Часть 1

Рыжая билась в путах, пока ее вели к столбу. На вид ей было лет шестнадцать. Красива. Настоящей ведьминской красотой ,широкие скулы, тонкий, чуть с горбинкой нос, пухлые , сейчас в месиво разбитые, губы, высокий лоб. Огромные, цвета весенней зелени, глазища. И взгляд... Взгляд верной старой собаки, которую пинком под живот вышвырнули из теплой избы на лютый мороз. Взгляд, в который не помещался один вопрос: "За что?" Я проездом в этом городке. Пф, городок. Деревня натуральная, целый аж один каменный дом - у старосты, естественно. Я обычно мимо таких проезжаю, в лесу ночевать безопаснее, но кобыла моя подкову потеряла, пришлось задержаться на день. Подковала с утра Бестию и уже уезжала, когда это началось. Не вмешиваюсь я в такое, себе дороже. Но рыжая эта... Настолько чистая... Даже сейчас видно: не осуждает палачей, а удивляется, что затянулось так все. Все еще надеется, что ее оправдают, дурочка. Я уже навьючила Бестию, когда его увидела. Все инквизиторы твари,но этот... он хуже...хуже... Господи, да как ты допустил на земле этого?! И толпа, как голодное животное, урчит-ревёт-захлебывается: - В огонь ведьму, в огонь ведьму!!! А у меня перед глазами - сестричка моя: глаза выколоты, все пальчики отрезаны, ножки выломаны-перекручены... Перемкнуло меня. Клялась, в церкви пред ликом светлым зарок давала,не использую силу во вред. Грешна. Посмотрела на инквизитора, глазами его на толпу посмотрела, и устами его сказала: -Кто грешен, пусть в огне сгорит! Вспыхнули все. А до меня, дуры, только дошло - рыжая же там, в самой толпе! Соскочила с Бестии, ломанулась в огонь, не пустил. Как отшвырнуло меня. Пару раз еще бросалась, как об стену. Вечер уже, сижу, реву у пепелища. Обет нарушила, душу невинную, рыжую эту загубила ненавистью своей... Не поверила, когда ладонь на плечо легла. Но, когда пальцами плечо сжала, обернулась. Рыжая села рядом, ноги скрестила. -Знаешь, за что меня казнить хотели? Я людей лечила. Я ведь и вправду ведьма. Я долго молчала. Потом сказала: - Пойдем, что ли, сестренка,там за холмом река, переночуем, отмоемся. - А научишь меня, как ты сделала? -Нет сестренка, у каждого свой крест. Этот понесу я. А ты - лечи. Утро совсем не радовало. И солнышко вроде, и тепло, а тело ноет так, словно не на землице лесной-родной спала, а на голом камне холодном. Рыжая сидит у кострища, нахохлилась как совенок, только глазища изумрудом из-под челки посверкивают. - Что опять?! - Ты людей убила, - голос всхлипывающий, но твердый. - А еще ты молнию призвала, так только проклятые могут. Заорать хотелось. А потом подумала: ну чего я обижаюсь. Девчонка же совсем, что там она в своей деревне видела, откуда знать может... -Ага, -говорю, -а еще живое меня слушает, а так только святые ваши могут. Нахмурилась, задумалась. -Но людей ты сожгла! - упорствует. Мне бы вспылить, напомнить чьими устами огонь возгорел. Могла бы сама их сжечь,не заморачивалась бы. Устало сказала только: - Не было там людей, на площади. Твари кровожадные были. Те, в ком хоть что-то людское осталось, по домам сидели, чтоб не видеть как тебя жгут. Вскинулась: - Почему же.... - и села растерянно. - Вот так и взрослеют, девочка. Еще вопрос не задала, а уже сама на него ответила. Не могли они тебя защитить, самих сожгли бы с семьями. Вот и отсиживаются по подполам - до сих пор, наверное. Можешь вернуться. Встала с трудом, пошла к реке. Пусть подумает, пока умываюсь. Вернулась, сидит. Взгляд требовательный. -Теперь что? Хмурит бровушки. -Молния, -говорит.- Ты про молнию не рассказала. -Мне, может, тебе рассказать какого цвета под меня маменька писунки подкладывала, покуда я их пачкала? - вызверилась я. -Голубые, -говорит, -Она их в васильковом отваре вымачивала, чтоб тебе в любви везло! Ох, как же я ржала! До всхлипов, до стонов! Отхохоталась, даже телу легче стало. -Ну, -говорю,-даже это разглядела, а про молнию не знаешь? Мотает башкой рыжей. -За земляникой мы с сестренкой ходили. Гроза началась. Побежали, дурочки,через поле, быстрей мол. Нас и тряхануло. С тех пор можем... я могу. Пока рассказывала, сестренку, как живую увидела. Чуть не завыла. Села, по камню спиной сползла. Потемнело словно. Лес, солнце ,сквозь ветви лучами. А у меня в глазах Мышка моя, в крови вся. И, вдруг, словно светом осветило. Словно Мышка моя, молоком и земляникой пахнущая,в щечку поцеловала. Как из омута вынырнула. Рыжая сидит рядом, одна рука на голове моей, вторая на сердце моем. Глаза, как блюдца. Смотрит на меня, шепчет что-то. Взяла ее за руки. - Все! Порядок! Стала подниматься, ладонью о камень облокотилась, и аж заорала от боли. Ладошка вздулась от ожога. Дошло, наконец, до старой дуры! Расслабилась, ведьма, совсем нюх потеряла. Не ведьма я больше, ведьма - от слова ведать. А я старая, глухая, слепая... селянка! порасти оно все ромашками! Рыжая мгновенно уловила, вскинулась: - Что?! -Уходим, быстро! Рыжая кинулась Бесюху седлать, я остановила. По крупу кобылу хлопнула, понятливая развернулась, потрусила к тракту. Рыжую, чуть не за шкирку, бегом к реке. Вода все смоет. В воде уже- -Плыви, сколько сможешь! По течению! Думала,быстро выдохнется, недооценила. Побарахталась, за мной посмотрела, легла на спину, вода сама понесла. До ночи плыли. В сумерках уже выбрались на берег. Долго еще по берегу бегали, кровь гоняли. Июль жаркий, ночи теплые, но почти целый день в воде. Сели под обрывчиком. Рыжая прижалась ко мне. - От кого бежали,скажи? Ты же охотника отпугнула. Думаю, ну не могла Бесюха где-нибудь в другом месте подкову потерять?Усталость такая, хоть в песок зарывайся, с головой,чтоб не достали. - Это не охотник был. Кромешник. - А в чем разница? - Охотники просто люди. Они ищут не таких,как все. Им инквизиторы платят. А кромешники... Ну вот ты про мужчин, таких как мы, слышала? -Нет,конечно! В церкви говорили: "ведьмы - женщины зачатые от бесовского семени". Фыркаю- Ну да, бесы так слабы, как мужики, что от них только девки, якобы, рождаются, зато так сильны, что против них вся церковь борется, да никак не поборет, ага. Задумывается, бровки хмурит. -Значит, кромешники, другая ипостась ведьмы? -Да нет никаких ипостасей, - зеваю, - Есть один дар. Просто мужчины всегда правы. А все беды от женщин. А еще они не прощают, если женщина сильней, умней, да вообще рот открыла. Смотрю - засопела, нахмурилась, глазища аж искрят. -Не надо-, говорю, - не злись. Лучше пожалей их. Ты представь, вот нам нелегко. А если вдруг в мальчишке дар просыпается? Он же, из-за всеобщего мнения себя чувствует, как будто его в платье бабье обрядили, на позор всем. -Они поэтому злые такие? -Люди злые. Кромешники - несчастные. У них ничего в жизни нет, кроме убийства ведьм. Они так объясняют себе свой дар. Так им есть для чего жить. И это самое страшное. Глазища, даже в темноте, изумрудными искрами. -Неужели они все такие? Может с ним поговорить? -Все, кто пытались, с небес убедительно просят не повторять. Думаешь, отчего мы весь день, как караси в воде провели? Там на берегу - лабиринт каменный. Заговоренный, для таких как мы. Если б ты меня не лечила от злых воспоминаний, да я, светом твоим леченная, на камень не облокотилась, сгинули бы с голоду, на одной поляне заплутав. Смотрит на воду, молчит. Засыпаю. - Вот ты говоришь, светом моим. Значит, я не зло? -Да твою ж! - подскакиваю со сна. - Зло ты! Самое зляцкое зло! Ведьма ты противная! Дай поспать,чудовище! А то всю мошку на тебя напущу! Хрюкает со смеху, и засыпает, раньше чем голова мне на плечо опускается. Укладываю на коленки, глажу волосы рыжие. Вода течет. Глаза закрываются. Завтра новый день. - Куда мы теперь? Мы. Убиться об кромешников камень. Я сама-то не особо знала, куда еду. Держала, к побережью. Говорили, на островах таких как мы почитают. Они морем живут. Им удача в море нужна. И вера другая. Рыжая сидит у костра, плотвичку на веточке поворачивает. Взгляд угрюмый кидает исподлобья. Копна волос почти скрывает косицу обережную от правого виска. Заплетена как положено ,на конце две бусины поминальные - синяя и красная - родители, стало быть. - Ты не думай, я полезной буду, я всему учена. Голву опять меж колней опустила. - Ты меня спасла. Если с собой не возьмешь, мне теперь в омут только. Стыдно стало. Еще раз матом Бесюху вспомнила. - Ты меня не знаешь, ты меня еще несколько часов назад злом считала. Сверкнула глазищами. - Ты добрая. Ты другая. Говоришь, как городские. В тебе страха нет. Ты сильная. По настоящему сильная, таким нет смысла слабым больно делать. Ох, как ты ошибаешься девочка, в тебе силы больше. - Тебя как зовут? Вскинулась, глаза перепуганные. -Боишься? Имя свое назвать боишься? Той которой только что жизнь доверила? И да, вижу, боится. Ведающая, чистая, а боится! Рванула кусок рубашки нижней, достала кинжал из ножен. Проколола палец, выжала крови на тряпицу. Протянула рыжей: - На! Что сильней,кровь или имя? Смотрит не понимающе, испуганно. - Зачем ты ... Растерянно глядит на тряпицу, и вдруг улыбается. Берет руку мою, дует на палец. Через минуту и следа не остается от прокола. - Тетушка "ПодиВон" называла. А матушка Дарой. Тряпицу с моей кровью с земли поднимает,бросает в костер,плюет через плечо, заговор шепчет. - Ну чего ты ржешь, -хмурится, - я на всякий случай ! - Далеко от реки до тракта? - Я дальше деревни соседней не была. Вроде до города вдоль реки. Дальше не знаю. А зачем нам тракт? Может, вдоль реки пойдем? Ну, может и лучше, но там, на тракте, кобыла моя. - К тракту идем. Лес полуденный, тихий, ленивый. - Расскажи про сестру. Я не просто споткнулась, я рухнула в трясину. Как снова все пережила. Как Мышка светом своим бабу Нире из за края вернула, своими годами поделившись. Как я ей руку лечила, когда она соседскому щенку, лапой под телегу попавшему, свою руку отдала. Как старостина жена разродилась мертвеньким и живым, и как постарела моя Мышка. И как ее инквизиторы забрали. И что они домой привезли, удостоверившись, что она невинна. И как она кричала. И как вокруг нее тьма клубилась. И как я держала на руках ее окровавленное, обожженое,переломанное тельце,а она,черными провалами выжженных глаз, смотрела на меня ! Я не сбежала ! Она вышвырнула меня в болото за деревней. Когда я утром пришла, пришла на пепелище. Я не одна там выла. Меня даже не заметили. Это было слишком... слишком много боли. Диким воем прихожу в себя, стою на дерево опершись. Рыжую душу - трясется, хрипит: - Прости, прости, пожалуйста, прости! Я не нарочно! Убираю руки с ее горла: - Дальше сама пойдешь. Иду по лесу, тишина. Села на корягу. Из мха высунулась бусинка носа. За ней вытянулась вся полевка. Повела усиками, пробежала по штанине, вцепилась коготками, подпрыгнула, зацепилась за воротник. Ткнулась мокрым щекотным носом мне в ухо, и начала пищать. Громко, настойчиво. - Ладно, я поняла. Заберу я ее. Только ты не уходи! Ткнулась носом в щеку, спрыгнула,изчезла в траве. И не угадаешь, была-не была. Ладно, сестренка, как скажешь. -Дарааа!