в лицо. Даже если Шпион и не хотел, но он сравнивал себя с этой пародией отца, и за долгое время в нём проблескнула... Совесть. Но он не знал, за что именно. Хотя, в животе неприятно воротило, может, он и вправду на уровне этих мудил? Нет, он слишком себя ругает. Но может? Нет, ну быть не... а может? Ну, даже если чувство вины сдавливало ему горло, он быстро об этом забывал, ведь сейчас не время думать о таких мелочах, ему нужно срочно обмануть вражеского Снайпера. Сейчас не время думать о совести, ему прострелили колено и его должен спасти его коллега. Сейчас не время сожалеть, они должны найти среди ошметков поломанных роботов Снайперу штаны и, наконец, выйти из этого коридора и взять себя в руки... На руки...Ох, Джереми... Шпион даже не сразу заметил, насколько глубокая была его рана, сколько крови успело просочиться на пол, насколько усталым и бледным Скаут выглядел. «Как так вышло, малыш?», - Шпион понятия не имел, с какого перепугу он вообще называет Скаута в своей голове так по-отвратительному ласково, но от одной лишь этой мысли все его внутренности скрутились в баранку и стало так... так тяжело в груди, его ребра сжимали сердце так сильно, что он грозился задохнуться. Разве это его сын? Шпион пробыл с ним всего годик или два, максимум три, а встретился с ним только когда Джереми уже вырос. В нем...в нем ведь нет...в нем не должно быть части его. Он его не воспитывал. Это - не сын, это - его коллега, его сокомандник, его...боже, откуда этот стыд? Он же сделал тогда правильный выбор! Ему стоит всё рассказать. Шпион понимал, что этот день когда-нибудь наступит, но разработку сценария он всегда откладывал на потом. И сейчас...он правда не знал, что делать. Он подошёл, попытался взять себя в руки и сказать три простых слова: «Я - твой отец». Но за секунду до этого он закусил свой язык. Захочет ли Скаут вообще узнать правду? Это - его последние минуты, если даже не секунды жизни, и, зная буйный характер парня, он этой новости рад не будет. Скаут в душе хороший мальчик, но злопамятен до чёртиков, и он его не простит, даже сейчас. Он будет гневаться, он будет истерить, плакать, орать, тратить на это свои последние силы - разве так должны умирать солдаты? Это будет просто нечестно. Шпион всегда любил ему мстить, но сейчас это было бы верхом подлости. Он обещал себе, что будет лучше, чем "отец" Снайпера. Так что, на хромающей ноге, с дрожащими руками, со стиснутыми зубами, он отошёл на расстояние, чтобы сделать то, чего делать не хотел. — Чё кого, киса? Это даже смешно, как Снайпер не задохнулся там от смеха, пока наблюдал за этой игрой? Тайна, которая останется неразгаданной на века. К счастью, план Шпиона сработал, и, притворившись кумиром Джереми, Томом Джонсоном, он решился сказать то, что должен был сказать намного раньше. — Я горд тобой. Всегда был горд тобой, — горло перчило от адской боли. — Сынок. Может из-за того, что Скаут посекундно терял кровь и лишался сознания, может из-за того, что ему приятно верить в эту сладкую ложь, может из-за слов поддержки, которые надо было ему сказать давным-давно, он улыбался. Он был паинькой. Вежливым. Он улыбался и говорил тепло-тепло, даже если голос хромал, даже если ему тяжело было говорить, даже если глаза закрывались медленно, устало, тяжко. И Шпион придерживал его на своих руках, чувствуя, как с каждым мгновением тело тяжелеет, видя, как красная футболка становится лишь краснее от крови. Джереми закрыл глаза с улыбкой на своем лице, такой усталой, но такой преданной. Как щенок, который несмотря на годы боли, все равно смотрит на хозяина с уважением и любовью. Маленький-маленький Джереми. Самый младший в команде. Маленький мальчик, хрупкий и чувствительный, в нём его частица, его кровь, это - создание любви. Шпион чувствует, как задыхается. *** Мороз в этом году не щадит никого, он будто бы стал строже с прошлого года. Было такое чувство, будто выпавший толстым градом снег хотел специально сделать слой настолько толстым, чтобы никто не захотел выходить на улицу. Шпион в эту погоду обычно сидит в своем удобном кошерном кресле перед камином и спокойно с виски читает поэзию. Приятный треск углей греет ему уши, а виски делает грудь теплой и живой. Но сегодня другой день. Весь в куртке, в шляпе, в толстых сапогах он едет достаточно далеко, в его багажнике большая лопата, а на заднем сиденье - букет из роз. Он сворачивает по уже знакомой дороге, где красуются ворота кладбища, и, немедля, он забирает с собой лопату и цветы, и ищет нужную могилу. Снег укутывает его ноги так глубоко, что становится холодно, даже в его невыносимо дорогих меховых сапогах, но ему до этого нет дела. Шпион знает дорогу. Он останавливается перед особой могилкой, которая отличалась своими подарками. Даже несмотря на то, что со смерти Скаута прошло три года, о нём до сих пор не забывают. Помимо цветов и венков, на могиле спокойно лежат баночки его любимого радиоактивного напитка "Бонк", бейсбольный мяч, который он когда-то поймал в детстве своим лицом и месяцами ходил с фингалом и разбитым носом, флаг Америки, по-видимому, подарок Солдата, один из его жетонов, сладости, кружка с кофе (давно уже холодная, почти ледяная), а в углу непримечательно лежали белые розы. Звонко цокнув, Шпион забрал белые розы и заменил их своим букетом из красных роз. Затем, будто методично, будто по привычке, он берет лопату в руки и начинает сгребать снег с этой могилы. Прошло три года, нет, прошло тридцать лет, а Шпиону всё ещё стыдно. Из раза в раз он пытается убедить себя в обратном. Джереми ведь жил со своими братьями, со своей мамой, в хорошей любящей семье. Джереми закалил свой характер и даже, кое-как, сблизился с Мисс Полинг. Джереми умер с улыбкой на лице, получив то, что он хотел — славу и любовь отца-кумира. Шпион сделал все, что было в его силах. Но почему же так горестно. Почему ему хочется всё изменить, почему ему хочется сделать все по-другому? Может, дать ему счастливое детство с отцом? Может, сразу сказать Джереми обо всём с самого начала, ведь так у них было бы время это отрефлексировать и может, может быть в тот день он бы обнял его и сказал, что горд им без нужды скрывать себя. Может, Джереми всегда и ждал этого, и может, он бы обнял его в ответ и сказал бы, что любит его. Может, Шпион мог бы быть отцом. Может, Джереми не попал бы в одиночку в такую передрягу, если бы Шпион за ним наблюдал. Если бы любил. Любил бы настолько сильно, что защитил бы. Любил бы настолько сильно, что помог бы. Любил бы настолько сильно, что рассказал бы ему правду. Шпион закончил с уборкой снега, и теперь могила Джереми снова чистая и ухоженная, к нему теперь легче подойти. Вот и славно. Он взял с собой лопату и остановился на секунду, взглянув на могилу в последний раз перед уходом. Лишь только в машине Шпион зажёг сигарету, ведь знал, что Джереми не любит запах табака. Стыд — это не про наёмника. Но точно про Шпиона.