Глава 1.

Случайности не случайны. И я почему-то думаю, что моё появление в этом мире тоже.

©Сатоко Мияхара.

      Единственное, что нарушало царившую тишину уже неведомо сколько времени — это осторожное, почти невесомое соприкосновение девичьих стоп с влажной землёй. Каждый шаг отзывался предательским звуком — негромким, но в ушах он разносился, будто раскат грома. Даже хрупкий треск тонкой ветки под ногой казался оглушительным: словно кто-то усиленно настраивал громкость происходящего, пока сердце билось где-то под горлом в бешеном ритме.       Темно-русые волосы девушки липли к вискам от сырости. Она бы солгала себе, если бы не призналась: на краю сознания, точно клубы черного дыма, засели гнетущие мысли. Они поднимались всё выше, душили, мешали здраво рассуждать. Паника, как яд, растекалась по телу, заполняя лёгкие вместо воздуха. С каждой минутой дышать становилось труднее, и казалось, будто сам лес давит сверху невидимым сводом, лишая её опоры.       Уже больше тридцати мучительно долгих минут она блуждала среди этих угрюмых деревьев. Лес казался безликим — одинаковым, пугающе ровным, как нарочно лишённым ориентиров. Стоило отвернуться — и всё вновь становилось чужим. Не то чтобы она шла вперёд — ей казалось, что пространство замкнулось, как петля, и она снова и снова возвращалась в одну и ту же точку, только не замечала этого сразу.       С самого начала ей попалась лишь одна-единственная тропа — узкая, чуть заметная между корней и мха. Не зная, куда она ведёт и ведёт ли вообще, девушка всё же выбрала её, потому что остаться на месте значило сойти с ума от беспомощности. Но с каждой минутой путь всё больше напоминал блуждание по собственным следам, стертым и повторённым вновь.       Она прислушивалась к окружающему миру так, будто от этого зависела её жизнь. Лес будто дышал — медленно, вязко. Каждое шевеление веток, каждый скрип стволов, каждый шорох под ногами звучал как предвестие чего-то страшного. И она, несмотря на усилия, не могла полностью вытеснить из сознания страх, что за ней кто-то наблюдает. Или уже идёт следом.       Девушка судорожно сглотнула, а её взгляд метался по сторонам, искажая пространство. Блики лунного света, пробивавшиеся сквозь верхушки деревьев, плясали на коре, создавая призрачные силуэты, будто кто-то затаился между ветвями, едва различимый, но не менее реальный. Страх рос, как зыбкое пламя, разгораясь от любого дуновения внутренней тревоги. Он не ослабевал — напротив, с каждым шагом становился плотнее, как влажный туман, проникающий в лёгкие.       И всё же она упорно отказывалась признать очевидное. Отказывалась поверить, что происходящее — это реальность. Что она действительно оказалась здесь одна, без понятия где, без возможности выбраться. Ей казалось, что это дурной сон, затянувшийся, как вязкая трясина. Или плод бреда, галлюцинация, навеянная чем-то зловещим.       Любой здравомыслящий человек на её месте засомневался бы в собственном рассудке. И она сомневалась. Но даже это ощущение блекло перед главным, первобытным ужасом: перед тем, что кто-то здесь есть. И этот кто-то уже знает, что она рядом. — «Нет... здесь определённо что-то не так...» — мысль вспыхивает в голове, как сигнальная лампочка, и не гаснет. Девушка останавливается, медленно поднимает ногу и осторожно ступает вперёд, будто поверхность под её ногами может провалиться в любую секунду. Каждое движение даётся с трудом: будто её тело сковывает неведомая тяжесть, и даже воздух, казалось, стал гуще. Заставляя напрячь мышцы, инстинкт предупреждает — идти дальше значит подойти ближе к тому, что уже смотрит на неё.       Ступня вновь опускается точно в тот же след, что и прежде. Линии отпечатка совпадают пугающе идеально, до миллиметра. Она была здесь. Уже. Она не ушла никуда. Она ходит кругами, как дичь, запертая в клетке.       Веки судорожно дрожат. Перепуганный взгляд мечется в стороны, беспорядочно, как у животного, прижатого к стене. Но темнота сгущается быстрее, чем успевает двигаться сознание. Высокие деревья сливаются в один сплошной массив, а плотная тьма между их стволами кажется вязкой, почти живой. Листва не шелохнётся, и это пугает даже сильнее, чем шорох. Словно лес сам затаил дыхание.       Она пытается думать рационально. Считает шаги. Вслушивается. Но время теряет форму. Пространство будто замкнулось. А главное — свет. Его вдруг нет. Луна исчезла. Звёзды словно стерли. Ещё мгновение назад небо было усеяно искрами, а теперь над головой зияет лишь чернильная пустота. Слишком быстро. Слишком резко. Слишком... неестественно.       Удар по психике наносит резкий всплеск воды. Громкий. Хлёсткий. Как будто что-то тяжелое рухнуло в пруд, которого не было раньше. Его не было, она уверена. Она шла здесь. Каждый куст, каждое дерево были ей уже знакомы до отвращения. И всё же он там — зеркально чёрный, неподвижный, с мутной поверхностью, едва отражающей обрывки тьмы.       Жёлчь резко подкатывает к горлу. Девушка тяжело сглатывает, ощущая горечь, и медленно, мучительно поворачивает голову. Словно каждое движение приближает её к финалу, которого она всеми силами хочет избежать. Серые глаза метаются по сторонам всё быстрее, ища хоть какой-то ориентир — хоть что-то живое, настоящее. Но кругом лишь угрюмый лес и пугающее безмолвие.       И вот — вопль. — А-а-а-аргх! — звук разносится в ночи, низкий, искажённый, вывернутый наизнанку, будто сам воздух захрипел. В нём нет человеческого — только первобытная боль, голод, ярость. Его нельзя спутать с голосом живого. От него леденит спину, сжимается грудная клетка, и в голове будто срабатывает сирена.       Всё тело вздрагивает. Ноги становятся ватными. Мысли исчезают — только ужас, точечный и обжигающий. Дыхание сбивается, и с надсадным вдохом она медленно поворачивается, каждую секунду ожидая увидеть за спиной нечто такое, чего невозможно осознать без потери рассудка.       Но... ничего. Только темнота. Только тишина.       Внезапно — с новой, истошной яростью — крик повторяется. Теперь он звучит ещё страшнее, отчётливее, будто вырываясь прямо из глотки преисподней. Девушка инстинктивно отшатывается, задевая ногой сучковатую ветку и едва не падая, но каким-то чудом сохраняет равновесие. Сердце колотится в груди, сливаясь с оглушающим пульсом в висках, а каждый мускул стянут до предела. Однако следующее мгновение стирает даже остатки хрупкой устойчивости.       Ударная волна — словно невидимая ладонь чудовища — с яростью швыряет её прочь. Она не успевает закричать. Воздух вырывается из лёгких. Тело взмывает в воздух и с глухим, хрустким звуком врезается затылком в деревянный столб, притаившийся в темноте позади. Всё вокруг расплывается, словно кто-то пролил воду на изображение, и боль мгновенно пронзает череп, откликаясь вспышкой белого света за глазами. В груди тяжесть. Руки дрожат. Силы утекают, как песок сквозь пальцы.       Вместе с воздухом в ноздри проникает металлический запах. Тёплая влага скользит по щеке, и она чувствует, как несколько прядей прилипают к коже, склеенные собственной кровью. Сила удара разбудила пульсирующую, тупую боль, которая теперь рвётся наружу из глубин тела, словно эхом отражаясь в позвоночнике.       Сознание плывёт. Мысли рассыпаются, вянут, как листья в огне. Она не может собрать себя — её разум колеблется на грани между сном и смертью, балансируя над бездной, откуда не возвращаются. Паника едва пробивается сквозь вату, но даже в этом затуманенном состоянии она чувствует: если потеряет сознание сейчас, не проснётся больше никогда. Её тело слабо, уязвимо, выброшено на милость тому, что прячется в этой зловещей, затаившейся тьме.       Ирония ситуации почти заставляет усмехнуться — если бы не кровь, не хрустящая боль в спине, не холод ужаса, прилипший к коже липкой плёнкой. — Га-а-а-а-а-а-аргх! — снова. Тот же неземной вой, что прорывает воздух, будто сущность, которой не должно существовать, вопит в ярости или голоде. Он доносится отовсюду и ниоткуда одновременно — эхом в её черепе, отголоском в ребрах, леденящим посланием, вползающим в сознание через слух, кожу, кости.       Позвоночник отзывается резкой, ломающей болью, словно кто-то впился в него каленым железом, с силой проворачивая его внутри. Каждая позвонковая дуга будто трескается под давлением, отдаваясь по телу нестерпимыми толчками. Боль вспыхивает в затылке и расползается, как расплавленное стекло, тупыми, мучительно пульсирующими волнами. Они наваливаются одна за другой, разрушая способность мыслить, рассуждать, просто существовать. Мир вокруг теряет чёткость — линии плывут, цвета тускнеют, будто зрение пытается само себя отключить, не выдержав ужаса происходящего. Даже дыхание становится прерывистым, изломанным, и каждый вдох даётся через усилие, как если бы воздух вдруг стал густым и враждебным.       Она поднимает дрожащую руку, едва преодолевая предательское сопротивление собственных мышц, которые будто онемели от шока. Пальцы — влажные, липкие, тяжёлые — неуверенно касаются щеки, и тут же отдёргиваются, словно обожглись. В тусклом, едва заметном свете что-то отблескивает — густая, почти чёрная алая кровь запятнала подушечки. Она замирает, ошеломлённо глядя на свои ладони. Грудь сжимается от осознания, но зрачки расширяются не от ужаса собственной раны — нет, это уже стало фоном, блеклой деталью на фоне того, что происходило прямо перед ней. Тело трясёт мелкой, лихорадочной дрожью, и она ощущает, как по лопаткам скатываются капли пота, холодного, будто осенний дождь.       На земле, совсем рядом, начинают медленно, намеренно появляться гигантские следы. Один. Второй. Третий. Каждый — как шрам на тканях реальности, будто сама почва страдает, когда их вдавливает в неё что-то невообразимо тяжёлое и чуждое. Земля под ногами дрожит — то ли от их веса, то ли от страха. Очертания отпечатков пугающе чёткие: когтистые, вытянутые, с неровными краями, как если бы их оставила лапа чего-то, что не должно существовать в этом мире. Они выглядят древними, словно следы самого времени, пришедшего взыскать долг. Листья в радиусе нескольких шагов вянут, будто раздавленные невидимым давлением, и воздух сгущается, уплотняется, хрипло вибрируя в груди.       Она даже не пытается угадать, что оставляет эти жуткие отметины. Слишком поздно. Слишком страшно. Страх, острый как лезвие, сдавливает грудь. Он поднимается от живота, пронзает горло, и разум — уже и так треснувший от боли — отказывается строить логические цепочки. Мозг цепляется за пустоту, за тишину, за любую возможность спрятаться от этого, но выхода нет. Лишь ожидание — того, что надвинется шаг за шагом, пока не наступит момент встречи. Она знает: если это доберётся до неё, спасения не будет.       Ещё один удар — и её, возможно, уже не станет. Останется только чёрная пустота, похожая на тот крик, что всё ещё вибрирует где-то вдалеке, внутри черепа.       Сбитое, прерывистое дыхание вырывается из приоткрытых губ, с хрипом царапая горло, словно обугленный пепел. На языке — тягучий, металлический привкус крови, и он сразу вызывает тошнотворную волну в животе, скручивая его в тугой узел. Девушка резко глотает воздух, но он больше не приносит облегчения — лишь ещё сильнее сушит горло, оставляя внутри ощущение жжения и безысходности. Кажется, даже кислород в этом месте отравлен.       В сознании, размытом и дрожащем, одна за другой вспыхивают пугающие мысли, подобно искрам в чёрной воде: как бы ни была сильна воля к жизни, что она может противопоставить неведомой силе, что всего одним ударом разметала её, как тряпичную куклу? Впервые с начала кошмара появляется предательская идея: может, не стоит бороться? Может, стоит просто отпустить, позволить всему закончиться — быстро, без боли... без страха. Но в следующую же секунду, будто яростная пощёчина, внутри что-то вспыхивает. Глухое упрямство. Порыв, звериный, примитивный — не сдаться. Не перед ним. Не здесь. Не сейчас.       Руки — грязные, исцарапанные, в порезах и запёкшейся крови — с усилием ложатся на влажную землю, сминая гнилую листву и зарываясь пальцами в сырую почву. Её трясёт, каждое движение отзывается вспышками боли в плечах и спине, но она упирается, подтягивая под себя изодранное тело. Мышцы не слушаются, позвоночник ноет, а слабость захлёстывает с головой. Изо рта вырывается сдавленное шипение — смесь ярости и боли. Мир вокруг плывёт, земля под ногами качается, но она всё равно подтягивает к себе колени, упирается спиной в неровную кору дерева. Ладонь скользит, но всё же находит опору.       Она встаёт. Неуверенно, дрожащей тенью. Колени предательски подкашиваются, зрение застилается слезами, соль которых обжигает израненное лицо. Каждый вдох — это подвиг. Каждое биение сердца — борьба. Она не знает, откуда берётся сила, но встаёт. — «До чего же жалкое зрелище... Всего один удар — и ты уже еле стоишь на ногах. »       Холодный, отстранённый голос рассекает пространство с точностью скальпеля. Он звучит так близко, что кажется, незнакомец стоит где-то рядом, в нескольких шагах, но в то же время — будто он говорит из самой темноты, из-за предела реальности. В нём нет сострадания, ни даже злорадства. Только сдержанное презрение — отчётливое, болезненное, как удар плетью по гордости. — «Если ты настолько слаба, что умрёшь от такой атаки — ты недостойна того, чтобы я назвал тебе своё имя.»       Её взгляд мечется, срывается на тревожный поиск, будто он действительно где-то рядом. Но — пусто. Только ветер скользит меж деревьев, и неясная тень шевелится в тумане. Ком встаёт в горле, не давая ни выдохнуть, ни закричать. Эти слова проникают в грудную клетку, как нож, разрезая остатки самообладания. И самое страшное — он не шутит. В его голосе нет ни капли насмешки. Он не злится. Он просто констатирует факт.       Ненависть к себе — к этой слабости, к собственному тщедушному телу, которое вот-вот предаст — поднимается горьким привкусом жёлчи. Сердце грохочет в висках, как церковные колокола на похоронах, и каждый удар кажется предвестником конца. Холодный ветер срывается порывом и хлёстко бросается в лицо, несущий в себе предупреждение: угроза ещё не миновала. Она рядом. Она ждёт. И скоро нападёт снова.       Жить хочется так отчаянно, что от этого становится страшно вдвойне. Но выбора нет. Выбор давно был сделан — не ею. — «Для начала определись, чего именно ты хочешь, если желаешь остаться в живых. »       Голос звучит вновь, на этот раз будто прямо у уха. Он режет воздух, как стальной клинок, не оставляя шанса на сомнение. Эти слова хлещут, как пощёчина — не физическая, но куда более болезненная. Они вынуждают встряхнуться, не дать себе окончательно утонуть в страхе. — «Тебе не хватает решимости. Пробуди её.»       И в этот момент что-то внутри сдвигается. Нечто первобытное. Нечто живое. Как искра в сухом сердце угасшего костра.       Последующие события заполняют сознание, как вода заполняет трещины — без формы, без смысла, лишь ощущениями. Всё происходит будто сквозь мутную пелену сна: время растягивается, звуки искажаются, а тело движется как будто по инерции. Девушка лишь с запозданием замечает, что её правая рука окутана странным, неземным свечением — тёплым и при этом тревожным, словно свет заката, пропущенный сквозь кровь. Оно колышется вокруг запястья, поднимаясь вверх и вниз, словно пульсирующее пламя, и с каждым его колебанием в груди нарастает неведомый жар.       И тогда, из самой сердцевины этого света, возникает клинок.       Он рождается из пустоты — медленно, как будто вытягивается из воздуха, из самой сути её души. Длинное, узкое лезвие с тонким остриём поблёскивает в тусклом мраке леса, будто отливая кровавым серебром. Руки с трудом подчиняются воле, скользкие от пота пальцы дрожат, но всё же сжимают рукоять, точно в последнем, отчаянном порыве. Металл обжигает ладони не жаром, а тяжестью ответственности. Этот меч, как бы нереальным он ни казался, теперь часть её. Её воля. Её последняя надежда.       Перед глазами, как мираж, возникает силуэт — высокий, властный, стоящий к ней спиной. Мужчина. Его фигура будто вырезана из мрака: спокойная, прямолинейная, лишённая суеты. Он почти не шевелится, и от этого становится только более зловещим. Длинные, до пояса, волосы цвета инея развеваются в лёгком порыве воздуха, и на миг они кажутся ей слишком чистыми, слишком идеальными — нереальными. Белоснежными, как снег, выпавший в месте, где снег никогда не идёт. На нём — чёрное кимоно, украшенное узорами золотых нитей, образующих неизвестные символы, почти древние по ощущению, будто за каждым скрыта история. Всё в его облике говорит о чуждости — о том, что он не принадлежит ни этому лесу, ни этому моменту.       Но самым странным было чувство: он здесь, но не здесь. Его присутствие ощущается ярко, почти физически — как холод, пробегающий по позвоночнику. И всё же где-то внутри она понимает — он лишь проекция. Тень. Эхо. Его тело, возможно, далеко... а может, он и вовсе не человек. — «А теперь разберёмся с твоей проблемой...» — Его голос звучит внезапно, но не вызывает испуга — он заполняет собой пространство, как волна, как команда. Глубокий, спокойный, со странной интонацией — словно кто-то разгадывает уравнение и приходит к очевидному выводу. Одновременно с его словами в воздухе вновь раздаётся рычание — глухое, гортанное, тягучее, как если бы земля под ногами начала стонать. Оно окружает её со всех сторон, напоминая о том, что время на раздумья истекает. Существо — будь то чудовище, дух или нечто третье — уже близко. Очень близко.       Она с усилием приподнимает меч, его вес неожиданно реален. Он вибрирует в её пальцах, словно откликаясь на сердцебиение. Но дрожащие руки едва удерживают оружие — пальцы белеют от напряжения, а плечи налиты свинцом. И всё же она держит его.       Незнакомец не говорит больше ни слова. Имя своё — вопреки ожиданиям — он ей не называет. Он уходит, растворяясь в воздухе так же тихо, как и появился, оставляя её одну: уставшую, израненную, стоящую между жизнью и смертью с мечом, который будто пульсирует в такт её собственному страху.       Теперь всё зависит от неё.

***

— Хм-м? Получается, то нестабильное реацу исходило отсюда...       Сдержанный, ровный мужской баритон разносится в тишине, нарушая напряжённую вязь молчания, что окутывала лес, как пелена тумана. Голос будто пропитан внимательностью, изучающей настороженностью; в нём нет ни тревоги, ни спешки — только интерес. Девушка едва поворачивает голову, её взгляд затуманен, но боковым зрением она всё же улавливает: из густой тени деревьев к ней приближаются две высокие фигуры. Их силуэты скользят сквозь темноту почти бесшумно, как будто они часть этого мира — не гости, а его коренные обитатели. Шаг за шагом, не торопясь, они приближаются, словно хищники, заранее знающие, что жертва уже не убежит. — И оно чувствуется до сих пор, но настолько слабое, что без хотя бы малейшей концентрации сложно заметить... — Второй голос звучит мягче, легче, с оттенком небрежности, как если бы говорящий комментировал что-то обыденное — не ситуацию с умирающей в грязи душой, а, скажем, погодные условия. Его интонация почти лукавая, с намёком на насмешку, но не злую — скорее наблюдательную, как у того, кто любит играть словами: — Да, сомнений быть не может — это она разобралась с пустым.       Сероглазая едва удерживается на грани сознания, но её уставший разум всё ещё улавливает смысл. Речь идёт о ней — это ощущается не столько по словам, сколько по тяжести взгляда, направленного в её сторону. Неясная паника разрастается в груди, пока она с трудом поднимает ресницы. Один из мужчин уже рядом. Его шаги — неспешные, уверенные — звучат в ушах будто удары по земле, которая слишком долго не знала присутствия чужаков.       Он останавливается. Тень падает на неё. В следующее мгновение он опускается на колено, плавно и бесшумно, как человек, привыкший к этому движению. И тогда она видит его — неясно, будто сквозь пелену дождя или подводную рябь. Светлые волосы средней длины, чуть растрёпанные, как после долгого пути или сражения, что не оставило на нём ни капли усталости. Лицо бледное, но не болезненное — скорей холодно-безмятежное, как у того, кто многое видел и ничему уже не удивляется. А на губах — мягкая, спокойная улыбка, почти доброжелательная. Она не ободряющая, не злая — скорее вежливо-отстранённая. Как будто он оценивает её состояние так же, как врач смотрит на пациента с лёгким ушибом, — не как на полуживую, изломанную фигуру, застрявшую между мирами.       Его взгляд скользит по ней сверху вниз, будто он читает изуродованное тело как книгу — страницу за страницей, строку за строкой. Ни испуга, ни жалости. Лишь лёгкое любопытство. Всё его существо говорит о том, что он наблюдал раны и похуже. Для него это явно не конец.       Но для неё — это всё ещё боль, страх… и полное отсутствие ответов.       Ей, быть может, и хотелось бы съязвить — бросить колкость, прикрываясь ею словно щитом, — но это было не в её характере. Да и не осталось ни духа, ни сил. Каждый вдох давался с трудом: лёгкие будто опутали раскалённые проволоки, они горели и стягивались от боли, словно что-то неведомое сжимало грудную клетку изнутри. Горло саднило, каждый глоток воздуха напоминал о порезе на живой плоти. А вкус… металлический, противный, густой — кровь. Своя. Чужая уже и не чувствовалась. Она почти не глотала, боясь, что рвотный рефлекс возьмёт верх, утопив её в собственной тошноте и унижении. Внутри всё пульсировало — болезненно, липко, как будто само тело пыталось отвергнуть свою оболочку. Пальцы подрагивали, не в силах сомкнуться в кулак. Кончики их онемели. Даже ощущение холода, доселе грызшее кожу, начало отступать, уступая место пустоте. Мысли путались — не вязались в цепочки, а выпадали одна за другой, будто листья, отрывающиеся от мёрзлой ветви перед зимой.       Фигура, сидящая рядом, казалась ей одновременно далёкой и пугающе близкой. Мужчина в полуприседе, лицо повернуто к ней, взгляд — спокойный, почти приветливый. В этой доброжелательности сквозила странная отстранённость, как у врача, изучающего рентгеновский снимок чужого тела. Он будто бы знал о её состоянии больше, чем она сама, но ничуть не сочувствовал — лишь наблюдал, фиксируя, анализируя. Однако интуиция подсказывала: он не враг. А, возможно, просто не заинтересован в её смерти. Наивно? Безусловно. Но когда все силы уходят на то, чтобы дышать, разборчивость теряет ценность. Ей даже не хотелось сомневаться — хотелось поверить хоть во что-то, хоть в кого-то. Хотя бы на миг. Ведь если он — последняя грань между ней и смертью, то пусть будет добрым. Или хотя бы не злым. — Остаётся лишь лежать и ждать помощи... — мрачно проносится в голове мысль, полная той выжженной покорности, до которой доходят только на грани. Не крик, не мольба, не бунт — а сухая, отрешённая констатация. Та самая точка, где воля уже не спорит с реальностью, а просто отступает, свернувшись клубком внутри. Она не пыталась бороться — только держаться. Как-то, за что-то, за остатки себя, за чужой голос, за воздух, который не хотел входить в лёгкие.       Она пытается выровнять дыхание, но сбитый ритм отказывается подчиняться — вдохи всё ещё срываются, короткие и болезненные, как попытки удержать целостность там, где уже всё рассыпается. Рёбра ныли от напряжения, словно треснули внутри. Лёгкие судорожно сжимались, и воздух с каждой попыткой становился гуще, тяжелее, будто густой дым, наполнявший её изнутри. Она пыталась сосредоточиться, считать про себя: вдох — раз, два, выдох — три... но счёт сбивался, исчезал, тонула даже не в боли, а в утомлении, давящем изнутри. Казалось, стоит расслабить мышцы — и всё закончится. — Мы не можем оставить её здесь. — Голос звучит чётко, твёрдо, с оттенком неоспоримости. Из глубины тени выступает вторая фигура — и теперь она различает длинные, светлые волосы, отливающие в золотистый, словно поймавший закат. Остальное скрывает густая пелена помутневшего зрения — всё расплывается, всё гаснет. Глаза снова предательски затягивает тьма, будто тело не хочет больше видеть. Контуры растворяются, лица стираются, даже деревья, казавшиеся до этого момента неподвижными свидетелями её боли, теперь тают в полусне. Она понимает, что вот-вот потеряет связь с реальностью — не физически, а сознанием. И чем дольше смотрит, тем меньше остаётся в ней самой. — И о ранах позаботиться тоже надо. — Он говорит как командир, как человек, привыкший принимать решения. Без паники, без суеты. А может, она просто теряет чувствительность к тревоге. Странное чувство — словно её спасают не из жалости, а потому что так надо. Потому что есть план, протокол, цель. В этом голосе — не спасение, а функциональность, холодная, как металл. Но это не страшно. Хуже — если бы не было ничего. Ни приказа, ни голоса, ни взгляда. Только одиночество — настоящее, безмолвное, навсегда. — Хорошая мысль, капитан Шинджи. — Ответ прилетает сразу, почти весело, с той необъяснимой лёгкостью, которая не вяжется ни с запахом крови, ни с хрипами её дыхания, ни с болью. — О, и меня волнует ещё одно...       В этом легкомысленном тоне что-то свербит, как заноза: слишком уж он неуместен. Как будто один из них наслаждается этой игрой — чужой беспомощностью, своей осведомлённостью, возможностью направить ход событий в нужное русло. Или он просто скрывает под шутливой оболочкой нечто иное — что-то хищное, спрятанное за маской безобидности. Её рассудок не способен больше анализировать, он лишь дрожит, как плёнка на ветру. — Что же, Урахара? — В этом вопросе уже слышится осторожность. Не затаённая угроза, нет — скорее, опасение. Под ней — сдержанная напряжённость, как у человека, который знает: всё хорошее может закончиться в любую секунду. Голос не дерзит, не провоцирует, но и не подыгрывает — он вымерен, словно шаг по тонкому льду.       Но она уже едва слышит. Звуки становятся глухими, словно приглушёнными водой. Лес, голоса, боль, даже дыхание — всё меркнет, уходит. Она тонет. И мечется между обмороком и реальностью, не зная, что из них страшнее. Потому что в одном — боль, в другом — неизвестность. А может, в темноте она найдёт покой. Или потеряет себя навсегда. С каждым мгновением ей всё труднее помнить, кто она, где была, зачем сражалась. Осталась только усталость. И тишина, которая заползала внутрь, как змей, свернувшийся в груди. — Реацу явно вышло из-под контроля, она не умеет его контролировать. Кого попало не берут в ряды офицеров Готэй Тринадцать, у каждого должны быть базовые умения. Так откуда же на ней одежда шинигами?       Вопрос прозвучал не как обвинение, скорее как резонное недоумение, высказанное вслух, но каждое слово било в цель. Девушка, хоть и находилась на грани отключки, не могла не признать: логика в этом рассуждении была безупречна. Он прав. Слишком прав.       И в ту же секунду, как будто по сигналу, нечто холодное прокатилось по позвоночнику. Мысль, пронзившая сознание с опозданием, ударила сильнее боли: она в этом мире. Реально здесь. Среди них. Среди тех, чьи имена она знала раньше лишь по страницам и кадрам, выдуманным, как она верила, вселенским сценарием. Мир, который должен был быть недоступной выдумкой, теперь дышал вокруг неё, реальный и пугающий. Осознание хлестнуло, как хлыст — по щеке, по памяти, по логике. Она не должна быть здесь. Не имела права. И всё же лежала, с изорванными руками, в форме шинигами, под взглядами тех, кто считал это не менее странным, чем она сама. — Она не из академии, я уверен в этом... — продолжил он уже тише, скорее себе, чем остальным. — Ну, в любом случае, нам стоит использовать целительное кайдо. — Собеседник коротко фыркнул с каким-то почти невесёлым раздражением и, проведя рукой по светлым волосам, опустился рядом с девушкой, не заботясь о чистоте собственного хаори. Его движения были чёткими, уверенными — как у человека, привычного работать в экстренных условиях. Он не выказывал ни отвращения, ни брезгливости. Лишь сосредоточенность, граничащая с чем-то более личным.       Ладони легли на её плечи, туда, где пульсировала самая сильная боль. Тепло кайдо охватило кожу, проникая глубже, отгоняя жгучую ломоту, хотя и не сразу. Он не просто лечил — осматривал. Взгляд задерживался на ключевых зонах, как будто расшифровывал карту её тела: синяки, следы ожогов, порезы и — особенно — руки.       В это же время Урахара, всё ещё сохранявший относительное спокойствие, опустился по другую сторону. Его глаза скользнули по девичьей фигуре, но остановились там же, где и взгляд капитана. Запястья. Вспоротые, словно их туго охватывали терновые лозы. Рваные полосы шрамов, наложенные одна на другую, пересекающиеся следы, какие не оставляет случайная схватка. Это выглядело не как раны от боя — скорее, как медленная пытка. Или... последствие чего-то более внутреннего.       Тишина повисла над поляной на миг дольше, чем следовало. Только ветер лениво шевелил траву и вызывал слабый шелест в кронах, в то время как оба мужчины, наконец, встретились взглядами. Тонкая, почти незаметная нить напряжения пробежала между ними — не враждебная, нет, но с оттенком... опасения. — Мы должны доставить её в Сейретей. — Голос Урахары стал ниже. Глуже. В нём не осталось былой лёгкости. Ни следа фирменной ухмылки.       С губ соскользнула маска беззаботности, и теперь в его взгляде мелькнуло нечто совсем иное — тревога. Но не только. Там было ещё что-то — как будто память. Как будто он что-то узнал. Или понял.       Мгновение казалось растянутым до бесконечности — дыхание замерло, сердца бились громко и тяжело, словно затаив ожидание чего-то неизбежного. Вдалеке едва слышался звук, похожий на удалённое гарчание — оно несло в себе обещание приближающейся опасности, неуловимый призрак, который заставлял волосы вставать дыбом. Ни один из присутствующих не решался отвести взгляд. Здесь, на этом хрупком рубеже между мирами, судьбы переплетались, а будущее оставалось покрыто густой тенью неизвестности.       Хирако, нынешний капитан пятого отряда, в ответ на это лишь фыркнул, даже не поворачивая головы в сторону знакомого. Даже несмотря на его опыт и высокую духовную концентрацию, он не мог не заметить, что рана поддаётся воздействию заклинания не так хорошо, как ожидалось. С горем пополам он старался справиться с проблемой, пытаясь спасти жизнь совершенно незнакомой для него девушки, и искренне надеялся, что его милосердие не вылезет ему боком в будущем. Гримаса изумления и страха на её лице побуждала его довериться выражению её лица — оно казалось ему слишком наивным и невинным, чтобы за этой ситуацией скрывалось нечто более неприятное, чем тяжёлое состояние незнакомки.       Пребывая в полуобморочном состоянии, она не могла различить, как долго мужчина пыхтел над её израненным телом. Время текло тягуче-медленно, словно специально испытывая её нервы на прочность, и это заставляло осмыслить всё произошедшее: после того как она оказалась в другом мире, это ощущалось как точка невозврата. Она была совершенно одна и, с огромной вероятностью, обречена на выживание среди пустых, даже если Урахара и Хирако решат доставить её в Сейретей. Что она могла сделать, не умея использовать даже самые слабые кидо и не зная имени собственного меча? И самое главное: даже если ей удастся выжить в этот раз, кто сказал, что в следующий будет так же? — Будем надеяться, что нас не заметят. Она плохо контролирует своё реацу, но большинство уже должны спать. Время позднее, — сказал Шинджи, с неким разочарованием поглядывая на тонкие девичьи запястья, которые ему не удалось излечить, — их всё ещё покрывали царапины, но, к счастью, они уже почти не кровоточили. Оставалось лишь продезинфицировать их позже, других идей на данный момент не было.       Его голос звучал тихо, словно опасаясь нарушить хрупкую тишину, опутавшую поляны и лесные тропы. Тень усталости проскользнула по чертам, а пальцы невольно сжались в кулак, словно цепляясь за последнюю надежду. В воздухе висела неуловимая тревога, тонкая, как паутина, и в каждом движении чувствовалась тяжесть предстоящих испытаний — неизвестность, которая влекла за собой тьму, глубже которой, казалось, не может быть ничего. — Хорошо. Она всё ещё ослаблена, поэтому я... — Урахара рассеянно провёл рукой по растрёпанным волосам и неловко улыбнулся, делая несколько шагов в сторону к длинноволосому, который всё ещё сидел рядом с девушкой, но был остановлен жестом руки. — Не стоит. Я сам понесу её, — на удивление твёрдым тоном перебил его Хирако, и ответом на это послужило последовавшее затем молчание и недоуменное моргание со стороны Кискэ.       Шинджи осторожно подхватил её тело обеими руками, заставляя инстинктивно положить одну ладонь на его плечо, чтобы удержать равновесие. Затем он кивнул Урахаре, на что тот в ответ с растерянным выражением лица почесал затылок и последовал за мужчиной, который уже двинулся в известном для них обоих направлении с девушкой на руках. Хирако спокойным голосом прошептал у неё над головой: «Постарайся держаться крепче», — она без задней мысли послушалась, не ожидая, что его скорость увеличится в сотню, а то и больше раз. Видимо, мужчина использовал мгновенный шаг, как она мысленно предположила.       Внезапно мир вокруг стал размываться, деревья и камни превращались в полосы света, а ветер, словно голоса незримых духов, свистел у неё в ушах. Сердце билось учащённо, а тело, хотя и подчинялось крепким рукам, казалось одновременно лёгким и одновременно настолько хрупким, что казалось, стоит только отпустить — и всё рухнет. В этом стремительном движении была своя странная надежда — надежда, что за следующим поворотом её ждёт спасение, пусть даже оно ещё далеко и окутано неизвестностью.       Их неописуемо быстрое перемещение сопровождалось потоком ветра, который дул девушке в лицо, поэтому она слегка зажмурилась. Наверное, удивляться тому, что они добрались к месту назначения практически за две минуты, не стоило, но она, впервые ощутившая на себе подобное, всё равно не могла не восторгнуться. Расстояние, которое они преодолели, было достаточно большим, и из-за огромной скорости слезистая оболочка теперь слезилась, что сподвигло девушку потянуться свободной рукой к лицу, дабы вытереть скопившуюся в уголках глаз влагу. Хирако, заметивший это, слегка нахмурил брови, видимо, собираясь поинтересоваться её состоянием, но не успел. — Капитан Хирако?       Справа от них раздался спокойный голос с ноткой интереса, и сероглазая успела заметить, как на руках мужчины, что всё ещё удерживал её крепкой хваткой, заиграли вены от напряжения. Это сподвигло её повернуть голову к источнику звука и тут же пожалеть об этом: там, примерно в пятнадцати метрах от них, стояла высокая статная фигура, чей внешний вид казался ей смутно знакомым, что пугало. У него были слегка завитые, непослушные на вид волосы каштанового цвета, острые черты лица, а также карие глаза, которые напоминали горький шоколад — они были слишком пронзительными и изучающими. Даже несмотря на дистанцию и очки на его переносице, девушка могла поклясться, что его взгляд показался ей анализирующим. С появлением этого шининами на её плечи словно взвалили тяжёлый груз... И вскоре она поняла почему.       Её дыхание стало прерывистым, а сердце едва удерживалось в груди — словно предчувствие чего-то неизбежного начало плотно обвивать её разум. В этом взгляде таилась не просто заинтересованность, а нечто более глубокое, опасное и личное, что заставляло кровь стыть в жилах. Казалось, что этот человек видел не просто раненую девушку, а ключ к разгадке тайн, которые она ещё не успела осознать, и эта мысль вызывала одновременно страх и тревогу — неизвестность сгущалась вокруг неё, сжимая пространство и время в неразрывный узел. — Айзен, тебе так нравится лезть в чужие дела? — с нескрываемым скептицизмом и упрёком промолвил Шинджи, бросая краткий взгляд через плечо, чтобы глянуть на Урахару, который лишь неуверенно передёрнул плечами и глубоко улыбнулся. Эта лёгкая улыбка, столь характерная для него, вызвала у Шинджи едва заметное хмыканье, после чего он снова перевёл взгляд на своего помощника, который всё это время терпеливо ждал ответа. — Чего тебе? — Я даже не успел спросить об этой девушке, а вы уже грубите, — парировал Айзен с нарочито нравоучительно-оскорблённым тоном, строя невинное выражение лица, словно его вмешательство было лишь проявлением доброй воли и ни на что более не претендовало. Он и Кискэ обменялись кивками, словно приветствуя друг друга невысказанным согласием, после чего внимание мужчины вновь опустилось на незнакомку.       Она вновь подняла глаза на Айзена, и на этот раз он чётко разглядел в них панику и испуг. Это был редкий спектр эмоций — настолько острый и живой, что он с трудом мог отвести взгляд. Никогда прежде Айзен не испытывал столь сильного интереса к чужому страху, который, тем не менее, в данном случае казался необоснованным: он предстал перед ней в своём наилучшем образе — как верный и добросердечный лейтенант капитана Хирако. Ни Урахара, ни Шинджи не заметили того ужаса, что скрывался в её взгляде, лишь он — Айзен — видел это, и в тот самый момент, когда их глаза встретились, время словно замедлилось, растянувшись в зыбкой паузе, наполненной невысказанными вопросами и скрытыми угрозами. — Ну всё, хватит на сегодня. Проваливай спать, — довольно грубо бросил длинноволосый, но она ни в коем случае не винила его в таком провокационном тоне. Даже наоборот — была искренне благодарна, что он хотел закончить разговор со своим лейтенантом как можно скорее. В его словах звучала усталость, но вместе с ней — и забота, спрятанная за суровостью. — Вам нужна помощь? Кажется, она ранена... — ненавязчиво поинтересовался Айзен, слегка наклоняя голову набок, внимательно следя за тем, как Шинджи ступает по нескольким ступеням и двигается вдоль коридора, вызывая скрип деревянных досок. — Ранения только на руках. В помощи не нуждаемся, — тяжело вздохнул Хирако, наконец приближаясь к нужной двери и одарив красноречивым взглядом Урахару, показывая, что тот должен открыть её. Тот улавливает немой намёк, тянет дверную ручку вниз и пропускает мужчину с женской фигурой на руках внутрь комнаты. Следом он заходит вслед за ними, и девушка наконец позволяет себе слегка расслабиться.       И вот дверь со скрипом закрывается, словно тяжёлый занавес, укрывая её от неотступных карих глаз, что за всё это время ни разу не упустили её из поля зрения... В тишине за стенами комнаты её сердце бьётся немного спокойнее, но внутри всё ещё пульсирует напряжение — будто тайна, которую ещё предстоит раскрыть, висит над ней тяжелым покрывалом.