Глава 1. Девочка на конкурсе

      Вот она я — в костюме принцессы. Мама две ночи подряд шила платье. Нежно-малиновая поливискоза приятно обвивает тело. Я непривычно ярко накрашена, волосы завиты, на губах — блеск. Ноги после кед. Неловко стараюсь надеть каблук на голую стопу. Кто-то рядом придирчиво хмыкает.       — Деревня, — слышу шепоток и хихиканье глупых девчачьих голосов.       «Ты лучше и умнее всех их, — шепчу я себе, как научила меня тётя. — Ты справишься».       Под светом софитов жмурю глаза. Какой там Лучекаменск, я теперь наконец-то в столице!       — Аккуратно, не смахни блёстки, — говорит мне Алина и осыпает сверху донизу.       Теперь я точно принцесса и кружусь, чтобы ещё немного дольше сохранить эту магию.       — Какая же ты уже взрослая, — прослезилась тётка и на эмоциях целует меня в обе щёки. Она немного испанка, по построению души. Хотя, третий год уже переписывается с одним парнем, кто знает… Алинка она ж такая… Непредсказуемая.       — Мама?.. — то ли спрашиваю, то ли утверждаю я.       — Не отпустили с работы. Сама знаешь, главврач, да ещё и пляжный сезон начался, так её теперь только к осени выпустят.       Я делаю вид, что соглашаюсь с этими натянутыми убеждениями и мы предпочитаем в очередной раз не говорить о том, что тянется уже много лет и что в 18 я съеду. Алина приобнимает меня за плечи. Мы обе знаем, что она мне больше сестра, чем тётя и что лишь её страшная безответственность мешала нам убедить в своё время опеку, что жить мне лучше с ней, чем с матерью.       — Слова помнишь? — взволнованно взмахивает она ресницами.       — Помню, — киваю я.       И мы стоим пару минут молчим, просто взявшись за руки.       — Ковалёва, — выскакивает местный ведущий с планшетником из-за двери, ведущей в большой мир. — Где Ковалёва? Двадцать четвёртый номер.       — Здесь, — вырываюсь я из толпы лиц.       — Готова? — он придирчиво окидывает меня взглядом, столичный парфюм давит по миндалинам. — Ну тогда быстро на сцену, нам надо прослушать ещё сто сорок человек, а мне вечером ещё на телевидение надо успеть, не задерживай.       Кидаю прощальный взгляд на Алину, она держит кулачки, моё лучистое счастье. Дверь закрывается, плечо касается ткани кулис. Бархат становится спасением, пока я вспоминаю всю жизнь и обещаю изменить её сегодня. Меня бросает в холод и жар, но через две секунды ведущий успевает зачитать с листка «Ковалёва Виктория, 11 „А“, районная школа №3 города Лучекаменска. Театральное».       И вот я уже на глазах у комиссии. Подтянулось парочка лучших актёров, фильмы которых я знаю наизусть. Сбоку — заведующий кафедрой.       — Начинайте, — приглашает меня одна из состава жюри.       Позади остаётся золотая медаль, ночующая на работе мама, разбившая мне перед экзаменами сердце первая любовь. Я не думаю больше о долгих ночах за книгами, часах репетиций. Помню, как перед тем, как мы с тёткой забрались в автобус, чтобы уехать в Москву на конкурс, мой лучший друг, Антон, пришёл пожелать удачи, приподнял за подбородок, посмотрел как-то по-особенному в глаза и совершенно неожиданно сухо поцеловал в губы. Тётка не видела и из недр автобуса позвала, что пора ехать, мы так и не объяснились.       Оставляю позади.       Вспоминаю, как жарило плечи солнце летом до ожогов, и как мёрзла кожа зимой. Как с друзьями гуляли по заброшкам и жгли костры. Как Ритка сказала, что моё тело подчиняется звукам и его не надо муштровать, лишь направить. Как из неловкого слоника-подростка я становилась всё стройнее и заметнее, движения обретали плавность. Моим партнёром всегда был Антон, но вряд ли эти занятия дали ему что-либо, кроме пребывания рядом со мной, ибо танцевать он так и не научился. Надо написать ему после конкурса, спросить, как дела. Надо… Сердце замирает.       Отпускаю.       Вспоминаю, как новая учительница по литературе в тот день вошла в наш шабутной десятый класс, и я мигом поняла, что буду предана по гроб ей. Мы разучивали стихи и поэмы, миры из книг стали оживать. Училась и до того хорошо, мне не доставляло то особого труда, но вот поведением приличным я никогда не отличалась. Прогуливала, опаздывала, не приносила домашку. То приходила совсем не в форме. И это лишь самые мелкие мои проступки. Пару раз она отсиживала за меня в полиции, кормила икоркой знакомого, только бы он не заводил дело.       «Одарённая девочка — а ведёшь себя, как хулиганка», — ругала она меня. А потом заметила, как хорошо я вживаюсь в разные роли, так хорошо, что иногда забываю в них себя. И отправила меня после экзаменов в Москву — «Твой талант — на большие экраны».       И вот я на этой сцене. По ощущениям -10°С. Изо рта врывается пар. Комиссия ждёт, поэтому я подхожу к микрофону и начинаю читать стих — отрывок из Онегина.       «Я к вам пишу — чего же боле?       Что я могу еще сказать?»       Но уже на третьей строчке не сдерживаюсь. Моя училка сказала бы — дурной характер равен одарённости.       «Теперь, я знаю, в вашей воле       Меня презреньем наказать.       Но вы, к моей несчастной доле       Хоть каплю жалости храня,       Вы не оставите меня».       — Читаю я рэпом.       В ушах всплывает музыка и я больше не скрываюсь — теперь это моя сцена, моя публика, мой час, и вспоминая долгие часы репетиций, оставшуюся часть я исполняю чистым сопрано.       «Кончаю! Страшно перечесть…       Стыдом и страхом замираю…       Но мне порукой ваша честь,       И смело ей себя вверяю…»       И с этими словами я согласна.       Кто-то из комиссии туго вздыхает. Мне жиденько хлопают и отправляют обратно в холл ожидать результатов.       Проходит несколько часов, мы успеваем поесть в кафе на первом этаже, посмотреть на стенд с выпускниками и поспорить, сколько же мне выдвинули баллов.       Когда вывешивают результаты, сверстники и их родители воюют за место у заветного листка, чтобы узнать, посчастливилось ли им стать частью того мира, за которым следит вся страна.       Чтобы не помять платье, Алина велит мне ждать её у входа. Она пробивается сквозь толпу, желая узнать, какое же я заняла место. Наконец, отвоёвано несколько сантиметров у стенда. Взгляд тётки скользит по листку, всё ниже и ниже. Затем по второму. Её глаза отрываются и мы пересекаемся.       — Последняя… — по губам понимаю я.       …И что-то в сердце разрывается. Последняя.