Часть 1

Потом, когда он вырастет и станет способен рассуждать разумно, он поразится, с каких мелочей всё это начиналось. Но той осенью он ещё просто жил, не рефлексируя, и в тот день – досадовал, что Ириссэ подвела его в игре. Совершенно просто так, без объяснения. Они не спорили, не ругались и никакую ручку её он вернуть не позабыл. – Тьелкормо! Только Ириссэ называла его длинно, Ириссэ – и отец, когда хотел доказать что-нибудь. Мама любила сокращения. Братья тем более. Ещё Кано мог длинно, если обижался… – Тьелко, ты меня слышишь или нет? Ну разумеется, он её слышал! И вот именно поэтому попытался идти ещё вальяжнее. Насколько вообще вальяжно можно идти по школьному двору, если на одном плече у тебя рюкзак, на другом пиджак, и направляешься ты сгребать опавшие листья, поскольку это именно твои младшие братья распотрошили готовые уже к вывозу мешки, а ещё именно ты таскаешь стулья и чинишь шкафы иногда, и будку звукорежиссёрскую в актовом зале тоже ты помог подновить. Так как-то получилось. Тьелко нарочно шаркал по асфальту, ещё сухому, хотя кроссовки были новые. Отец и так вечно ругался, когда видел стёртые подошвы. Не бережёшь хорошие вещи да не ценишь труд да где ты столько бегаешь… – Тьелкормо! Ириссэ не переняла идиотскую моду этой четверти и не носила этих вот толстовок с мягкими якобы заячьими ушками на капюшоне. Серое, розовое, искусственный мех – фу! Ещё она не целовалась в щёчку ни с одной из подруг, зато могла так хлопнуть его по плечу, чтобы он всё-таки остановился. Пошатнулся даже. И вот сейчас она опять это проделала. – Ты собираешься со мной мириться или нет? Холодно ведь уже, а она в юбке. Хотя она и зимой не боялась холода. Волосы собирала в хвост и распускала сразу же, как покидала школу, и носила резинку на запястье. – Дай-ка подумать, – протянул Тьелко и не спеша поставил свой рюкзак на землю. – Мы договаривались: ты мне пасуешь, я тебе. И мы команда. А ты что делаешь на поле? – А я что, теперь на поле обязана замечать только тебя? – А что, раньше не так было? Они стояли и смотрели друг на друга, и у Ириссэ задрались рукава блузки, потому что она упёрла руки в бока. Тьелко, вообще-то, тоже любил так делать, но теперь стоял гордо, запрокинув голову, пиджак всё ещё на плече. С Ириссэ было странное. А может, и не только с ней. – Дурак, – сказала она, – фисташки будешь? – Угу. А у меня газировка ещё есть. *** – Пап, – сказал Тьелко, убедился, что тот не слышит, и повторил громче: – Ну пап. Мама сказала почему-то: «Ох, милый, сходи к отцу с этим». И это мама, которая всегда говорила: «Зачем ты спрашиваешь у меня такие мелочи, конечно можно!» А вот отец, на которого возвели такой поклёп и который пока об этом даже не подозревал, почему-то решил не обращать внимания. Но Тьелко знал отлично, что если бы отец правда не слышал, он бы и локтем бы не двинул, и плечом не дёрнул. А он – дёрнул. И он вообще не в пиджаке был и даже не в свитере, а в красном халате с чёрной блестящей каймой, и это значило, что никуда он сегодня больше не пойдёт, и что работает уже для удовольствия, и что мог бы и уделить немного времени своему третьему сыну. Не так уж часто Тьелко заявлялся в кабинет на втором этаже! И уж если заявился, можно и отложить маленькие клещи и лупу и спросить, в чём дело. Будь Тьелко в школе, он бы уже достал из кармана жёлто-зелёный теннисный мяч и принялся бы чеканить его об пол. Но дома так нельзя. Отец молчал. Тьелко попробовал совсем уж напрямую: – Отец, Ириссэ можно к нам? Отец запнулся. Ну, то есть, рука замерла в воздухе прямо с клещами и деталью. – Зачем? – С ночёвкой. Она говорит, ты не разрешишь. С чего отец вдруг должен был не разрешить – Ириссэ говорить отказывалась. Ну, то есть, он мог бы, если бы Тьелко на этой неделе вёл себя как-то не так, но уж это Ириссэ не касалось бы. Она вообще вся сделалась какая-то несчастная. Отец сказал: – И почему это я должен… И замер окончательно. Мог бы сказать: «Да делай ты что хочешь». Мог бы сказать: «Дневник покажи и тогда подумаем». А он просто застыл. – Ириссэ, – повторил. Ну да, Ириссэ. Как будто отец мог её не знать. Да на всех праздниках семейных она лезла к Тьелко, пока они в самый первый раз не подрались и он не понял, что вообще-то с ней отлично. Есть даже фото, где она в белых колготках и в мишуре на голове сидит под их семейной ёлкой. Что такого в ночёвке? – Я алгебру исправил, – сказал Тьелко правду, а про литературу промолчал. Там было тухловато, и он никак не находил времени подойти к Кано, чтоб тот ему всё рассказал уже нормально. Ну, так, чтобы понятно стало, о чём именно писать. Тьелко всегда сам писал. Только время не всегда было. – Алгебру, – повторил отец каким-то вот замедлившимся голосом. Это плохой голос. Когда отец так говорил в последний раз, Тьелко было четыре, а отца уволили. – И сильно она тебе дорога? – Кто, алгебра-то? – Да нет! Ириссэ. – Ну мы дружим. – Без «ну». – С первого класса, пап. Ты что, забыл? Отец на него так посмотрел, будто вообще не помнил, в каком Тьелко классе и что тот делает у него на пороге. – Почему ты в рубашке? – Ну штаны же снял. И это тоже была правда: Тьелко был в домашних уже, а что рубашку не успел сменить на майку – так это потому, что спешил поговорить. Потому что Ириссэ, да, сказала, что её теперь в жизни к нему с ночёвкой не отпустят, а Тьелко сказал, что поговорит с отцом и чтоб она со своим тоже говорила. – Ириссэ, – сказал отец, зачем-то выделив имя так, как будто сочинение Тьелко вслух зачитывал, и не с похвалой, – Ириссэ может прийти. Только пусть отец её моего порога не переступает. – Можно подумать, он раньше на чай оставался, – буркнул Тьелко, когда отец сам перед ним аккуратно закрыл дверь. *** Ириссэ прыгала через скакалку. Раз-два, раз-два. На правой ноге раз, на левой два, на правой два, на левой один. Сама изобретала ритм, сама и следовала. Раз-два-три, раз-два-три. И что, она за этим пришла? Прыгать и молчать? За этим собиралась пережить семейный ужин? Раз-два, раз-два. Статуэтки на полках в гостиной – под ними – наверняка тряслись. Был бы дома Кано, он бы уже возмутился сотню раз. Раз-два-три-раз-два. Да откуда она вообще её взяла, скакалку эту? – Босиком стопы портятся, – буркнул Тьелко, как будто это-то и было самое важное. Ему-то хотелось показать свои жеоды, особенно вот ту, что фиолетовая, и череп выдры, и ещё от Нельо оставался этот меч гигантский, под старину. Не вкладыши же от жвачек Тьелко собирался ей показывать! В дверь постучали. – Пол трясётся, – буркнул Морьо из-за двери, – папа не одобряет, и я тоже. Почерк хуже делается. Ириссэ так ничего и не рассказала. *** Он уже выдохнул, когда отец спросил последнее. – Кто же станет твоим соседом, Нельо? Или, может быть, соседкой? Вот это-то он обсуждать и не желал. С отцом всегда так. Кажется, что вы оба наконец-то поняли, какие скалы надо огибать, что согласились закрывать глаза одновременно и открывать только на островках согласия, а потом… Островки – это: «приезжай на выходные», «твой оппонент никуда не годится», «рекомендованная литература устарела», «младшие по тебе скучают» и прочее, прочее. Отец одобрил, хоть и не сразу, его учёбу, и теперь все неудачи, если вдруг они случались, объяснял тем, что Нельо все завидуют. Отец даже с его отъездом вроде как смирился. Но, видно, одно дело – общежитие, а другое… – Один ты не потянешь, – повторил отец, – так кто? И опять же, вот это чувство Нельо ещё из детства помнил, ещё когда отец и близко не научился делать поправку на то, ребёнок собеседник или нет. Пространство для вранья стремительно сокращалось. Вот уже тонкая полосочка. Вот и её нет. Кано и Тьелко умудрялись за время пауз как-то сориентироваться и выдавали что-то, что отца если не удовлетворяло, то хотя бы сердило до такой степени, что он разговор заканчивал. Или смешило. Или и то, и другое вместе. Майтимо только правдой озадачивать умел, и то не всегда. – Ты его знаешь, – сказал коротко. Телефон нагревался – будто от смущения, но на самом-то деле они с отцом просто долго говорили, а у Нельо была не отцовская модель сейчас. Потому что на отцовскую кто-то наступил недавно. Нельзя являться в гости, пока не отремонтируешь. – Ты его знаешь, это Финдекано. – Да ну? За его юность их внезапная дружба в голове отца сделала почему-то полный круг. Судя по тону, сейчас это снова было «неужели так сложно дружить с кем-нибудь ещё». А когда-то отец, бывало, даже одобрял, даже здоровался с Финьо коротко, но благодушно. Что сейчас-то стряслось? – То есть из всех знакомых, обретённых на учёбе, из всех возможных вариантов ты снова выбираешь сына Нолофинвэ? Да мне плевать, чей он сын, хотелось сказать. Я его не поэтому люблю. По-человечески. Вот ты разве маму выбирал за то, чья она дочь? Бывает – с человеком совпадаешь, ещё бывает – он тебе ещё и нравится, тогда тебе везёт, искать не нужно больше. Но сейчас Нельо хотел просто снять квартиру с кем-то, кто не бесил бы, даже раз за разом кидая мокрый плащ поверх сухого – его, Нельо, сухого пальто. Финьо точно не бесил. Они проверили. – Да, – сказал Нельо в трубку, потому что пауза затянулась, – да, я выбираю сына Нолофинвэ, только, ты знаешь, для меня-то последний параметр не релевантен. Это тебе он важен. Я бы снимал с ним, будь он хоть… – попытался придумать что-то достаточно странное, что-то, что выбило бы отца из мрачной колеи, –…не знаю. Даже если бы он постоянно готовил вафли и сжигал их. И тратил при этом еду. Мою еду. Отец в юности сам пожил отдельно, на свои, и актуальность еды должен был представлять остро. – Что не так с Нолофинвэ? – спросил Нельо прежде, чем сам успел понять, что делает. – Кроме того, о чём мы и так знаем. – Не твоего ума дело, – откликнулся отец, – живи с кем хочешь, но на новоселье не зови. Да ты же сам придёшь, когда оправишься. *** В тот день они поехали смотреть собаку. Точнее, это отец сказал, что смотреть, и что ещё ничего не решено, но они взяли и поводок, и намордник зачем-то, хотя дураку понятно, что если собака тебя выберет, то намордник ей не нужен, и отец сам застелил клеёнкой заднее сиденье. Смотреть, ха! Тьелко готов был объездить все питомники и вернуться в ночи, лишь бы с собакой уже. Позади были все «она огромная», «кто за ней будет смотреть», «ты разве сможешь каждый день вставать в шесть утра?» Никто, никто в него не верил поначалу, но Тьелко иногда умел хотеть подолгу. Ещё Нельо в свою общагу не уехал, а он уже хотел! И на все праздники, на все первые места и кубки, которые в комнате Нельо сейчас и хранились, на все, на все вопросы о подарках или «чем порадовать твоё сердце» Тьелко отвечал «собакой». Ни разу не забыл. Даже Кано уже махнул рукой и сказал что-то вроде: «Я не удивлюсь, если в следующий мой визит меня всё-таки встретят лаем. И поделом вам всем!» Ничего, ничего, они все всё поймут. Тьелко даже на улицу на заправках не выскакивал, даже мороженого не просил или там осьминога нового с водой внутри, зелёного – хотя старый, вообще-то, лопнул две недели как, и можно было бы и позаботиться! Кто сейчас без осьминогов-то. Они поймут, что собака – это замечательно. Во-первых, если кто-то с кем-то ссорится, всегда можно начать яростно пылесосить шерсть. Или уж влажной тряпкой собирать, но это для особой ярости. Или ещё собака просто положит голову к тебе на колени и ты просто не сможешь двинуться, пока она не уйдёт. Между прочим, они все сами всегда жаловались, что Тьелко не умеет сидеть на месте! Ну вот, может, и научится. Может, и сочинение домучает под собачьим-то присмотром. «Это кинологи, Тьелко, это площадки, это новый этап в жизни». Да пожалуйста! Как будто он против кинологов. Только его собака сама всё поймёт, это родители ничего не понимают. Отец решился на собаку так внезапно, что Тьелко даже сначала подумал – ему это снится, или это какой-то хитрый поворот – «я всё решил, у тебя будет пёс, но только когда ты…» Но нет, была обычная суббота, солнечная, хоть и осенняя, и максимум, что Тьелко ждало – это семейная поездка за продуктами. И домашки. Ну, он так думал. Потому что про лес или музеи никто в этот раз ничего не говорил. Рутина одна. А отец сказал за завтраком: – Какие планы, Тьелкормо? Как будто бы у Тьелко могли быть какие-то планы, о которых отец не знал заранее. Ну разве что «о, я решил сделать литературу вперёд алгебры». Бывает иногда – субботняя безысходность. Весь день известен наперёд. Разве что завтракать подольше можно. – Какие-какие, – Тьелко поболтал в стакане апельсиновый сок, но мякоть не растворилась, конечно, – какие могут быть планы, когда нет собаки… Вообще-то отец должен был его одёрнуть. «Эта собака ещё даже не появилась, а её уже слишком много в нашей жизни». «А ты сегодня сделал что-то, чтобы заслужить?» Но отец сказал: – Ну, если планов нет, мы могли бы поехать кое-куда. – Это куда ещё? – Посмотреть, – отец вздохнул, будто решаясь окончательно, – нету ли где твоей собаки. Той самой, которая разве что ещё за стол не уселась, если судить по частоте упоминаний. Не может такого случиться утром на кухне. *** – У них столы липкие, – объявил Морьо, как всегда, тоном таким, будто провёл ладонью уже по всем деревянным столешницам и в полумраке местном углядел что-то ужасное. Но отец тоже не доверял придорожным кафе и местным пирожкам, поэтому они купили пончиков, и термосы с кофе и чаем ставили прямо на капот. И солнце бликовало. И они въехали в какой-то пруд с кувшинками, потому что отец или мама по-разному прочли карту и так друг на друга рассердились, что поехали вовсе в третью сторону, ну и вот там был пруд. И потом мама с папой и Тьелко же выталкивали машину, а Морьо жал на газ. Это был бы лучший день даже и без собаки, тем более что та самая всё не искалась никак. А потом, когда Тьелко жевал лишний уже пончик, а отец стирал тину с маминых штанов, так вот – в этот-то миг Тьелко пришло сообщение. А он так-то даже забыл, где телефон, и чуть в пруду его и не оставил. «проект делать не буду с тобой» Что, это почему ещё? «и играть и болтать и не подходи больше» Да может, это розыгрыш обычный? Может, её заставили так написать? Может, она телефон оставила где-то, а там кто-нибудь для смеха? Тьелко попробовал позвонить, но связь была плохая. Не хочу я собаку. Я хочу Ириссэ. *** Иногда можно было просто быть как есть. Купить в кулинарии слойку, ещё горячую, и есть на ходу, пока та мокнет под дождём. От слойки шёл пар. Когда-то в детстве казалось ещё: у отца руки такие горячие, что с них дождь испарился бы с шипением. Очень удивился, когда как-то увидел отца мокрого насквозь и раздосадованного. Да, дома что-то назревало. Именно поэтому Майтимо ел эту слойку, которая должна была быть с курицей, а оказалась вдруг с клубничным джемом, и шёл не спеша. Если не отгораживать мгновения тишины, никому ты потом помочь не сможешь, даже сам себе. Он и домой пошёл длинным путём, не по парку, а вокруг, вдоль всех этих адвокатских контор, и центров раннего развития, и маникюрных. Надо было и Финьо слойку захватить. Так вот, когда кроссовки окончательно промокли, и Нельо уже думал, не отжать ли их сразу целиком, телефон разразился очередным рэпом. Тьелко всё время сам на себя менял мелодии и обижался, если Нельо ставил на беззвучный. Он вообще не простил отъезда – не то что закрылся наглухо, но каждый раз, когда Нельо приезжал в гости, сперва старательно демонстрировал, что никакого Нельо ему и не нужно. Уходил в гости. Уходил на тренировки. Уходил даже в школу помогать с уборкой классов. Что стряслось-то? – Привет, – Тьелко говорил быстро и горячо, с него бы сталось делать это на бегу, или тайком, или куда-то спрятавшись, хоть бы и под кровать, если уж очень он хотел, чтобы никто не слышал. – Привет! А ты же сейчас с Финдекано живёшь, да? Ну вот, и этот туда же. Странно, раньше он вроде бы не разделял отцовских сложностей. Нельо опёрся прямо на ограду, свободной рукой развернул над головой свою же куртку: – Да. А ты тоже хочешь вложить в это сразу много противоречащих друг другу смыслов или просто так спросил? – Какие смыслы, Нельо! Я не просто. Я… ты же помнишь, что мне желание должен, да? Вести учёт этих желаний Майтимо так и не смог разучиться, и сейчас никому ничего такого должен не был. Или всё-таки забыл? Закрыл глаза, попробовал представить тетрадь в линейку и колонку: «Тьелкормо». Вроде не было ничего открытого, но кто бы точно сказал. – Ты же знаешь, что я и без желаний помогу? Скажи в чём дело только. – Это не про тебя желание! Это усложнённое. Там Ириссэ… в общем, давай твой Финдекано её попросит встретиться с ним, а приеду я? Просто она иначе… в общем, никак не поговорить. Эти двое учились в одной школе. – И чем же ты провинился? Тьелко уже подросток и Ириссэ тоже. Если он в знак симпатии решил зашвырнуть её рюкзак куда-нибудь на середину школьной столовой, никакого Финдекано ему не положено. – Да что сразу я сделал, если всё она сама! Из проекта ушла, и из команды, и вообще как будто… ну как отец когда обидится, нас тоже будто никого нет! И впрямь там что-то произошло. И впрямь как чувствовал. – Не ори так. Я поговорю с Финьо. Ты себе голос сорвёшь. – А ты когда приедешь? А у нас собака тут. В первый раз он спросил… погоди, что у них там? – Собака? – Отец сказал, что я столько о ней думаю, что пора бы уже и воплотиться ей, но это оказался совсем маленький, даже без родословной, я тебе покажу потом! Нет, точно что-то назревало. Собак отец ещё не заводил. Нужно посмотреть билеты. – Я напишу, – сказал Нельо, – сам только ни с кем не ссорься. – А ты вообще уехал!.. И спасибо. *** Финдекано, конечно, недоуменно позвонил Ириссэ сразу же. И услышал сначала: «Да отстань ты», потом: «Уйди!», потом: «Какая тебе разница, ты же даже уже не здесь живёшь!», а вот потом она всё-таки разревелась в трубку. Ириссэ-то. Которая однажды распорола себе бедро неучтённой старой металлической пружиной и ничего не говорила, пока Тьелко не заметил кровь. – Что? – спрашивал Финдекано, прижав телефон к плечу и пытаясь снять кастрюлю с макаронами с плиты. Нельо маячил у него за спиной и всё пытался перехватить. Ну, если у тебя на самом-то деле одна рука свободна, а у меня две, дай ты уже эту кастрюлю? Но нет, Финдекано собирался сражаться до последнего. – Что, что? Погоди, почему другая школа? Какая другая школа? Начало года же! Чем ты так нагрешила? Не ты? А кто? Нет, ну вот так и оставляй вас одних! Подставь дуршлаг, пожалуйста… А, это я не тебе. Нет, нет, послушай, всё будет в порядке. Честно. Никто тебя никуда не переведёт. Да когда я тебя обманывал? Нет, нет, когда уехал – это не считается, не обещал же я с вами жить до самой старости! Финдекано взял с него, Нельо, дурной пример, и тоже съехал от родителей как смог быстро, и его младшие тоже прощали с трудом. Ириссэ вот только-только начала смиряться. Но что там была за другая школа? Финдекано кивком показал на стол: ставь тарелки, мол. А масло в макароны кто класть будет? Вот не жил никогда один, а туда же… – Что там отец решил? При чём тут дядя? Что? Да ну, ерунда какая, Нельо бы мне обязательно… да не кричи ты! Что значит «они все заодно», ты же и сама с Тьелко не разлей вода… Ну конечно он ничего не говорит! Как думаешь, что вероятней: он коварно всё утаивает или он просто ничего не знает, как и мы с Нельо до сегодняшнего дня, кстати! Тут он попробовал сполоснуть дуршлаг одной рукой, не преуспел и кинул тот в раковину как есть. Грохот, брызги и сложные беседы. На «отбой» Финьо жал со сложным выражением лица. Нельо дождался, пока он сядет, и уточнил наконец-то: – Что там стряслось, что наш отец аж собаку завёл? – Не знаю, – сказал Финьо всё с тем же застывшим лицом. – Могу ли я вообще есть макароны с тобой за одним столом? – Что?.. – Скажи, что ничего не знаешь. – Ничегошеньки. Кроме того, что Ириссэ бегает от Тьелко, а он не понимает почему. И того ещё, что нам придётся нынче есть остывшие макароны, если кое-кто не возьмёт себя в руки и не расскажет, с чего вдруг такое недоверие. Финьо вздохнул, как будто ему три зачёта кряду поставили на один день, и день этот был завтра. – Тогда это значит, что мой отец сошёл с ума. Или твой. Или оба. Или дедушка. – Он-то откуда здесь? Финьо вздохнул ещё раз. Вот как эти семейные сложности умудряются настигать и в дне дороги от дома? Неспешной дороги, ладно, но всё-таки! – Нельо, а ты же помнишь нашу дачу? Дедушкину? Да конечно, он помнил. Эта дача – само детство. Там раньше ещё печь стояла каменная, потом провели газ. Это на даче Нельо впервые попробовал клубнику с молоком. И главное – отец и братья его сводные жили там все вместе как-то. Умудрялись не ссориться, поскольку детям нужно же где-то проводить лето. – Отец считает, что дедушка собрался подарить дачу только твоему отцу. И всё. В знак высшей любви. И что твой отец даже рассказать о том не удосужился. Поэтому он, то есть мой отец, решил, что из дружбы Ириссэ с Тьелко ничего хорошего выйти не может, и думает забрать её в другую школу. – Что, прости?.. Если бы дедушка собрался подарить дачу отцу, отец спросил бы, почему вдруг дедушка вообще о таком думает. Уж на что много у них в семье было нежелательных тем, но смертность дедушки из них была самой запретной. Отец и слушать не желал бы. Ничего бы не стал подписывать. – И дедушка так радовался, что мы там все вместе, – продолжил Нельо уже вслух. – Мы же с тобой на ней и подружились. И Морьо c Ангарато. И Ириссэ с Тьелко. Да мало ли что. – Нужно позвонить дедушке, – объявил Финьо и даже принялся листать «контакты». Нельо опять краем почувствовал вот это, странное – как будто семья – не просто семья, а войско, которое нужно выстроить определённым образом. У каждого своя роль. Правда, обычно он так организовывал всякие дни рождения-сюрпризы, а не пытался разрешить недоразумения. – Нет, погоди, – сказал, – постой, не надо дедушку. Нужно сначала позвонить нашим родителям. Пусть приедут на эту дачу, оба, и обнаружат там второго, и поговорят. – Ха! Мой отец развернётся и уедет сразу же. – А мой уже впал в сентиментальность и купил Тьелко собаку, а это значит, что с ним тоже что-то не в порядке, только что именно – никто дознаться никогда не сможет! Так что мы спрячем ключи от машин, или от калитки, или от гаража, и пусть они там сверяют картины мира до тех пор, пока Ириссэ не сможет учиться, где ей нравится, а Тьелко не получит подругу обратно. Она же с ним прощалась, понимаешь ты! Заранее. А этот понял только, что с ним поссорились в одно лицо. Даже мне позвонил! Да ты знаешь, когда он до того в последний раз звонил мне? – Интересно, – проговорил Финдекано медленно, – что об этом всём думает дядя Арафинвэ. *** – Семейные выходные! Феанаро отнял телефон от уха и только так, на безопасном расстоянии, уточнил: – Какие ещё выходные, Кано? Кстати, ночь на дворе. Если ты вдруг позабыл. – А! – не смутились в трубке. – Светлая ночь, папа! Мы тут с Нельо подумали, что надо бы приехать в гости, обоим сразу причём. Там же у вас ещё есть где поспать или всё уже заставлено? Нет, Нерданель, конечно, говорила, что если ничего им не велеть, они сами начнут приезжать. Они и приезжали. Но в трубку Кано о семейных выходных ещё не орал, тем более в ночи. Феанаро уставился на чертежи. Ответа не было. – Мы можем пойти в аквапарк, – продолжил Кано, и честное слово, если бы не голос, Феанаро бы решил, что сына подменили. Кано терпеть ненавидел брызги, визг и суету, когда не был в настроении, а в настроении он был не каждый день. И чтоб сам, добровольно предложил… – У меня есть проходка на концерт один, но я не думаю, что младшие оценят. Или можно отправиться на дачу! Вы же там листья не сгребали ещё? Тогда можно как в детстве, мы поможем! – В вашем детстве, – проговорил Феанаро тяжело, – помнится, только я решал, когда какой уборке быть. – Ну тогда сделай нам подарок! Купил же собаку Тьелко? Мы одержимы ностальгией этой осенью. И заметь, мы не просим никаких животных, которые сами по себе порождают хаос, мы лишь смиренно просим позволения внести в другой хаос некое подобие… Феанаро нажал на «удержание» и позвонил Нельо. *** Конечно, она вовсе не следила, где там Тьелко. Конечно, она не обрадовалась, когда увидела у ворот дачи дядину машину. И всяким «всё будет хорошо» от Финьо тоже не поверила: кто верит человеку, который уезжает из родного дома так, чтоб нельзя было добраться на велосипеде? И всё-таки, когда Тьелко вышел из машины со щенком в обнимку, она чуть было не подбежала посмотреть. Что это был за щенок! Светлая шерсть, и совсем маленький ещё, и сразу видно, что умней хозяина, даже если хозяин ни в чём и не виноват. Папа, конечно, заметил дядину машину тоже. И дядя его заметил. Старшие дяди так и столпились за его спиной, оба, даже Нельо – непонятно, как все в машину поместились. Ну, Нельо вообще вечно пригибался, и когда они все ещё играли вместе, он постоянно то им поддавался, то фору давал. – Полагаю, – сказала мама, – пока вы все решаете здесь вопросы высочайшей важности, мы можем сделать кофе. Кто поругается, того не угостим. Тётя Нерданель кивнула: – Да, правильно. Пока вы не помиритесь, дом наш. И удалились. Вот если и имело смысл рождаться девочкой, то только для того, чтобы потом стать как мама и как эта женщина. Хотя никто из них и не баскетболистка. – Привет, – сказал Тьелко, подходя и пиная листья, – смотри, кто у меня. Зовут Хуан. – Привет, Хуан, – сказала Ириссэ. – Хочешь погладить? Нечестно подкупать щенками! Дядя уронил: – Я думал, ты приедешь насладиться единоличным владением всё-таки после осенней уборки. Отец ответил ровно тем же тоном: – Наслаждаться из нас двоих пристало скорей тебе. Но я думал, ты всё-таки приедешь позже. – Я приеду? Это что, мне отец вдруг отдаёт всё это? – А что, мне, что ли? Дядя с отцом застыли друг напротив друга. Вот когда Тьелко с Ириссэ так ссорились, им говорили, что они ещё малы и что не нужно передразнивать, и всё такое. Финьо коснулся плеча: – Пойдём-ка мы пока что и впрямь сгребать листья, душа моя. Пускай Хуан ходит где хочет, Тьелко, тут хорошие заборы. – Сам разберусь. – И это, – возмутился их Нельо, подходя, – и это вместо благодарности! Мог бы хотя бы спасибо сказать. *** – Идентичная ложь, – проговорил отец, задумчиво взбалтывая в чашке кофейный осадок. – Да нет – симметричная. В сухом остатке у нас треволнения и пёс. – Пёс не остаток, – возмутился Тьелко, сгрёб Хуана с пола и поцеловал в нос. Они вообще его случайно взяли, у лесника, а не из питомника, когда уже отчаялись. Он сам их нашёл. – Пёс не остаток. Пёс лучшее, что случилось. Отец вздохнул: – Я не решился бы его завести, если бы не был уверен, что вы с Ириссэ скоро поругаетесь и ты станешь грустить. – Ну знаешь что! Надо Хуана тоже научить смотреть неодобрительно. Планы эти отцовские! – Да ладно, ладно, – отец покачал головой, – главное: всё в порядке. – А этот Мелькор, разумеется, недоступен, – покачал головой дядя Нолофинвэ, – мне стоило насторожиться ещё когда он сказал, что собирается разгласить некие сведения, огласке не подлежащие. Да я и отказался, но тут он сказал, что речь идёт о тебе. – То же самое, – отец скривил губы так, будто не кофе оставался у него в кружке, а какая-нибудь в порошок толчёная жаропонижающая дрянь, – то же самое. Ириссэ под столом толкнула Тьелко ногой. – Пойдём! Пока они все тут нудят, Хуан наверняка уже ещё лягушку мог бы поймать. И они пошли.