Часть 1

Терять близких людей — это всегда ужасно. Но ещё ужаснее, когда кроме этого человека у тебя нет больше никого и ничего. Абсолютная всепоглощающая темнота, космос, в котором нет кислорода, в котором вздох — не вздох, а лишь остаточная боль, пекло, ражигающееся внутри. Когда ты, неполноценный, теряешь нечто самое безупречное в жизни своей, остаётся только темнота. Никого happy end и света в конце туннеля нет и никогда больше не появится. Хотя, у Осаму Дазая и никогда не было света в конце туннеля. Ода — светлячок, освящающий путь в никуда, с которым можно задержаться ещё совсем на немного, чтобы крошечный свет разжог в тебе кусочек надежды на притворное и никогда не наступившее счастье. Казалось, если поднести этого светлячка ближе, совсем близко, то крошечный свет его затмит всё. Никакой темноты больше не будет, ничего кроме света, бьющего в глаза. В этот день его светлячок погас, выпал из руки в кромешную тьму, и больше никогда Дазай не найдёт этого безупречного света. Но у Осаму осталась ещё одна единственная причина не уходить — воплотить последнее предсмертное желание друга. В тот день, когда Одасаку умер, Осаму долго ещё просидел там. Хотелось сбежать, но ледяные руки, которые тот сжимал в своих, заставляли сидеть. И сидеть. До ночи, до утра, до голодной смерти и полного лишения рассудка. Бросить его тут одного — не значит подвергнуть гниению и упокоению в полном одиночестве. Сюда приедут чистильщики Портовой мафии и как обычно захоронят Шестёрку где-нибудь на отшибе. Если бы Осаму захотел этого, то легко мог бы устроить лучшие похороны. Но он не хотел. Дазай взвалил на спину бездыханное тело, крепко сжимая под коленями и самостоятельно перекидывая руки Сакуноске к своей шее, а голову на свое плечо. Только сейчас мафиози заметил, что его друг не такой уж и тяжёлый. Преодолевая весь этот путь, Осаму брала настоящая дрожь, когда прядь волос Оды нечаянно падала к нему на лицо, когда ватные руки Сакуноске нечаянно задевали оголенный участок кожи, например — кисти рук. Ноги подкашивались из-за долгой ходьбы, ведь Сакуноске всё же был тяжелее. Подкашивались и от мыслей о том, что сейчас придётся рыть могилу, класть бездыханное тело, которое смахивало на тряпичную куклу, в выкопанную яму, а после ещё и закапывать. Когда парень донёс мёртвого до подходящего, по его мнению, места, уже давно лил дождь. Дазай совсем не замечал этого, жалко было лишь, что Одасаку намокнет. Дазай бережно положил Сакуноске у раскидистого дерева. Оставлять это тело в кромешном одиночестве не хотелось, хотелось сидеть подле него, прикасаться к ладоням, судорожно перебирать волосы и нежно поглаживать всё, что попадётся под руку. Почему при жизни Осаму не сделал этого? Боялся отвержения друга? Но чего там, мать его, бояться. Пришлось оставить Оду на час. Дазай быстро раздобыл лопату и вернулся, не торопясь начинать копать. Он снова присел подле мёртвого, бережно проводя ладонью от шеи и до низа живота. Тот мокрый от дождя, который всё ещё не прекращался. Юноша вновь оставил тело, но теперь отошёл метра на 3, берясь за лопату. Мешался пот с дождём, за счёт которого грязь пачкала всё вокруг. Это было похоже на седьмой круг ада, когда Дазай думал о том, что эта могила для его лучшего друга. Думать о другом, увы, не получалось. Когда прошло около полутора часов, могила была готова. Достаточно глубокая, чуть больше роста самого Одаску, широка насколько, чтобы руки свободно могли лежать и вдоль тела. Самое болезненное — положить тело и засыпать его землёй. Быстро это сделать не получилось бы в любом случае: только подтащив его к краю могилы, где уже можно бы было брать Одасаку на руки и бережно класть в землю, Дазай вновь припал к телу. На этот раз парень дал волю чувствам и слезам, так долго подпиравшим горло. Он прилег на Сакуноске почти полностью, крепко сжимая его плащ, судорожно вздрагивая спиной, будто подвергаясь судорогам; всхлипывая и не переставая одной рукой сминать и гладить чужие мокрые волосы. Дазай пытался что-то сказать о том, что Ода был дорог, но выходили только несвязанные стоны. Но Сакуноске понял бы его и так. Сыпля несвязные и размазанные поцелуи на чужие небритые шеки, челюсть, Осаму не переставая думал о том, почему не делал этого ранее. Обливая мертвое тело слезами, юноша потерял счёт времени полностью. Пришло время прощаться, когда он смог подняться на колени и наконец сказать: — прощай, Одасаку. То, что было дальше происходило словно в тумане. Если бы много лет спустя Дазай вновь вспоминал прощание с другом, то очень жалел бы, что тогда всё происходило так машинально и последними минутами он не насладился. Укладывая мокрое тело в углубление в земле , парень действовал будто с какой-то фарфоровой куклой, которую разбить — трагедия. Последний раз взглянув на лучшего друга, Осаму взял лопату и один раз успел присыпать землёй, как вдруг в голове его что-то переклинило. Словно действуя лишь только животными инстинктами, он отбросил лопату, спрыгивая в могилу и смахивая землю. Мафиози сорвал чужой грязный плащ, прижимая его к груди, будто любимого ребёнка. Первый и последний раз Дазай прижался к чужим губам. Ему уже никто не ответит на поцелуй. Вся остальная процедура прошла быстрее. Это был первый и последний раз, когда Осаму Дазай плакал на могиле покойного лучшего друга. На следующий же день, Дазай заказал небольшой памятник с выведенными инициалами: S. Oda. С этого дня он носил его плащ всегда, а старый — сжег.