Часть 8

      Сна не было. Голову все еще слегка вело от выпитого вина и пережитых эмоций. Микаса закрывала глаза и снова видела перед собой Леви, слышала его тяжелое дыхание и чувствовала на себе его сильные руки. Дальше жарких поцелуев у них не зашло: оба понимали, что рано.

***

      Дома у Ханджи сидела сонная: уснуть смогла только под утро. И теперь пыталась собрать в себе все свои силы, лишь бы не уснуть под женский голос, звучащий рядом. Ханджи увлеклась объяснением очередной темы и не обращала внимания на почти спящую Микасу.       — Может, на сегодня все? — с надеждой спросила Аккерман, потирая глаза — Не хочу у вас весь выходной забирать, наверняка дела есть. Да и я сегодня не самая прилежная ученица.       — Кто же тебе спать мешал всю ночь? — хитро улыбнулась Ханджи и засмеялась — Хорошо, давай по чайку тогда. Леви заберет тебя?       — Он собирался побыть с детьми сегодня, — начала Микаса и, смутившись под внимательным взглядом Ханджи, добавила, — не заберет.       — Отлично, значит, торопиться некуда. Пойдем.       На кухне Микаса убрала с табуретки пустую кастрюлю, поставила на пол, знала уже, что так можно, а после села на освободившуюся мебель. Ханджи поставила чайник на плиту и начала рыться в шкафу, роняя банки с крупами и пакетики со специями. Аккерман привыкла к вечному беспорядку в квартире своей наставницы и уже не удивлялась, когда находила огрызок яблока на подоконнике в гостиной, посуду на стульях и книги в холодильнике. «Если что-то где-то лежит, значит, так и нужно,» — думала девушка.       Она задремала, подперев подбородок кулаком, когда перед ней звякнула о блюдце чашка с горячим чаем.       Теперь, когда процесс приготовления напитков был завершен, в помещении снова стало тихо, и даже Ханджи хранила молчание, задумчиво размешивая ложкой сахар.       — Страшное это дело, — начала женщина, рассматривая ложку, от которой шел пар. — Сижу тут, чай пью, азы медицины рассказываю девочке. И главная беда сейчас, кто бы мог подумать, как бы заставить себя посуду вымыть. Полгода назад и подумать не могла, что такая мелочь единственной проблемой будет. Даже жутко от того, как быстро все меняется.       Ханджи опустила ложку и посмотрела за спину Микасы, прищурилась, словно высматривая что-то, словно там не коридор в два метра длиной, а огромное пространство в пару гектаров. И что-то происходит там, далеко-далеко, но что-то важное, нужное.       Микасе стало не по себе: обычно Зое себя так не вела. В последний раз — когда порезала руку и кровь увидела. Но сейчас-то она цела, ничего не происходило, совсем ни-че-го.       — Мы все там очень боялись. Постоянно страшно было, что вот он — последний твой паек, последний раз спать ложишься. Но вот я — еще столько обедов впереди, а спать могу по восемь часов совсем без перерывов. Хожу вот, даже бегаю, вижу, конечно, хуже, ну и ладно, могу же. Хотя ощущение такое, что свое я отжила уже, сделала все, что могла, и пользы уже никакой. Родителей еще до войны похоронила, семью не завела. И живу вот зачем-то, кислород перевожу. А вот мальчишки…       Микаса не сдержала всхлип. Тихий, вдруг ставший низким, голос Ханджи действовал как гипноз, вводил в транс и обездвиживал. Она могла только слушать, не в силах прервать или успокоить, отвлечь.       — Бедные мальчики, — продолжала Ханджи, — совсем рано им было умирать, еще и таким образом.       — Каким? — резко выкрикнула Микаса, выпав из оцепенения, пальцами с силой вцепившись в край стола. Она вся напряглась, вытянулась вперед. — Микаса? — Ханджи удивилась, вернув взгляд на собеседницу, так, словно не ожидала тут ее встретить. — Как? Разве ты не знаешь?       Возвращалась домой как в тумане, шла по памяти. Голова гудела от новой информации, а руки тряслись. Слез уже не было: все кончились еще там, на кухне, когда она рыдала лежа на полу и царапала ногтями старый паркет. Сбежала из квартиры Ханджи, когда та начала кому-то звонить. Застегнула ботинки на лестничной клетке, а пальто запахнула только спустя два квартала, когда холод прошиб до самых костей.       Значит, так оно было: Армин сгорел, а Эрену размозжили голову. Картинки мелькали в голове, каждый раз более четкие и подробные, с разорванной плотью и торчащими костями. Она почти могла представить себе их крики, но голоса были не те, чужие. Она уже не помнила их голосов: в памяти стирались такие важные вещи, заменяясь страшными образами мертвых друзей.       И было обидно. Леви знал, не мог не знать этого. Они там все знали. Это точно. Все, но не она. Ходила как идиотка и выспрашивала. Дыхание сбилось от быстрого неровного шага, почти бега. Остановилась и прислонилась к зданию, щекой коснулась ледяного кирпича, он охлаждал горящие щеки, отрезвлял. Микаса выдохнула, посмотрела на свои трясущиеся руки. Прижала их к холодной голой шее. Голой! Она оставила шарф. Застонала глухо, выругалась. Возвращаться точно не будет. Не может. Наверное, так она лишается Эрена. Теперь она знает, что с ним случилось, и этот красный шарф теперь не цвета макового поля, по которому они бегали, когда им было по двенадцать лет, не цвета совместно проведенных закатов в пятнадцать, не цвета розы, что он подарил, когда ей исполнилось восемнадцать. Теперь это цвет крови, цвет боли и потери.       Саша очень злилась, когда Микаса попросила ее взять дополнительные смены, но согласилась, когда услышала в трубке плачь подруги.       Наверное, стоило бы найти другую работу, ближе к дому, дальше от чайной. Теперь каждая мысль о Леви превращалась в мысль об обезглавленном Эрене. И это было страшно. Глупой идеей было сближаться и надеяться, что станет легче.       Он звонил и писал — она не проверяла, но была уверена: он приезжал, точно стоял под окнами, к счастью, номера квартиры не знал.       Она не знала, что сказать, как объяснить свое поведение. Просто ей было сложно и страшно. Этого, очевидно, недостаточно, чтобы ее могли понять. Даже он не смог бы. Два дня превратились в жуткую пытку: она спала пару часов, просыпалась, ее тошнило, думала, что делать и снова засыпала.       Когда пришлось вернуться на работу, в жизнь, состояние Микасы едва ли можно было назвать приемлемым. Глаза болели от того, как часто она их терла. Руки мелко тряслись, а в горле все время першило то ли от долгой истерики, то ли от зарождавшейся болезни. Она несколько раз выглянула в окно, проверяя, нет ли там его. Она не хотела встречи и совсем не была к ней готова. Во дворе дома было пусто. Кажется, весь город опустел. За всю дорогу до кофейни Микасе встретилось от силы человек пять. Это тревожило еще больше. Казалось, она упустила что-то очень важное, пока находилась в добровольном заточении в квартире. И все вокруг знали что-то, чего она не знала, и не узнает теперь, потому что никто не скажет.       Девушку передернуло, когда очередной порыв ветра задел шею, так что она подняла воротник пальто и прижала его к шее. Показалась вывеска кофейни, и Микаса выдохнула: его тут нет. Облегчение длилось недолго: подойдя ближе, она поняла, что кофейня открыта.       — Пришла! — выдохнула Саша и выбежала из-за стойки, собираясь обнять пришедшую, а Микаса не стала сопротивляться: положила голову на плечо сменщицы и закрыла глаза.       — Ужасно выглядишь. Хочешь поговорить? — с сочувствием спросила Браус, отстраняясь.       — Не очень, — поморщилась Аккерман, — ты почему здесь? Думала, что я не появлюсь?       Саша обижено нахмурилась и отошла, скрестив руки на груди.       — Вообще-то нет, просто хотела повидаться уже. Мне не плевать на тебя в конце концов. Это ты мне звонила и рыдала, а потом еще и работать за себя просила. Думаешь, я не волнуюсь и спокойно буду отсыпаться?       — Прости, — Микаса пристыжено сжалась, сняла пальто и прошла дальше, чтобы убрать верхнюю одежду. — Мы обязательно поговорим, обещаю, просто я пока не могу. Иди домой. Тебе нужно отдохнуть после такого марафона.       — Хорошо, значит, потом. Тут к тебе приходил дядька хмурый, все выпрашивал твой адрес. Не знаю, тот ли это, с кем ты на свидание бегала, но если так, то вкус у тебя, конечно, — мда. Я, если что, ничего ему не сказала, мало ли. Но он шарф еще принес, вроде твой. Вот, — девушка достала из тумбы с личными вещами красную ткань и протянула Микасе.       — Выкинь его, пожалуйста, желательно куда-нибудь подальше отсюда, — безэмоционально ответила Аккерман и отвернулась.       — Не твой?       — Уже нет.       Саша кивнула, убрала шарф в сторону и начала одеваться. Не стала отвлекать Микасу, которая занялась настройкой помола, только посмотрела с жалостью и коротко попрощалась.       Как только дверь закрылась, Микаса присела на корточки, не в силах удержать себя на ногах. Нет, она слишком рано вышла из дома. В теле нет сил, а все вокруг так давит. И шарф этот дурацкий. Она глупо надеялась, что больше не увидит его, что ей больше не придется смотреть на него. Внезапно нахлынуло желание дотронуться в последний раз до мягкой шерсти. Она зажмурилась, отгоняя от себя навязчивые мысли.       День прошел быстро и тихо. Никто не задерживался в кофейне больше, чем на десять минут. Микаса не знала: она так отпугивает посетителей или просто день такой, когда всем надо по делам бежать. Она на всякий случай проверила календарь, но ничего необычного там не было — обычный четверг.       Но она была удивлена, разочарована и сбита толку одним фактом. Он не пришел. Почему-то была уверена, что он каждый день приходит и караулит ее. Усмехнулась своей мелочности. Вот значит, как она хочет: он за ней бегает, забивает на свою жизнь, а она прячется и игнорирует?       — Как грубо, — она вздрогнула, когда поняла, что сказала это вслух. Оглянулась, чтобы убедиться, что вокруг никого, и быстрым шагом направилась домой.