Часть 1

В ранний предрассветный час, когда на западе погасли звезды Турей-Соль, звавшегося в Ольтарессе Лисом, Кайетан завязал узлом горловину походного мешка. Закинул его за спину и спрыгнул с досок окружавшей дом террасы на мелкий гравий дорожки. Только два шуршащих шага успел сделать, когда окликнула его искусная Ньянне: — Рано тебе уходить. Кайетан тряхнул головой, свел на мгновение брови, изучая камешки под ногами, окрашенные сумерками в темный, как ночное небо, синий. Но, когда обернулся к наставнице, на губах его цвела веселая улыбка, а взгляд был беззаботен. — Но к кораблям надлежит явится не позднее, чем солнце полностью покажет свой лик над горизонтом, — произнес нараспев. — Ежели не сейчас, так я опаздаю. Ньянне села на краю террасы, скрестив ноги, серьезно и печально посмотрела на Кайетана. — Зачем тебе плыть? — спросила мягко. — По велению телгела все способные к тому мужчины присоединяются к походу, — все еще улыбаясь, напомнил Кайетан. — За моей спиной двадцать долгих дождей, и, как и отец, я умею ходить под парусами. — Ты ар-тен-ха, — напомнила Ньянне. — Твой путь — следовать не за телгелом. Кайетан пожал плечами, отвел взгляд. Будто это могло помешать наставнице прочесть его. Но она, кажется, не стала — ни единого магического касания Кайетан не почувстовал, а уж на это его дара хватало. Хотя Ньянне, кажется, в магии и не нуждалась. — Не то сейчас занимает твое сердце, — покачала головой. — Лишь пустые страсти. Уйдешь сейчас — надолго потеряешься. Кайетан упрямо смотрел в сторону, вниз с холма, на линию горизонта, где небо смыкалось с водой, да перебирал пальцами горловину мешка. Утренний ветер змеиной поступью прошел меж низких деревьев, окружавших дом искусной, сорвал несколько алых листьев, толкнул в спину. Он дул к морю, тянул за собой, подгонял. Переступив на месте, Кайетан глубоко вздохнул, резко поклонился Ньянне, так глубоко, что длинные темные волосы мазнули по гравию. А потом развернулся и пошел прочь. Его не окликнули. Только тяжело и печально вздохнули. — Надо же, явился, полукровок, — Басаан усмехнулся, потянул соленый воздух широким приплюснутым носом. — Я думал, ты на рассвете покажешься, помахать кораблям. Кайетан стиснул зубы, стремительно прошел мимо по поскрипывающим доскам причала. Остановился только за десять шагов от тихо беседующих капитанов, замер, низко склонив голову. Его заметили — Энэбиль бросил на двоюродного племянника быстрый взгляд, сложил ладони у груди, слегка поклонился собеседникам и отступил из общего круга. — Рад видеть тебя, — он тепло улыбнулся, подойдя к Кайетану, оценивающе окинул его взглядом. — Кровь в тебе сильна. Твой отец тоже никогда не сторонился битв. Кайетан улыбнулся польщено, глядя на темную воду, лижущую бок ближайшего корабля. — Я не подведу свой род, — сказал твердо, почтительно кланяясь. Фыркнул Басаан, но тут же затих, так и не подойдя. Выпрямляясь, Кайетан успел заметить суровый взгляд Энэбиля, устремленный ему за спину. Потом капитан отвернулся, посмотрел на восток, прищурившись. — Пора выходить, — сказал негромко. — Рассветные ветра капризны, нам нужно успеть поймать нужный. — Мой капитан, — Кайетан улыбнулся уголками губ, позволил себе прямо посмотреть ему в лицо, — пока я с вами, с вами будет и ветер. — Достойные слова, — Энэбиль не обернулся, но на обветренном суровом лице появилась удовлетворенная улыбка. — Меньшего я и не ждал. Корабли столкнулись у южного мыса Асеная. Таран «Старого орла» врезался в борт врага, вскрыл обшивку, как нож тушу, но сбоку его тут же прижал другой корабль. Взлетели на палубу абордажники. Кай только копье успел вскинуть, как на него уже наскочили, толкнули к борту. Поднырнул под чужое оружие, толкнул локтем в спину, отправляя за борт, вздрогнув, услышав крик — борты кораблей проскрипели друг об друга, раздавив попавшего меж них воина. Застыл неловко, и почти пропустил нацелившийся в брюхо меч. Отскочил, охнув от боли, опустил глаза, увидел, как рубашка кровью напитывается. Где-то за спиной закричал горным медведем Басаан, спрыгнул с мостков на выставленные вверх копья. Кай вскинул руку, плеснула вода, щитом застывая вокруг брата, раскололась об железо и острыми осколками разлетелась вокруг. И снова едва не поплатился за заминку, в последний миг древком отбил удар, толкнул раскрытой ладонью вперед, отталкивая ветром врага, да тот только качнулся на шаг назад да оскалился. Кай отскочил, изогнулся, уходя от жала копья, ткнул сам, неловко, наугад почти. Попал. Магии тут места не было, как не было места ни мыслям, ни гармонии. Но к концу боя вымотался так, словно день без передыха с ветрами танцевал. Кай сполз спиной по мачте, бессильно выронив копье. Прижал ладонь к монотонно ноющей ране — красной полосе под ребрами, оставленной тем, первым противником. Подумал вяло, что забинтовать ее надо, да только в бок пнули, заставляя поднять глаза. — Бездарь, — выплюнул Баасан, вздергивая Кая на ноги, больно потянув руку. — Ровно стой, телгел на борту. Не смей позорить семью… Осекся, смерил Кая взглядом, выплюнул зло: — Еще больше позорить. Кай опустил голову, наткнулся взглядом на меч, который все еще сжимала мертвая рука. В ушах стоял шепот окрасившихся алым волн. «Сила дана нам духами этого мира, чтобы мы на благо его трудились», — говорила Ньянна. Эта боль, эти крики смерти, эта кровь — разве на благо?.. Война — это смерть, Кай знал, но не думал, что она будет так ощущаться — неправильной нотой в звучании мира. Но имеет ли это значение? Разве не важнее долг его крови? Ньянна бы сказала, что мир больше рода. По палубе, переступая чужих и своих, шли дядя и невысокий, тонкий, как ствол клена, мужчина в синей накидке, под цвет флагов на кораблях. Он улыбнулся, глядя на Басаана, сказал: — Я видел твою храбрость в бою. Только сильный сердцем не убоится железа, что смотрит ему в грудь. Басаан прижал ладони к сердцу, склонившись, а Кай едва отступил за его спину, сжав губы. Телгел вытащил из-за пояса короткий меч, не для боя взятый с собой, и проятнул отличившемуся бойцу. Потом посмотрел на Кайетана, опустил взгляд на рану. — Тебе спустится бы к лекарю, — сказал, щурясь. — Пусть в этой схватке твоим чудесам не случилось места, кровь ар-тен-ха ценна, как золото. Дядя только вздохнул, головой покачал. — В твоем возрасте следует твердо знать, с какой стороны у копья жало, — сказал с сожалением, — Дар не защитит тебя так, как это сделает железо. Кай смотрел себе под ноги и чувствовал, как горят щеки. — Полно, — негромко и отрывисто, как галька на палубу упала, сказал телгел. — У аш-тен-ха другие сражения и свершения. Будет воля мира, еще увидим их. Он отвернулся и посмотрел на остров и скользящие вокруг него корабли с наполнеными ветром парусами. — Мы заблокировали бухту, — сказал, — скоро они склонятся. Кай едва-едва заметно качнул головой, исподлобья глядя на Асенай. Такую гавань, закрытую отрогами скал и высокими фортами, не возьмешь с наскока, только кровью море залить. Но у мальчишки-полукровки нет права вставлять слово в разговор мужей. Он только покосился, на Басаана. Брат сиял, держа на вытянутых руках дарованный меч, и неотрывно глядя на телгела. По слову его он не только на копья, и на балисты фортов бы кинулся. Ведь честь дороже жизни. Солнце жгло глаза, кожа чесалась от соли, губы потрескались. Кайетан слегка закусил язык, надеясь, что наберется достаточно слюны, чтобы смочить пересохший рот. Улыбался, не отводя глаза от неба, и в ушах его звучало эхо умерших над морем ветров. Он сидел на корме, скрестив ноги и уложив локти на колени. Кажется, о чем-то шумела команда — Кайетан не слушал. В этот миг он был волной, что мягко качала корабль, с ней он уходил дальше, к скалам острова, чьи берега созерцала команда уже добрую дюжину дней, обтекал затаившиеся в бухтах чужие корабли, мягко касался стен форта и откатывался назад. В лицо плеснуло водой, глаза защипало от соли. Кайетан вздрогнул, зажмурился, покачнулся. Собственное тело в первый миг показалось ему твердым, как камень, слишком маленьким и необычайно тяжелым. Он провел ладонью по лицу, растирая струи воды по коже, встряхнулся, как промокшая птица, поднял глаза. — Очнулся, полукровок? — неприязненно буркнул Басаан, покачивая в руках полупустое ведро. — Или еще полить? За его спиной топталось несколько юношей, смотревших без одобрения, но с любопытством. Только и оставалось, что вздохнуть, да облокотится на разведенные колени, мирно глядя снизу вверх. — Чего довольный такой? — Басаан от этого только распалился сильнее. — Не ты ли брехал, что с тобой нас ветер не оставит? — А нужен ли нам ветер, если мы просто стоим у бухты? — мягко спросил Кай, готовый увернутся от ведра, которым брат примерялся огреть его поперек хребтины. Посмотрел на море и громче сказал: — Шторм идет. Волны были не заметны взгляду, но течения на поверхности смущены. Воздух молчал, напоенный солнечным светом, душный, как пух тополей из далекого дома. — Да ты дурной, — фыркнул брат. Кайетан покосился на него, увидел, как Басаан приложил ладонь козырьком ко лбу и принялся демонстративно осматриваться. — Что-то незаметно. Может, голову тебе напекло? Кайетан вздохнул, закрыл глаза. — Не выставляй себя скудоумным, — прозвучало над головой. — Ар-тен-ха видят больше людей. — Но, отец, он даже посвящения не прошел… Ладонь легла на плечо Кайетана. — Ты можешь позвать ветер? — спросил дядя. Кайетан поднял глаза, посмотрел в сморщенное его лицо. Поспешно кивнул. Поднялся с палубы, пошатываясь — ноги затекли нещадно. Потянулся, глядя на остров перед собой. Выдохнул медленно-медленно, весь воздух до последнего выпуская из груди, и ветерок, пробежавшись по палубе, дернув матросов за рубашки, унесся дальше, за остров, к горизонту. Кай замер, не дыша — и вместе с тем чувствуя, как дыхание его наполняется морской солью, истощается, почти умирая в полете… Но все же достигает других ветров — тех, что идут впереди шторма, глашатаи его. Кай влился в них еще одним порывом — и упал на колени посередь палубы. Наполнил себя воздухом одним глотком, протянул руки к шторму, далекому, безжалостному. Затянул первую тревожную ноту. Начал сплетать песню, тоскующую, зовущую. И долгую, как жизнь. Не слышал ничего, кроме шепота поднимающихся волн, нарастающего рокота ветров, все еще далеких, поющих в ответ, гневно и неудержимо. Горло пересыхало, но прерываться было нельзя. Голова кружилась, но это было неважно — это далеко, это вне разума, расточившегося в мире, ставшего им. Когда парусов коснулся нежный, как пальцы любовника, ветер, солнце опустилось к самому пику Асеная. Еще час — и его поглотит заволокшая горизонт туча. И сам остров — тоже. Кай уперся ладонями в палубу. Пересохший язык еле шевелился. — Отведите корабли в море, — сказал, не обращая внимания на то, есть ли кто-нибудь рядом. — Да он спятил! — чей-то голос звенел, как надоедливая мошка над ухом, — уходить от берега в шторм? — Иначе наз разметает о скалы… Чья-то твердая ладонь легла на плечо Кайетана, шепот коснулся уха: — Возьмешь мне эту бухту?.. Но это не имело значения, как не имели значения иные голоса и их спор. Они ничего не стоили перед силой стихии, звучащей в голове Кайетана, наполняющей грудь. …нет разницы межде разрушением и созиданием. Все — единый цикл, неразрывный круг. Он понимал теперь. — Шторм нас не догонит, — ответил телгелу невпопад, не отводя глаз от горизонта. — Отойдите от берега насколько успеете. Поднялся, развел руки — и продолжил песнь. Песнь, зовущую смерть. Шторм пришел с грохотом взрезающих воздух молний, черным небом, рушащимися на прибрежные скалы валами. Шторм пришел — но не дотянулся до кораблей с синими стягами. Он обнял Асенай, рухнул на него всей тушей. Кайетан пел ему — и видел, как волны поднимались выше фортов, захлестывая сушу; как размытые ливнем склоны срывались вниз; как ветер выворачивал с корнем деревья и срывал легкие крыши; как выбрасывало на берег спрятавшиеся в бухте вражьи корабли, как кипящая вода смывала порт. Слышал, как кричал ветер сотней гибнущих голосов. Протянул к шторму руки, всю силу его свивая в клубок, не давая уйти от острова, развернуться, расточиться, утихнуть. Кай пел, пока мир не сжался до него одного, до одной короткой мысли. «Я умру с этим штормом». И не стало ничего. Шерстяная нить скользила между пальцами Ньянны, солнце, пробиваясь между кленовых листьев, бросало неровные пятна на ее распущенные волосы. Кай смотрел на нее, и в голове было пусто-пусто, словно штиль над морем. — Рано ты проснулся, — сказала Ньянна. Покачала головой, себе же ответила: — Или уже таким и останешься, бездумным и слабым. Слишком многое отдал. И чему отдал… Выпустила нить, щелкнула пальцами по ножнам лежащего на постели изогнутого кинжала, словно с пояса телгала снятого. Накрыла сухой ладонью глаза Кая, закрыв ему веки. — Спи, спи, шторм. Может, и наполнят тебя духи снова. Почудилось или нет в ее голосе разочарование?.. Шел по пляжу, по самой литорали, с одного мокрого камня на другой переступал старательно. Замер, когда волны налетели белыми щенками на его ноги. Вдохнул глубоко и фыркнул от соли. Вдоль берега, как отражение Кая, шел на приливе небольшой кораблик. Кай знал, что он войдет в гавань намного раньше, чем удастся дошагать до пристаней, но не торопился. Шел по камням, раскинув руки, и ветер трепал рубаху, забирался под нее к самому сердцу, а море толкало в голые лодыжки. Отец встретил его у той линии, где пляж упирался в доки. Раскинул руки, прижал Кая к себе, крепко, словно боялся, что того ветром унесет. — Что делать мне с тобой, неугомонный? — прошептал, и слезы непрошенные были в этом голосе. — Затем ли я прятал тебя от беды, чтобы ты другую нашел? Кай молчал, вцепившись в его плечи. — Телгел тебя героем почитает, — отец вздохнул, — меня не смог удержать в дружине, да до тебя дотянулся… — Забери меня, — сказал Кай первые слова за долгие месяцы, что минули со шторма. — Нет мне места. Ньянна не станет более меня учить, как и остальные аш-тен-ха. А воевать я не хочу более. — Заберу. И без твоей воли бы забрал, — ответил отец твердо. Вздохнул да добавил горько: — До только как бы не вышло, что с одной войны на другую. Кай закрыл глаза. — Не будет в моей жизни больше штормов, отец. * * *Корабли бились бортами о пристани, скрипели натужно их мачты. Суда, стоящие на рейде, норовили сорваться с якорей. Моряки давно их оставили, ровно как и порт, только метались между пристанью и складами взъерошенные купцы, пытавшиеся заставить разнорабочих перетащить их грузы дальше от берега. За тех, кто соглашался остаться и рискнуть, едва ли не дрались. — Бессмысленная погоня за выгодой, — Сола наблюдала за суматохой с тем же лицом, с каким в детстве изучала случайно развороченный лопатой муравейник. — Для кого-то содержимое этих складов — единственный капитал. Кайетан стоял на самом краю мостков, закрыв глаза. Происходящее за спиной он слышал, но куда сильнее его интересовал голос шторма, идущего с востока. Девитер готовился умирать. — Ты мог бы его повернуть? — Без труда, — хмыкнул Кайетан. — Но куда? На Альдорн? Тверло? Чем мягче ветра и обойдутся с Девитером, тем сильнее ударят по соседям. — Тогда стоит уйти на гору, пока волны не накрыли город, — спокойно постановила Сола. Кайетан открыл глаза. Небо почти слилось с морем и, казалось, готово было рухнуть на порт, заполнить улицы города. Потом отступит. Кайетан прекрасно знал, что оно оставит за собой, хоть так и не видел берега Асэная, навсегда пропитавшиеся солью. Глубоко вдохнул холодный и горький воздух, плавно развел руки, поднимая ладони к небу, расправил грудь. Улыбнулся пришедшему из глубины, из далекого и непоправимого: нет разницы между разрушением и созиданием. Руку к груди и плавно вверх, одной лишь кистью описывая круг, противень завивающегося в кольцо ветра, и тут же толкнуть раскрытой ладонью. Шаг, поворот, набегающие волны, острые иглы брызг, наростающий рокот бури. …нет меня здесь, нет страсти, нет желаний. Только мысль и воля, что расточаются в ветре, гонящим безумные волны. Только покой в сердце — и рассказ о нем миру. Видишь, я танцую с тобой, я — и есть ты, на это мгновение, разлитое в вечности, и капли дождя замирают в воздухе. Когда-то они были морем, и теперь возвращаются в единый поток. Нет ничего неподвижного, ничего неизменного. Но созидание возможно и без разрушения. …нет меня здесь — и нет ничего в мире кроме меня. А во мне нет более места штормам. Последний шаг, опущенные руки, глубокий вздох. Покой, что приходит на смену танцу. Открыть глаза. Улыбнуться шквалу, ударившему в лицо, уже не пахнущему скорой смерть. — Ты ведь не повернул его, — вздохнула Сола за спиной. — Ты… Кайетан улыбнулся, протянул к морю ладонь — и на нее упала крупная капля. А потом на Девитер опустился дождь.