потому что (не) любит

Ты должна умереть — слышится отдалённым эхом, расплывается грязными разводами по неуютно возвышающимся над головой стенам, стекая каплями чернеющими вдоль едва проглядываемых трещин. Холод скользких слов пробирается под кожу, стеклом растекаясь по венам — и Рене физически больно вглядываться в силуэт, обрамлённый дымкой неизбежной смерти. А стоит он совсем близко расслабленный, жалит взглядом надменным, упивается слабостью пленницы, приговорённой к пожизненному за попытку убийства. Хорошо — её взгляд в ответ смиренно опускается, пока она, иссушенная, голодная и мокрая от поднимающейся температуры тела, сдерживает в себе желание закричать от несправедливости и отчаяния. Хорошо — шепчут уста смиренно, пока он снова втаптывает её в грязь собственных, желанных до звёзд в глазах надежд на его принятие. Ичимару тянет к ней пальцы, смахивает влажную прядь со лба, и Рене искренне хочет уверовать в эту мимолётную нежность, однако знает, что последует следом. Оттого расслабляется, когда голова встречается с грубым бетоном; подчиняется, когда его ладонь оплетает горло, ногтями впиваясь в кожу. Не умоляет о пощаде, когда он рвëт душу-одежду на части, когда двигается в ней на сухую, вжимает лопатками в жгучий холод и шепчет-шипит на ухо, насколько она жалкая. А Рене жалкая — в любви своей к монстру. И умирает она под ним снова-всегда, рядом с ним — живёт, цветёт, распускается под снисходительным взглядом его, словно сирень, вплетениями приветливо-яркими врывающаяся в исполосованные изломом ногтей запястья. Уголки губ от мимолётных касаний невольно тянутся вверх, глаза по-детски светятся от обожания к этому мужчине, огонь по щекам льётся раскалённый, делая почти больно в попытках его спрятать. А потом он берёт её снова — и той чистой невинности в ней не остаётся вовсе. Умирает снова, а он — клянётся, что в последний раз — спасает. Касается нежнее, из заточения вызволяет, позволяет быть рядом, быть… ближе. Потому что верна ему — потому что разделяет сердцем столь чистое и светлое чувство, когда-то невольно подаренное ему. Любить его не за что, тем более ей, однако у Ичимару нет на это времени, а Рене самолично вешает ярлыки, присваивая себя ему. Приманка, служанка, доверенное лицо, женщина, которую трахает капитан третьего отряда. Она — всё, а Гин не может ни убить её, ни позволить убить её, потому что удобна. Потому что послушна. Потому что она — его. Невинность льётся вдоль щёк, чистота сверкает в зрачках, любовь к людям ощущается в каждом мимолётном касании её взгляда — откуда взялась в ней тогда столь грязно-порочная любовь к нему? Откуда взялась покорность его воле?        Ичимару уничтожает на пути преграды — она жмурится, плачет в стороне тихонько, но супротив ничего не говорит. Зубы стучат друг об друга от ужаса, но Рене сжимает свои плечи под болезненные хрипы вокруг и… молчит. Не умоляет спасти, не бежит от него со всех ног, не доносит на него другим капитанам в попытке сохранить чужие жизни — ждёт рядом, пока закончит. Потому что любит — за спасëнную когда-то жизнь, которую Ичимару рушит так же последовательно, кусочек за кусочком выстраивая из неё удобную марионетку. А она не противится — принимает и позволяет. Потому что любит — неестественно большого, с неестественно широкой усмешкой и постоянным прищуром, худыми-холодными пальцами и снисходительно-насмешливыми нотками в голосе — любит всего, но эта любовь для неё как яд, стремительно распространяющийся по венам и не имеющий антидота. Опасливые взгляды в его сторону, в её — жалостливые; Рене понимает, что по улицам рядом с ним ходит жертвой, однако едва касается его ладоней, и тепло их пожирает пламенем сомнения и противоречия. Гин не тактилен, особенно на людях, — оплетает её запястье пальцами, подносит к искривлённым в извращённой привязанности губам и целует почти нежно, но она знает — за нежностью следует боль. Вот только он снова сбивает с толку, когда вечером не берёт её привычно грубо, а укладывает рядом, оплетает руками-ногами, вжимает в себя и засыпает, фактически доверяя ей жизнь. Рене доверие оправдывает: не спит, слушает размеренные удары его сердца и каждый шаг за стенами, готовая вступить в бой, если понадобится, чтобы защитить его спокойный сон. Спал он редко — нередко и не спал вовсе. В стенах дома оскал Ичимару сходил на нет, прищур потуплялся, и видела Рене перед собой человека, не бездушного монстра. Принимала даже такого. Отчего-то сломанного, отчего-то отчаянного — и никогда не задавала вопросов.        ── .✦        Время точит зубы под стать толстокожим врагам, в которых Рене совсем недавно видела близких друзей; время опустошает взгляд, некогда светившийся от нежности и любви к миру. Теперь он — её мир. Она перестала быть невинной уже давно: когда впервые ослушалась родителей, когда отвергла немногочисленных знакомых, когда ушла в третий отряд добровольно, когда смотрела на хладнокровные убийства с леденящим спокойствием, когда отдавала всю себя в руки предателю. Рене повзрослела. Научилась. Приняла. Перестала быть той маленькой девочкой, живущей в розовом мире и верящей в светлую любовь до гроба. Перестала мечтать или надеяться — раскроила себя, выпотрошила и собрала заново. Её преданность стала смертельно опасной для недругов Ичимару, манипуляции — искуснее, изящнее. Рене перестала неловко улыбаться — лишь скалится, выслушивая очередное ненужное мнение об скрытой опасности Гина. Бывший капитан всё твердил одуматься, бывшие друзья пытались открыть глаза, родители разочарованно вздыхали, но единственные молчали — приняли выбор дочери. Ради Ичимару она противостояла даже Айзену. Когда внутренности переворачивались от давления и звериного страха, а нутро мольбой взывало к инстинкту самосохранения — и в голове ярко-красным полыхала единственная мысль: бежать, — она продолжала смотреть в глаза, склоняясь к его ногам. Проверка на прочность оставила после себя ощущение использованности и треснутых рёбер, но Рене не смела жаловаться. Если ради этого ей придётся терпеть не только моральные пытки, но и физические — она вытерпит. Докажет преданность терпением, смирением, желанием быть рядом. Докажет, что может быть полезной даже Айзену — пока он дозволяет ей быть рядом с её капитаном. Перед уходом Гин снисходительно предлагает одуматься. Предатель однажды — предатель навсегда.       — Ты не сможешь вернуться к родным, — вкрадчиво информирует он очевидное. — Всё ещё хочешь пойти со мной?       — Хочу, — бездумно, отчаянно, в страхе, что каждая секунда молчания может вспороть едва затянувшиеся раны противоречий. Рене давно для себя всё решила, однако та часть, выстроенная чуткими пальцами родителей и учителей, молила о спасении на коленях пред кровожадной пеленой всепоглощающего долга-любви-одержимости Ичимару.        Айзен наблюдает, куёт вокруг цепи, переплетает сетями манипуляций, видит — как Ичимару непривычно хмурится. Рене уходит вместе с ними на правах предателя Готэй-13, уходит, почти ни о чём не сожалея; становится изгнанником ради своего капитана. И Айзена. Только Гин этому не рад. Не рад, что Айзен пользуется ею и поручает грязную работу, зная, насколько она впечатлительна к убийствам своими руками. Что Айзен в принципе слишком много своего извращённого внимания уделяет ей. Змея шею обвивает голодной ревностью, клыки клеймят её своей, но она принадлежит уже не ему. Оспорить это не смеет ни Рене, ни Гин.        ── .✦        Приказ избавиться от оборванных лохмотьев от Айзена звучит с титаническим спокойствием. Рене, истекающая кровью после очередного провального задания, послушно скидывает с себя остатки одежды. От слабости ноги дрожат, в глазах густая пелена боли. Рене звучно соприкасается телом с мраморным полом тронного зала Айзена, с каждым вздохом теряет всё больше сил — он только смотрит. Ичимару нервничает, уголки губ ползут болезненно выше.       — Она — твоя слабость, — отскакивает от стен наигранно беспечный голос главы; у Ичимару от напряжения начинают подрагивать кончики пальцев. Впрочем, Айзену не занимать наблюдательности; его слова попадают метко, делая ситуацию безысходной. Гин отрицательно качает головой. Не признаёт слабость перед более сильным противником. Не признаёт, что заигрался. Что её давно нужно было самолично убить; она бы позволила. Айзен проходится языком по обветрившимся губам, медленно подходит к Рене и, впуская пальцы в её волосы, тянет, покуда она не оказывается перед ним на коленях. Взгляд, смотревший словно сквозь него, кажется опустошённым, и нутро его поддаётся этому взгляду — раскаляется до предела физического желания.       — Тогда… ты ведь не против? А Ичимару против. Дëргается в их сторону, но Рене льнёт к Айзену сама под дымкой слабости и потери крови, видя перед собой совсем не его. Умирает медленно, яд предательства в крови растворяется с баснословной скоростью, раны на теле кровят от каждого толчка, она плачет-хнычет, теряет сознание — возвращается с частотой ударов сердца, становившихся всё тише. Гин понимает, что шанс спасти её ускользает с каждым резким движением Айзена. Понимает, что его ответ был не верен с самого начала. Неверно было абсолютно всё. Он не должен был её спасать. Не должен был давать слабой девчонке кров. Не должен был привыкать. Не должен был забирать у неё всё. Ичимару не нужно было её спасать, чтобы собственным словом добить. Чтобы уничтожить всё светлое внутри неё, сделать из неё изгнанника, предателя, рабыню, выполняющую всю грязную работу; чтобы убить в ней всё живое. Айзен двигается внутри неё показательно размашисто, посматривая на подчинённого, пока Рене возвращается в сознание и задыхается от слёз, понимая, что в ней — не он. А потом и вовсе даёт ей выжить, считая удобной; в его планах смерть Рене пока не предусмотрена.        ── .✦              Рене находит Ичимару в своëм кабинете, задумчиво листающим какие-то бумаги. Он взгляд свой поднимает; сверкает внутри зрачков его сожалением, в её — безнадёжной болью. Она двигается к нему бесшумно, бледная, словно уже мертва. Гин невольно тянется к ней снова, как тогда — когда стояла она перед ним вся облачённая кровью мужчин им убитых. Тогда Рене подверглась нападению руконгайских пьяниц, и, если бы не он… Впрочем, он всё испортил, обрёк её на более жестокие испытания, а она шла за ним, как за спасителем, вверяя себя за спасённую жизнь. Только в этот самый момент, когда лишь стены неуютного кабинета Гина становятся свидетелями их близости, совсем не физической, вместо того, чтобы снова благодарить, Рене пальцы его вокруг шеи своей обвивает и смыкает их, безмолвно умоляя.       — Так будет лучше, Гин, — зовёт его по имени впервые за всё время, проведённое вместе. Зовёт его по имени слишком нежно, любовно, преданно, смакуя буквы на кончике языка в первый и последний раз. Ичимару знает — она не сможет с этим жить. Не сможет жить с мыслью, что предала его. И даже если попытаться убедить её в обратном (чего он делать не собирается) — всё бессмысленно. Она умрёт. Уже умерла, там, взятая другим мужчиной. Пальцы смыкаются сталью; Гин опрокидывает её тело на стол, прижимает собой и медленно убивает. Взглядом скорби, изворотом опущенных уголков губ, холодом, очерчивающим горло. Он продолжит жить дальше, она — нет. Она умрёт здесь, под ним — и никому больше свою любовь Рене доверить так и не смогла, как и свою смерть.       — Ты права. Так будет лучше, — шепчет Ичимару разбито, а она его доверительно обнимает, хрипит от жжения в лёгких, но смотрит в глаза — светятся они от всепоглощающей любви. А он не может ответить взаимностью — потому что не любит. Думает, что не любит, пока не становится в груди слишком больно, когда она под ним дрожать перестаёт, и дышать тоже. У сердца свербит безжалостно, рвёт когтями кровавыми, и он почему-то даже не представляет, как жить-то дальше… без неё. Впрочем, в жизни его не меняется ничего, кроме осознания и огромной трещины в лёгких, заставляющей задыхаться от собственных ошибок и снов, в которых ему является она. Нежная, обрамлённая дымкой тёплого света. Перед смертью он тоже видит её.