Не копи

      Гробовая тишина, лишь сверчки за окном да ветка по дереву от ветра стучит. Вроде и тихо, но так тревожно, кажется что через секунду прозвучат взрывы, стрельба и грубые фашистские ругательства. Глечик не спал, он не мог. Его уносила из сна тревога и вина перед близким человеком. Обидел и бросил родную мать.       –Васяяя... – визгливо прозвучало нечто на улице.       Глечик, очень быстро тихо встал и с выражением шока на лице пошел искать источник звука. На улице должен был сторожить Овсеев, но на месте его почему-то не оказалось.       Парень завороженно брёл в лес, словно мотылёк на свет, ведомый матерью, это ведь был её голос?... Он шёл и шёл, пока не осознал, что забрёл далеко от лагеря.       –Какая же это глупость, прости меня, мама... – бормотал он себе под нос, стоя посреди залитой лунным светом поляны. Хрустнула ветка, Глечик ошарашенно начал оглядываться, а затем забежал за толстый старый дуб и спрятался в его тени, настороженно слушая.       –Тяв! – это была не мать, по поляне с визгом, полным триумфа, пронеслась собака. Глечик выступил из-за тени и тихо засмеялся. Карпенко его бы уже на кол посадил бы и за ночной выход из лагеря, и за несоблюдения правил безопасности и за нюни. Парень сел на корточки и тихим свистом подозвал собаку. Это оказалась дефектная худощавая немецкая овчарка, видать выбросили на произвол судьбы за окрас. В зубах она держала мышь, которую через мгновение разорвала и съела. Глечик погладил мохнатую морду и собрался идти обратно, его могут начать искать и если найдут, то Карпенко ему уши оторвёт. Он повернулся спиной к собаке и тихо зашагал, попутно пытаясь вспомнить как сюда добрался.       Вскоре он заметил, наконец появившегося, дежурного Овсеева. Глечик тихо вышел и, помахав рукой парню, показательно поправил ремень. Однако тот положил руку на плечо и придвинулся к уху.       – Что это за шавка рядом с тобой? – спросил солдат озадаченно.       – Ты про что? – удивленно спросил Глечик и тут же осознал, обернувшись, он увидел переминающуюся с ноги на ногу собаку.       – Сам не знаю чего она ко мне привязалась, есть наверное хочет, но мы и сами последние запасы экономим. Собака устроилась у ног рядового и уснула. Овсеев удалился на минуту, затем вернулся и сообщил, что теперь пришёл черёд Василька нести караул и вновь ушёл.       Он думал о матери, о Насточке, о Старшине, об обязанностях, о предназначении. Он подумал, "Может моя задача была защитить мать и сестру? А что сделал я? Я даже не смогу извиниться перед ними, наш отряд просто расходный материал, мы умрём." – что-то треснуло внутри парня. Он заплакал. Он не чувствовал себя солдатом, он был маленьким мальчиком, который скучал по семье. Он плакал тихо, спрятав голову в коленях. На дрожащее плечо опустилась тяжёлая рука, и кто-то сел рядом. Запах табака окутал его, Вася узнал в незнакомце Старшину. Рядовой судорожно начал вытирать лицо, но ничего не вышло и Карпенко успокаивающе похлопал его по спине.       –Дай себе выпустить эмоции. Нельзя их долго копить в себе. Все тридцать минут звенящую тишину разбавляли всхлипы рядового, а старшина просто был рядом.       Карпенко молча встал, Глечик тоже. Он думал, что вот сейчас, именно сейчас, ему точно сделают выговор, но в то же мгновение почувствовал крепкие объятия. В ту ночь Глечик снова обрёл отца.