Часть 4

Маринетт была раздражена, как пчела, у которой украли мёд. Внутри всё кипело, а грудь сжимало от волнения — она чуть не задыхалась, словно бегун, который только что пересёк финишную черту, не веря, что выдержал дистанцию. Давно она не слышала от Агния таких слов… Они прозвучали, как от музыканта, который наконец-то нашёл нужную ноту среди сотен фальшивых. Разве это не замечательно? Словно солнечный луч, пробившийся сквозь тяжёлые тучи после многодневного дождя. Но именно эта вспышка света почему-то только сильнее растревожила её душу. Чтобы хоть немного отвлечься и вернуть себе привычное спокойствие, она позвала Нино Ляйфа. Тот вошёл, поклонился госпоже, опустив взгляд в пол, — так садовник кланяется королеве цветов, признавая её красоту, но не смея поднять глаза. — Да, госпожа? — спросил он тихо, и голос его прозвучал, как эхо в глубокой пещере: отдалённо, но отчётливо. — Позови ко мне Адриана, — улыбнулась Маринетт, и улыбка вышла тёплой, как солнце, выглянувшее из-за облаков после грозы. — Потом можешь быть свободен и иди к Алье, — добавила она, мягко, по-дружески, словно мать, которая ласково гладит ребёнка по голове. Нино покраснел, как спелая вишня на солнце, но кивнул решительно, как солдат, получивший приказ, которому он готов следовать без лишних слов. — Как вы пожелаете, — снова поклонился он и ушёл, растворившись в полумраке коридора, как тень, исчезающая с первыми лучами утреннего солнца. Маринетт проследила за ним и закатила глаза, как ребёнок, уставший от бесконечных родительских наставлений. Сколько раз она просила его не обращаться к ней на «вы»! Они ведь старые друзья, почти родные люди — как два дерева, растущие бок о бок: их корни давно переплелись, а ветви поддерживали друг друга в любой шторм.

***

Вскоре Нино привёл Адриана, снова коротко поклонился и исчез, словно растворился в лучах света, оставив покои госпожи в мягком полумраке. Маринетт поднялась, двигаясь плавно, как утренний туман, стелющийся над садом. Её шаги были тихими, почти неслышными — словно шёпот ветра, который касается лепестков, не срывая их. Она приблизилась к блондину, внимательно вглядываясь в его лицо. — Откуда ты? — спросила она, и голос её прозвучал, как тихая мелодия, проникающая в самую душу, убаюкивающая и одновременно будоражащая. — Из Франции, — ответил Адриан, и его голос был похож на звон далёкого колокольчика: чистый, лёгкий, едва уловимый. Маринетт кивнула, погружаясь в свои мысли, словно ныряя в глубокий океан, где каждая волна — это новая догадка, новое воспоминание. «Ещё один из Франции, — думала она, глядя на юношу, который снова опустил взгляд в пол. — Значит, он, возможно, знаком с Лукой и Натаниэлем или хотя бы слышал о них. Они оба попали в мой гарем, не считая Войда». Как она узнала, что Лука из Франции? Совсем недавно она попросила Нино привести Луку к ней в покои, и во время разговора тот сам упомянул свою родину — просто, без пафоса, будто это было самой обычной деталью, не стоящей особого внимания. Теперь оставалось выяснить, откуда Войд. Хотя...Есть одно подозрение, он может быть из Алоттеры, как Радан и Кавински. Словно почувствовав, что тишина становится слишком густой, Маринетт кашлянула, привлекая внимание Адриана. — Прошу, присаживайся, — сказала она, и её голос был подобен тёплому ветру, который ласково приглашает войти в уютный дом. Она указала на маленький столик, где на серебряном подносе лежали сочные фрукты, а рядом стояли два бокала с рубиновым вином. Затем сама опустилась на пол, устроившись так, словно это был не простой ковёр, а настоящий трон. Поправила подол платья, расправив складки, будто подчёркивая свою власть и одновременно непринуждённость. Адриан кивнул и последовал её примеру, его движения были плавными, как у опытного танцора, привыкшего чувствовать ритм пространства. — Ты знаком с Лукой? — спросила Маринетт, отправляя в рот виноградинку. — Возможно, вы встречались или виделись где-то? Он тоже француз. — Да, мы знакомы, он мой друг детства, — спокойно ответил Адриан. — Что касается Натаниэля, то мы виделись всего пару раз. Маринетт снова кивнула, хотя и не спрашивала про Натаниэля. В этом ответе ей послышалось что-то большее, чем просто перечисление знакомых: в нём была история, связь, нить, тянущаяся из далёкого прошлого. — А откуда Войд? — спросила она, глядя прямо в васильковые глаза юноши, словно пытаясь прочесть в них правду, которую не скажут слова. — Он из Алотерры, — ответил Адриан, не отводя взгляда. — А почему вы спрашиваете? Почему не спросите у него самого? — А разве мне нельзя? — удивилась Маринетт, слегка приподняв бровь, будто он усомнился в её праве знать всё, что происходит в её же гареме. — Конечно, можно… — поспешно добавил Адриан, чуть смутившись. — Я просто интересуюсь. Не хочу, чтобы казалось, будто я вмешиваюсь. — Хорошо, — кивнула Маринетт, смягчаясь. — Ешь, а то совсем худой. Словно ветер дунет — и унесёт. Адриан улыбнулся и положил виноградинку в рот. — Ммм, вкусно… Что за сорт? — Здесь много винограда из разных стран, — пожав плечами, ответила она. Потом указала на гроздь и добавила: — Это «Изабелла». Он из США. Думаю, ты знаешь, откуда он родом. Адриан кивнул, продолжая слушать её мелодичный голос, который, казалось, мог унять любую бурю. — С детства полюбила этот сорт, — тихо сказала Маринетт, и голос её стал мягким, как шёлк. — Ещё до знакомства с одним человеком… — она на мгновение замолчала, будто слова застряли в горле, а потом решительно продолжила: — Впрочем, это неважно. Но я до сих пор люблю этот виноград. Он напоминает мне о чём-то тёплом, о тех днях, когда всё казалось простым и понятным. Так они и провели время в тишине, каждый погружённый в свои мысли, как два корабля, плывущие по разным океанам, но на короткое мгновение встретившиеся в одной тихой гавани. И в этой тишине было что-то успокаивающее — словно мир на минуту замер, давая им возможность просто быть.

***

Через неделю приехала тётя Резеда. Маринетт стояла у входа в зал, слегка наклонив голову в знак приветствия, будто примеряла на себя роль госпожи, которой она стала, но до конца ещё не привыкла. — Здравствуй, тётя. Надолго ли ты к нам? — Здравствуй, племянница, — ответила Резеда. У неё были тёмные волосы с глубоким синим отливом, а карие глаза смотрели спокойно, словно туман, окутывающий лицо, скрывал все тревоги, но не мог скрыть мудрости. — Примерно на пару месяцев, а потом обратно. — Поняла, — коротко кивнула Маринетт. — Марк! — позвала она брата. Марк тут же прибежал и, увидев тётю, поклонился так искренне, будто встретил долгожданный оазис посреди выжженной пустыни. — Да? — Отведи тётю в её покои. — Хорошо. Пойдёмте, — с тёплой улыбкой он повёл Резеду по коридорам дворца, словно капитан, уверенно ведущий свой корабль к безопасной гавани. «Что на этот раз тебе тут понадобилось, Резеда?» — подумала про себя Маринетт, глядя в сторону окна, где ветви деревьев тихо покачивались, будто шептали ей свои тайны, к которым она пока не была готова прислушаться. Отношения между Резедой и Маринетт всегда были непростыми, но тёплыми — их можно было назвать дружбой, пусть и с оговорками. После смерти Сабин Чэн эта связь стала хрупкой, как тонкое стекло, готовое разбиться от малейшего прикосновения. Когда они оставались наедине, их разговоры становились холодными, как лёд, сковывающий пруд в первые заморозки. Но перед подданными они неизменно улыбались и говорили ровно, как два актёра, безупречно играющие свои роли в одном спектакле. Да и она слишком была похожа Сабин Чэн, не считая глаз.

***

Позже они сидели за столом, наслаждаясь трапезой, словно два путника, наконец добравшиеся до оазиса после долгого пути по раскалённым пескам. В воздухе витал сладковатый аромат виноградных гроздей — он был похож на нектар, манящий и дурманящий, пробуждающий воспоминания о детстве и беззаботных днях. — Как поживает Веньян? — спросила Маринетт. — В последний раз я видела его два с половиной года назад во дворце. Веньян Фэн, муж Резеды, был для неё настоящей опорой — как скала, надёжная и незыблемая, на которую можно опереться даже в самую яростную бурю. — Веньян отлично себя чувствует, — спокойно ответила Резеда, откусывая виноградинку. — Он остался во дворце, выполняет свои обязанности. Управляет делами, следит за порядком. — Ты всё ещё любишь этот виноград? — спросила Маринетт, делая глоток вина. — Конечно, — улыбнулась Резеда, и в этой улыбке мелькнуло что-то детское, искреннее. — Как иначе? Он напоминает мне о доме. — Никак, — тихо согласилась Маринетт и чуть помолчала, прежде чем задать вопрос, который давно крутился у неё на языке. Резеда вдруг подняла взгляд, в котором читалась не просто забота, а настоящая проницательность, и спросила: — Я видела Агния. Скажи мне честно: вы снова вместе? — Нет, — твёрдо покачала головой Маринетт. В этом слове не было колебаний — только спокойная уверенность. — Я его больше не люблю. — А он любит тебя, — мягко заметила Резеда, словно видела эту любовь, как яркий свет в тёмной ночи, который невозможно не заметить. — Он всегда смотрит на тебя, когда ты проходишь мимо. Даже если делает вид, что не замечает. — Раньше он тоже меня любил, — с горечью произнесла Маринетт, будто на сердце у неё остался тонкий, но глубокий шрам, который иногда ныл в сырую погоду. — Но потом всё рухнуло. Да и родители… — она слегка поёжилась, словно от внезапного холода, который пробрался под платье. — Они были против нашего союза. Считали, что это ошибка, что мне нужен кто-то другой. Резеда понимающе кивнула. В её глазах мелькнуло отражение собственной боли: её и Сабин родители тоже были против их браков с семьями Фэн и Дюпэн. Но Резеда всегда была сильной женщиной — и морально, и физически. Она умела держать удар и идти вперёд, даже когда казалось, что весь мир против неё. В воздухе повисла тишина — густая, почти осязаемая, как будто сама природа затаила дыхание, ожидая, что скажут эти две женщины, чьи судьбы были связаны не только кровью, но и общими потерями, общими надеждами, общей усталостью от чужих ожиданий.