Часть 1

[i.]Пантеон богов Валирии могуществен и ужасающ. Визерис узнаёт это, когда его пальцы прослеживают слова, написанные в книге, и на его руках остаются следы чернил, не исчезающие часами. Он знает это всем нутром, как знает, что однажды он оседлает дракона, как знает, что что-то внутри него тоскует по дому, который он никогда не видел и никогда не увидит вновь. Боги были велики, но были жестоки. Это точка кипения, это точка отсчёта в шуме, поднявшемся в минуты после смерти Алиссы Таргариен. Боги были великодушны, одарив Бейлона третьим сыном, но жестоки, забрав её у него. У всех них. Визерис знает всем нутром. Он знает, что случилось, даже прежде чем слышит об этом. Прежде чем начинаются рыдания. Его сны туманны и сдавливают болью, и он знает судьбу, обрушившуюся на королевство. Всё, что касается его семьи, всегда было врезано в его плоть и кость. Но его брат – это кровь. Деймон – ветер, ночь, сам воздух вокруг него. Он отравляет его лёгкие, заставляет сердце Визериса сжаться в груди, когда он убегает, прямиком в Драконью Яму, к тому, что ему предстоит там найти. Это Деймон находит её лежащее на земле тело, распростёртое в отчаянной попытке дотянуться до Мелеис ещё хотя бы один раз. Это будет маленький Деймон, его младший брат, с яркими глазами их матери, всегда витающий в мечтах, кто найдёт пустое тело, брошенное богами на произвол судьбы. Их отец всхлипывает над телом их матери, но Визерис тянется к Деймону. Мальчик дрожит, его глаза широко распахнуты и наполнены ужасом. Он едва ли шевелится, когда Визерис притягивает его в объятия. - Давай, - шепчет он в волосы Деймона, светящиеся в лунном свете. – Держись. И тогда Деймон ломается в руках Визериса, и всё, что старший сын может сделать – это не закричать самому. В последующие годы он задумывается, смог ли он когда-нибудь сложить все кусочки на место. В ту ночь он проклинает богов за то, что они сделали с его матерью, с его братом. Позже он задумается, было ли это богохульство тем, что стоило ему его мира. [ii.]Визерис никогда не будет великим воином. Это другая истина, которая, наверное, была вырезана на самих камнях Валирии, и та, которая не приносит ему того огромного разочарования, которое он мог вообразить. Сын Весеннего Принца, Бейлона Храброго, и всё же не имеющий никакого желания размахивать мечом. Он оставляет это своему брату. Он говорит себе, что это потому что Деймон – второй сын второго сына. Принц, разумеется, но это не меняет его положения. Ему это нужно, он может быть воином, пока Визерис будет… Визерис будет. Его нерешительность с клинком, однако, не удерживает его от посещений тренировочной площадки. Он принц, и от него ожидается, что он будет уметь обращаться с мечом. Если это и является извинением для того, чтобы ещё и поддержать его брата, он об этом умалчивает. Гордая улыбка и так говорит достаточно. Деймон будет великим воином однажды. Это истина на языках практически каждого в Красном Замке. Это истина, которую Визерис всегда знал. Однако сегодня – не тот день. Это происходит слишком быстро, чтобы Визерис успел засвидетельствовать, но он слышит, как и остальная часть замка, отдающийся эхом свирепый рёв, вырвавшийся из лёгких Деймона. Его собственный меч с грохотом падает на землю – оскорбление, которое будет стоить ему месяца упрёков от мастера оружия, но это последнее, о чём он думает. Он не может этого видеть, по крайней мере, поначалу. Деймон – упрямый, высокомерный, гордый Деймон – облачён в цвета их дома, само его существо укутано, будто плащом. Насыщенность алого цвета его камзола поначалу скрывает кровь от острого взгляда Визериса, но только на мгновение. Щемящее ощущение появляется в его груди, и за один удар сердца Визерис проклинает их девиз и испытывает отвращение к виду крови. Кажется, он будет еретиком для своего брата, приходит ему в голову безумная мысль. [iii.]В следующий раз не будет стенаний о муках и потерях. И не будет воя боли при виде серебристой стали и алой крови. Это ощущение, заставляющее спину Визериса дрожать, тревожное чувство, заставляющее его открыть глаза, отличающееся от сновидений, которые он видит обычно. Его первая мысль, как это часто бывает в эти дни – о его жене. Она лежит рядом, её сон не нарушен беспокойством Визериса. Мгновение он смотрит на неё, позволяя своей руке нежно лежать на мягкой округлости её живота, молча молясь богам, чтобы этот – выжил. То, что он чувствует нутром, не исчезает, и Визерис молча встаёт, пересекая комнату и выходя за дверь. Его жена и ребёнок спят мирно, ничего не ведая. Его мысли перескакивают на второй источник его беспокойства. Он не удивлён, найдя своего брата бодрствующим, хотя место заставляет Визериса вскинуть брови. Тогда как никто бы не сказал, что Визерис и Деймон вписываются в рамки – уж точно не Порочный Принц, как его окрестили обычные жители – мало кто назвал бы Деймона великим учёным. Но мало кто из этих идиотов знает о любви его брата к их истории. Раздражение абсолютно очевидно на лице Деймона, и Визерис без слов узнаёт боль, таящуюся в хмуром взгляде и сжатой челюсти. Он размышляет, молча, как много часов Деймон просидел с непроклюнувшимся яйцом дракона перед очагом сегодня, будто ничтожный жар от обычного огня мог подтолкнуть дракона, будто обжигающего жара собственного духа Деймона могло быть недостаточно. Он не осмеливается спросить. Вместо этого он двигается вперёд, тянется к брату рукой, сжимая его плечо в месте перехода в ключицу. Визерис не тратит дыхание на банальности и заверения. Он не обещает Деймону, что у него обязательно будет дракон. Он не клянётся богами, что его дракон вылупится, что Деймон взмоет в небо, как делали это их предки. Визерис не в настроении оскорблять брата и не в настроении пытаться увернуться от его кулака, а потом объяснять своей жене, откуда у него кровь на лице, когда он неизбежно потерпит в этом неудачу. Вместо этого Визерис указывает на другую стопку книг, знания и история драконов, книги, которые, он знает, его брат уже прочёл, но всё же возвращается к ним время от времени. Небольшая улыбка появляется на губах Визериса, несмотря на свирепый взгляд Деймона. - Давай. Держись. [iv.]Визерис сжёг троих детей до своего двадцатипятилетия. Самой острой потерей был тот сын, мальчик Эйммы, который умер в колыбели спустя несколько дней после рождения. Три ребёнка, сожжённых на погребальных кострах, кажутся достаточным, и всё же ему ещё предстоит узнать ещё больше горя. Всё ещё существует боль, которую могут обрушить на его Дом великие и мстительные боги. Потеря Бейлона является острой и неожиданной. Шокирующей, как и сама смерть Серебряного Принца. Она отдаётся болью в его груди, которая грозит разорвать его на части, стоит только позволить. Он прячет лицо в волосах Эйммы, благодарный её нежным пальцам, которыми она гладит его по голове – и не говорит ничего о рыданиях, сотрясающих его тело. Он цепляется за дочь, Рейниру, их Отраду и свет в его темноте. Он позволяет себе миг – лишь миг – крика, пока его горло не становится сырым, покрытым кровью семьи. И тогда то, что он ощущает всем нутром, двигает его вперёд. Это не так, как потеря матери. Они были мальчишками, когда Алисса Таргариен упала замертво в своём стремлении к тому виду свободы, который можно получить лишь на спине дракона. Теперь они мужчины, абсолютно взрослые мужчины. Мужчины теряют отцов каждый день. Valar morghulis. Даже Таргариены обязаны подчиниться. Но эта смерть иная. По причинам, которые Визерис не осмеливается назвать, эта смерть имеет последствия. Опасность. Его пальцы дёргаются, и впервые он спотыкается на устойчивой дороге по пути к другой стороне его монеты, к его младшему брату. На единственный, растянувшийся момент Визерис хочет повернуть обратно, обнять Эймму и Рейниру, поклясться защитить их ото всех, кто захочет забрать, навредить. Но для этого будет время. А Деймону он нужен сейчас. Визерис нутром это чует. Порочный Принц пьян к тому моменту, когда Визерис добирается до его комнат, но он этого ожидал. Широкая улыбка, в которой растянуты его губы, представляет собой ужасное зрелище, его глаза остекленели от слёз и ярости. Он спотыкается, и Визерис тянется к нему. Он всегда будет тянуться к Деймону - Давай. Держись. [v.]Пламя и кровь. Это девиз их семьи, слова, должно быть, вырезанные на костях каждого Таргариена, так же как они вырезаны на камнях самой Валирии. Визерис знает этот девиз так же хорошо, как знает свою жену и собственную душу. И всё же… И всё же девиз никогда не был столь интуитивно понятен, как сейчас, когда Деймон стоит, яростно рыча на Визериса. Его сердце болит – не так, как болело из-за смерти их матери и отца, а от печали. От сожаления. От общего горя, ведь также, как Визерис знает слова "пламя" и "кровь", он знает потерю. Он знает уникальную, ужасную боль потери ребёнка. Он не смеет упоминать о незаконнорожденности ребёнка. Он знает, что в глазах брата уже натворил достаточно. И всё же Визерис скорбит вместе с ним. Он беззвучно плачет из-за частички Деймона, которой никогда не суждено появиться на свет – последствия его собственных действий. Всего миг он размышляет, если бы он знал то, что знает сейчас, если бы смог вернуть назад зыбкий песок времени, повторил бы он это? Драконье яйцо, любовница – были бы его действия такими же? Мужчина перед ним не сломан, но разъярён от горя. Это Деймон, которого он никогда не видел, брат, которого Визерис не узнаёт. Осознание этого потрясает его до глубины души; он никогда раньше не видел неузнаваемого Деймона. Слёзы собираются в глазах Визериса раньше, чем он осознаёт, что произошло. Боль течёт между двумя братьями, и он протягивает руку. Наполовину ожидает, что Деймон её оттолкнёт, но тот остаётся неподвижным, напряжённым. Это что-то. Это хоть что-то. - Давай, - он зовёт в Королевскую Гавань, домой. – Держись. Нужно ли это Деймону? Или Визерису? Горло Визериса сжимается, боль грозит переломить его пополам. Это боль, которую он никогда не желал разделить со своим братом, братом, которому он отдал бы всё. И всё же… [vi.]У его деда слишком мягкий голос, особенно для короля. Его с трудом отвоёванный мир, однако, не никогда не должен быть принят за слабость. Собственный отец Визериса сделал всё, чтобы быть уверенным, что оба его мальчика этот урок усвоили. Тихие голоса, сказал Серебряный Принц, могут громко звенеть. Визерис понял, тогда, но теперь знает, что нет. Он не понимает, что имел его отец, пока Джейхейрис Таргариен не объявляет его наследником Железного Трона, его голос разносится по всему Вестеросу с этим объявлением. Колени Визериса подгибаются. Он ощущает хватку Эйммы, тиски вокруг своего запястья, одновременно успокаивающие и пугающие. Надежда и амбиции слились воедино, но эмоции были подавлены разверзнувшейся пастью страха, который грозил поглотить его всего. Шепотки наполняют комнату, ярость, шок и отвращение. Была ли хоть какая-то поддержка? Хоть какая-то радость от объявления его наследником, от прецедента, созданного Старым Королём? Он не осмеливается взглянуть на свою кузину, на Рейнис. Королева Которой Никогда Не Будет. Визерис краснеет, опуская взгляд от подобной безжалостной мысли. Его колени всё ещё подгибаются, и он боится того, что случится, если он упадёт. Конечно же, Джейхейрис заберёт корону обратно, доверит её Рейнис, или, возможно, позволит королевству быть разорванным войной, чем разрешит кому-то столь слабому, как Визерис, попытаться сесть на Железный Трон. Визерис неистово размышляет, хотел ли кто-то в действительности увидеть его на троне. Он размышляет, окружённый взглядами и шепотками, будет ли кто-то праздновать. Он искал хотя бы одно лицо, которое могло бы призывать к поддержке, и всё же не нашёл ни одного. Никто не мог предложить будущему Королю Вестероса того, что было ему нужно. Его колени подгибаются, и он закрывает глаза. [vii.]Он был самонадеянным дураком. Он знал, что это правда, в какой-то мере знал всегда, неприятный призрак этого знания всегда был в его сознании. Лучшим доказательством для него являются окрашенная кровью постель, которую он однажды делил со своей женой, холод их кровати, мука в глазах его дочери – глазах её матери. Визерис думал, что он уже испытал горе во всех формах. Мать, отец, больше детей, чем пальцев на его правой руке. Он думал – он думал. И сейчас он стоит отдельно, впереди. Его дочь рядом, но в нескольких шагах – пропасть, целая жизнь – от него. Он одинок, даже среди людей, заполнивших холм. Он не может сделать ни шагу назад на своих ослабших ногах. Он стоит впереди, король. Вдовец. Рядом с собой он ощущает движение, но это не его брат, идущий к нему. Это не Деймон, протягивающий руки, чтобы коснуться его, удержать, пока весь мир Визериса рассыпается в то, что скоро станет пеплом. Нет, он говорит на языке их предков, давно потерянном для самого Визериса, предлагая Рейнире утешение, которое Визерис отчаянно хочет для себя. На мгновение, на единственное ужасающее мгновение, которое заставляет его дрожать, поглощённого виной, Визерис ненавидит свою дочь. Он ненавидит, что Деймон придвигается, чтобы предложить ей нежные слова утешения и сочувствия, пока Визерис оставлен один на один с пустыми словами и горькими амбициями. Вся его душа кричит вместе с рыком дракона, пламеня, которое поглощает его жену, облизывает его собственную разбитую душу. И всё же спустя едва ли несколько часов после этого он сидит в холодной комнате, слушая едва скрываемое безумие коварных людей, которые готовы использовать дробящее его горе для своей собственной выгоды. Это разжигает пламя в животе Визериса, которое превращается в адское пекло, подпитываемое предательством, когда он узнаёт о словах, сорвавшихся с губ его брата. Деймон, которого Визерис всегда поддерживал, Деймон, для которого Визерис сделал бы всё. Он изгоняет брата со своего двора, переворачивает жизнь дочери с ног на голову ещё раз, поддавшись жадным мольбам Отто Хайтауэра, и падает на Железный Трон, не обращая внимания на лезвия, режущие короля, такого же неустойчивого, как и само его королевство. [viii.]В день своей свадьбы Визерис желает, чтобы Деймон ушёл, тысячу раз, и мысленно, и вслух. Его ухмылка – высокомерная, кривая ухмылка – преследовала его на каждом углу, сопровождаемая насмешкой. Напоминание о ночах, проведённых на Шёлковой улице, насмешки над неполноценностью, сравнения с зелёными юнцами. Деймон представлял собой угрозу, и это было совершенно ожидаемо во всех отношениях. К моменту, когда Эймма Аррен стоит перед ним, дрожащая, но стойкая, улыбаясь ему из-под густых ресниц, Визерис обнаруживает, что слишком зол на своего брата, чтобы оставались силы нервничать. Визерису хочется этого сейчас. Он не был дураком, чтобы пожелать этого вслух. Рана между братьями остаётся гниющей, и он уверен, что Отто Хайтауэр может свалиться от шока, если бы Визерис потребовал присутствия Деймона на свадьбе с дочерью своего десницы. Эта мысль развеселила его, но не до конца. Деймон участвовал на войне, в которой ему не следовало участвовать. Деймон был изгнан. Деймон не придёт. Не будет небрежной ухмылки, которая прогонит тени сомнений. Не будет дразнящего языка или благословенной откровенности. Нет даже друга, знакомого лица для его дочери, которая стоит сейчас сурово, одетая лишь в чёрный, в цвет их Дома, но почему-то более прекрасная и сияющая, чем невеста, идущая к нему. Визерис стоит один, как это часто с ним происходит. Их губы соприкасаются в нежном поцелуе, и Визерис закрывает глаза. В этом действии есть горе, которое так долго было разделено лишь только с Эйммой. Алисента улыбается ему, смущённо, и Визерис сглатывает. Он вспоминает другую свадьбу, так много лет назад, с другой невестой и другой парой фиолетовых глаз, сверлящих его взглядом. Бездна одиночества лишь расширяется внутри него, и он идёт со своей новой женой на нетвёрдых ногах. [ix.]В Красном Замке тихо, очень редкое явление. Ощущается даже реже, учитывая, что Визерис находится в детской, где его сын – его сын – сейчас спит. Он утверждал, что будет смотреть на мальчика в колыбели, держать его рядом в течение нескольких часов после его рождения. Алисента сочувственно не стала возражать, принимая его слова, и королевский страж привёл его в комнату – в новую детскую. Узнав о беременности Алисенты, Визерис приказал обустроить новую детскую для ребёнка. Он настаивал, что старая слишком мала, что его сын заслуживает лишь лучшего. Он не сказал ни слова о боли в груди, которая никогда не утихала, о вечном плаче, перерастающем в агонию каждый раз, когда он проходил мимо комнаты, в которой выросла его дочь, комнаты, в которой был размещён его первый сын, комнаты, которую его второй сын даже не увидел. Визерису показалось, что он увидел зеркальное отражение испытанного им сами облегчения в глазах дочери после этого заявления. Шепотки гуляли по Красному Замку. Это было понятно, кажется, они соглашались, что Король захочет провести со своим сыном столько времени, сколько возможно, после стольких… неудач. На самом деле, Визерис держал Эйгона в руках лишь однажды, когда его ему отдали, извивающегося и кричащего, с кровью, всё ещё видной в серебристых волосах. Визерис полагал, что это будет моментом завершённости, истиной об их мире, которая займёт место в его сердце. Он смотрел на своего мальчика и ожидал, что его сердце будет наполнено радостью, как когда он смотрел на Рейниру или даже, возможно, как когда слухи о победах его брата достигли дверей Красного Замка. И всё же… Он не ощущал ничего. Это было жестоко, но в сердце Визериса не осталось больше места для вины. Её и так было слишком много для него. Не было места для чувства вины, когда ненависть к себе угрожала искалечить его больше, чем трон, чем болезнь, уничтожающая его тело. Наконец-то у него был сын. Эйгон Второй. На губах ощущалась кровь от прикушенного языка, когда жена представила ему ребёнка, светящаяся, покрытая потом, когда она объявила его Эйгоном, вторым его имени. Визерис прикусил язык до крови, чтобы удержаться от крика на женщину, только что родившую ему сына. Деймон бы это сделал. Родильное ложе или нет, Деймон бы без колебаний указал, что был и другой Эйгон. Был ещё Эйгон после Завоевателя, их брат, проживший едва ли два месяца. Визерис, однако, придержал язык. Что хорошего бы было в том, чтобы бросить вызов женщине? Она не знала. Но он знал. Это была ещё одна его истина, осознание. Он смотрел на мальчика и не чувствовал ничего, кроме ненависти к самому себе. Он убил Эймму ради этого. Он пожертвовал женой ради сына, и теперь, когда он у него есть, он не чувствовал ничего. Наследование не будет изменено. Визерис всей сутью своей знал, даже в самом начале беременности Алисенты, когда она настаивала с сияющими глазами и широкой улыбкой, что носит мальчика. Даже когда это было подтверждено мейстерами, и глаза Отто Хайтауэра заблестели. Даже этой ночью, глядя на маленького спящего ребёнка, который был его, но не Эйммы, он знал. Рейнира будет королевой. Он был королём, и его слово было законом. На нетвёрдых ногах Визерис встал и вышел из комнаты. [x.]Это истина, которую Визерис знает всем нутром, но очевидная для тех немногих, кто осмелится посмотреть на него в эти сумеречные часы. Король умирает. Он цеплялся за остатки жизни, хотя из-за боли и дурманящего мака не мог понять, почему. Визерис не знает, чего он ждёт, чего он хочет. У него есть наследница, у неё есть собственные наследники. Королевство в безопасности. Его наследие будет жить. Незнакомец, разделяющий веру его жены, предлагает утешение и свободу от боли. Обещания его жены, его матери, его отца. Возможно даже, если боги не только велики но и добры – Балериона. Потеря его собственного дракона – боль, которую он никогда ни с кем не разделял прежде. Этот мир – боль, принесённая пламенем и кровью, и всё же Визерис не может даже умереть в честь своего Дома. Нет, он чахнет, жалко, мучительный сон накатывает на него волнами, только маковое молоко даёт ему отсрочку, хотя оставляет его отупелым и сбитым с толку. Жизнь продолжается вокруг него, движется вперёд, и всё же Визерис цепляется. Его мысли больше не сосредоточены на политике и интригах его жены, его десницы, его детей. Его взгляд останавливается, как это часто бывает, на пустом месте рядом с его кроватью. Алисента заходит время от времени, приводит их детей, меняет ему повязки, ухаживает в эти последние часы. Он благодарен, и в минуты ясности он вспоминает, что она делала это для его собственного деда. Она не смотрит с жалостью или отвращением, и в эти моменты Визерис любит её. Несмотря на её смертельный грех того, что она – не Эймма, несмотря на её собственные амбиции и желания, за которые она столь цепляется. Он любит её и благодарен. И всё же… Место пусто. Его брат не приходит. Король слаб, умирает, не держится. Деймон не приходит. [интерлюдия]Визериса никогда не считали серьёзным человеком. Весёлый и всеми любимый, утверждал простой народ, хотя мало кто стал бы откровенно говорить с их королём. Человек, способный найти юмор среди ужаса. Он находит его сейчас, горькая ирония в том, что именно в эти последние часы ясность, наконец, возвращается в его сны, затуманенные годами. Его глаза не открываются, рот остаётся закрытым, и тонкая вуаль сна грозит затянуть его ещё глубже, но он слышит её. Рейнира. Девочка Эйммы. Его отрада. Его дочь. Она сидит на его кровати и плачет, и внезапно… Он знает. Это истина, которую он ощущает всем нутром, с ослепляющей болью, кровью и пламенем, пожирающими его плоть и душу. Корона, которая сделала его таким неустойчивым, которая десятилетиями ослабляла его, сейчас покоится на её челе. И всё же… Рейнира держится. Плачущая, со своей печалью, горем, страхом – несмотря на это, она сильна. Она дракон. Он остаётся устойчивой. Она движется вперёд, никогда не подаётся назад. Его сознание уплывает, припоминая, вспоминая. Визерис никогда не видел, чтобы Деймон относился к ребёнку так, как он полностью принадлежал Рейнире. Эймма смеялась, хотя что-то скрытое и подозревающее оставалось в её глазах, когда она смотрела на своего деверя и кузена, качающего их маленького визжащего дракончика на руках, принцессу, щебечущую от восторга, его брата, проявляющего редкое терпение, притворяясь, что он может понимать её лепет. Визерис только сиял, широко улыбаясь и глядя на своего брата и дочь, драконов, явившихся прямиком из истории собственной семьи. Это была Рейнира, с кем Визерис нашёл Деймона в часы, последовавшие за Советом, решением, которое могло стать причиной войны. Визерис направлялся в покои дочери на трясущихся ногах, с помутневшим сознанием, в печали, страхе, триумфе и гордости, смешавшимися внутри него. Это могло спровоцировать войну, то, что его кузина была вытеснена. Это могло разрушить семью, решение его деда. Визерис знал, что будет королём, и, как боги Валирии, это может быть великолепно и ужасно. Он хотел увидеть свою дочь, хоть подержать её на руках. Он хотел взять её на руки и сказать ей, что однажды её отец станет королём. Он хотел уверить себя, что она всё ещё здесь, всё ещё реальна. Визерис не нашёл её в её покоях в тот день. Он нашёл её, как это часто бывало, в Драконьей Яме с её дядей. Её рука была спокойна и не дрожала, касаясь чешуи её дракона. Рейнира никогда не колебалась, никогда не дрожала. Его смелая, отважная маленькая девочка. Визерис размышлял, было ли легче быть смелой и отважной с Деймоном, стоящим позади. Он подозревал, что было. Их взгляды обращаются к Визерису, с синхронностью, которая говорит о пламени и крови в их венах, о связи с их драконами, с душами друг друга. Визерис тогда этого не увидел. Он размышляет, было ли это той тенью страха, которую испытывала его жена. Рейнира расплылась в горячей улыбке, будто цветок, раскрывший нежные лепестки лишь для Визериса. Она бросилась прямо в его руки, обнимая отца, щебеча на странной смеси высокого валирийского и общего языков, румянец на её коже лишь намекал на красоту, которая однажды определённо поставит на колени весь Вестрос. Деймон смотрел на него взглядом, говорящим о той истине, что была в самой сути, и это ощущение проскочило между братьями. Говорить ничего было не нужно, Деймон уже знал. Его голова склонилась, на губах появилась усмешка. - Мой король. Измена, и всё же – это был Деймон. Визерис почувствовал себя устойчивее на своих ногах, эхо слов его брата, тепло его дочери, обвившей его. Они вернулись в замок, к Эймме, и Рейнира рассказывала отцу о своём дне, настаивая, что он был куда интереснее, чем скучные многолюдные собрания. В конце концов, Деймон ведь взял её на руки и усадил на Караксеса. Когда Визерис был так ослеплён своим собственным горем, что не мог смотреть на печаль и правомерную ярость своей дочери, это выпало на долю Деймона – стоять позади неё, придвигаясь, чтобы поддержать её перед лицом непреодолимой потери. Деймон, которые тоже знал, что такое потерять мать, кто знал куда лучше, чем Визерис, что значит для его дочери потерять мать во время родов – для дочери, которую планировалось продать как племенную кобылу, чтобы сохранить пламя и огонь чистыми – это было жалкое, гложущее чувство. Он держал Рейниру тогда, в её горе. Он показал Рейнире, что долг и обязанности не должны быть единственным, что будет ждать её в браке. Годами позднее он показал ей правду, он показал ей удовольствие. Визерис ненавидел его за это. Он подозревал, что Рейнира тоже, потому что именно Визерис приговорил её. Деймон показал ей истину, обещание, желание, и потом Визерис приговорил её к браку, в котором не было клятв любви, как между королём и его первой королевой, и не было законных наследников, неважно, в чём именно он уверял остальных. Деймон тоже был там для неё, дразнящий пламя её дракона, удерживающий её посреди всего этого, на глазах всего двора Визериса. Храбрые и отважные, его брат и его дочь. Драконы, их кусочек. Это было настолько же красиво, насколько и ужасающе. Но потом Деймон исчез, и сердце Рейниры разбилось на куски прямо на глазах у Визериса. Это было единственным, что он не мог простить, даже на смертном одре. Он размышлял, простила ли когда-нибудь Рейнира. Десять лет были длинными и сложными, для Визериса сложнее. Слова Деймона были правдивы, как это часто случалось. Он просил, предлагая мольбы и раскаяние, но сердце Деймона ожесточилось в отношении его брата. Визерис ощущал себя слабым, дрожащим. Трещины проявились, его ошибки и неверные шаги обнажились в мерцающем свете камина, отражаясь от засохшей крови на лице его сына, костяшках пальцев и щеках его внуков, его наследницы – его дочери. Алисента отпрянула, но Рейнира лишь выпрямилась, её подбородок был приподнят. И Деймон – Деймон был там. Руки на плечах его племянников, тело в защитной стойке. Когда одетые в зелёное и чёрное фигуры покидали комнату, Визерис не упустил того, как рука его брата легла на спину Рейниры, поддерживая, утешая. Не удивительно тогда, что его дочь стояла прямо и непоколебимо. [i.]Визерис отказался от макового молока. Оно отупляло его разум настолько же, насколько приносило облегчение. Он едва мог вспомнить лица своих новых внуков, своего собственного тёзки, хотя лица Рейниры и Деймона он помнил достаточно ясно. Это будут красивые дети, он был уверен. Помолвку между его братом и дочерью когда-то рассматривали, прежде чем отказаться от неё по множеству причин. Эймма утверждала, что это потому, что любой ребёнок, рождённый от этих двоих, сможет посоперничать с самими валирийскими богами. Подобное богохульство просто нельзя было приносить в мир. И всё же… Несмотря на то, что Визерис желал узнать своих внуков-племянников, это не мысль о мальчиках с валирийской внешностью заставила его покинуть комнаты, изо всех сил пытаясь набрать воздуха в лёгкие. Это было ради прекрасных темноволосых мальчиков, которые принесли свет в однажды пустые глаза его дочери. Выдай её за меня, потребовал однажды у Визериса Деймон. Я приму её такой, какая она есть. Запутавшийся в эмоциях из-за предательства, ненависти, ярости и горя, Визерис увидел лишь амбиции за словами его брата тогда. Он видел лишь мужчину, отчаянно желающего добраться до Железного Трона, медленно отрезающего от Визериса кусочек за кусочком каждый день. Он не услышал любви. Так было, пока Джекейрис не оказался в его руках – нежные карие глаза, поглядывающие на него из-под мягких каштановых волос, его дочь, уставшая и напуганная, стоящая перед ним прямо, с кровью, стекающей по её бёдрам, шеей, готовой принять взмах меча, которого она ожидала – Визерис это понял. В глазах Рейниры снова был свет. Что-то слишком неясное, чтобы назвать счастьем, но лучшее, что Визерис увидел за годы. В её взгляде была любовь, когда она смотрела на своего сына, взгляд, зеркально повторяющий взгляд Визериса годы назад, когда она сама родилась на свет. Я приму их такими, какие они есть. Он делает это для Джейкейриса и Люцериса, и Джоффри – но больше всего для Рейниры. Для девочки Эйммы, своего маленького дракона, своей Отрады он волок своё тело через Красный Замок. Королевские стражи следуют за ним, темп их шагов унизителен, но необходим. Визерис игнорирует их с невозмутимостью, на которую не претендовал годами, невозмутимостью, отсутствующей в мучительных движениях его конечностей. Его храбрая, смелая девочка плакала на краю его кровати. Она умоляла его о помощи. Маковое молоко не затуманило его разум – он не смог припомнить ни одного другого случая, когда он слышал от неё мольбы в таком виде. Рейнира, казалось, никогда не нуждалась в его руках вокруг неё для поддержки. Она предъявила свои права на Деймона в тот самый момент, когда родилась. Визерис размышляет, морщась от боли по мере приближения к тронному залу, обняли ли её руки Деймона лишь потому, что рук Визериса рядом не было. Дверь открывается, и тихий вдох раздаётся в зале. Его титулы провозглашены, и он скорее ощущает, чем видит ужасающиеся взгляды всех собравшихся, направленные на него. Отто Хайтауэр сидит на Железном Троне, на другом конце комнаты, который, кажется, находится на расстоянии целого континента от него. Его дочь стоит в центре, на её лице отражается шок. То, что осталось от сердца Визериса, грозит разбиться в его груди. Она сомневалась в нём. Какую причину он дал ей, чтобы верить? Какую истину разделил с ней, в которую она могла бы поверить, которую могла бы почувствовать всем нутром, как чувствовал он сам? Он продолжает свой путь, шатающийся, через всю комнату. Его жена смотрит на него с ужасом, но взгляд Рейниры смягчается, и это грозит отправить его на землю, потому что она – Эймма, воплотившаяся прямо перед его глазами. Он спотыкается, позвоночник замирает, и он ощущает взгляды на себе, представляя, как могут изогнуться в усмешках губы. Не только болезнь удерживала Визериса вдали от тронного зала, от его двора. Он всегда был гордым, высокомерным человеком. Тщеславие было пороком, от которого пришлось отказаться, когда болезнь начала овладевать им, но Визерис никогда не хотел быть увиденным или запомненным таким. Он слышит шепотки ужаса, пока проделывает путь к своему трону, отталкивает королевского стража, отчаянно пытаясь взобраться на своё место. Визерис гордый, высокомерный человек, но для своей дочери он готов ползти на коленях. - Я сказал, я в порядке! – Визерис задыхается, неуверенная ярость в его голосе становится пронзительной, тончайшей вещью. Он будет цепляться за последние остатки гордости, которые у него есть, пока его взгляд не поднимается наверх. Это Деймон стоит рядом с ним. Его младший брат, который с рычанием прокладывал себе путь в этот мир. Ребёнок, дрожавший в центре Драконьей Ямы, со открытым в беззвучном крике ртом, когда он обнаружил мёртвое тело их матери. Юный принц, отчаянно нуждающийся в собственном драконе, потрясённый потерей отца, а потом – ребёнка. Деймон держит корону Визериса в руке, а другую свою твёрдую руку предлагает брату. - Давай. Держись.