Глава 18. Mon Ange

«Любовь — это встреча двух обнажённых душ».

— Пол Элюар

***

| от лица Хаён |

Всё такой же... Дом, в котором я всего лишь однажды переночевала, никак не изменился. Но, кажется, теперь не боюсь. Непривычно, неловко, но уже не страшно. Я замерла в прихожей, сжимая сильнее ремень сумки. Тишина. Никого нет. — Всё хорошо? — спросил Чон, лишь слегка прикоснувшись к моему плечу. — Да. Просто... непривычно. Быть здесь и не в больнице. — Я всех выгнал сегодня. Не хотел, чтобы тебе было как-то неудобно и неловко, — мягко улыбается, помогая снять пальто. — Только мы с тобой. Можешь чувствовать себя спокойно. — Спасибо, — отвечаю негромко и не решаюсь сделать шаг. Он подходит со спины, медленно заключая в свои мягкие объятия и аккуратно касаясь подбородком моего плеча. — Это и твой дом, — ласково шепчет, а я делаю шаг назад, дабы только прижаться к нему сильнее. — Подумал, что квартира — плохой вариант. — Почему? — Там слишком много корейской литературы. Тёплыми губами осторожно прикасается к моей щеке, пока я тихо смеюсь. Глаза закрываются. Его руки крепче обняли меня — и я почувствовала, как тревога начинает понемногу отступать. — Моя кошечка... Ты забрал её? — Конечно. Очень долго пришлось доказывать, что я действительно желаю помочь тебе, — чувствую, как мужчина улыбнулся. — Меня там назвали мудаком ебаным, — он засмеялся. — Прости, — неловко протянула я, коснувшись ладонью его руки. — Минсо... — Нет. Она всё правильно сказала. Тебе не стоит извиняться. Это должен делать я. Я было хотела отвернуться, но Чон сильнее прижался головой к моей шее. — Прости меня. Пожалуйста. За всё. Я должен был быть рядом, знать, — выдыхает, касаясь лбом моей шеи. — Мне правда жаль. Я ничего не ответила. Просто развернулась к нему лицом и обняла крепче, прижалась лбом к его груди. И, кажется, впервые за долгое время позволила себе выдохнуть. Тихо, медленно, по-настоящему. — Давай поужинаем..? Ты, вероятно, голодная. Пойдём. Взяв меня крепко за руку, брюнет быстро зашагал в сторону просторной светлой кухни. Я уловила приятный аромат и заметила уже накрытый стол. — Врать не стану, говоря о том, что сам всё это приготовил. Ги очень постарался, — Чон приглашает, отодвигает для меня стул. — Bon appétit. — Merci. Et vous aussi, — улыбнувшись, я посмотрела прямо ему в глаза так, будто сейчас мой звёздный час. — Что? — Ты тоже изучала французский? — Конечно. Мой преподаватель очень настаивал на том, дабы мы действительно изучали языки. — Правильно делал, — он чуть наклоняется вперёд. — Как с английским у тебя дела? — Почему спрашиваешь? Мы сейчас пройдёмся по всем школьным предметам? — попыталась пошутить я, но мужчина остаётся по-прежнему сконцентрирован на последнем вопросе. — Тебе сдавать нужно будет английский. — Чон... — тихо протянула, опуская глаза. — Ты ведь знаешь, что... — Что ты не поступишь? Не сможешь? Почему ты так считаешь? — спокойно отрезает кусочек утки, не отводя своих тёмных глаз. — Я не хочу просить у тебя помощи. — Ты не поняла меня, — еле слышно посмеивается. Откладывает нож. — Почему ты думаешь, что тебе нужна чья-то помощь? — Потому что поступление в национальный университет искусств достаточно сложное. — Сложно, но не запредельно трудно. Если ты начала думать об этом, значит тебе есть что показать, — подаётся вперёд, дабы быть ещё ближе ко мне. — Прекрати считать себя той, которая не может чего-то добиться. Если твоя бабушка считала искусство не тем, чем стоит заниматься и посвятить всю жизнь, то я так не считаю. Внутри какое-то необъяснимое и настолько приятное тепло растекается. Чонгук мягко посмотрел на меня, убеждая в том, что всего можно достичь. Всех своих мечт. Стоит всего лишь сильно хотеть и делать уверенные шаги, но никак не отказываться. — Ты всегда хотел быть преподавателем?Или тебя заставили родители? — поинтересовалась я. — Мне навязывали медицину. Но моя любовь к литературе оказалась намного сильнее, — мужчина прикрывает глаза, расплываясь в улыбке. Что-то вспомнил. — Отец согласился, но с одним условием: я буду говорить на пяти языках, считая корейский. — Он сам выбрал..? — Нет. Этот выбор он предоставил мне, поэтому сейчас я владею корейским, английским, французким, японским и испанским, — он грустно улыбнулся. — Сколько слёз было в то время... Но я никак не мог отказаться от того, что мне нравится. И ты не отказывайся. — От тебя какое-то условие будет? — Я игриво вскинула бровь. — Non. Je veux que tu sois heureuse, — тёмные глаза скользнули по мне. — Merci pour ton soutien. Ça compte vraiment beaucoup pour moi. Чон как-то внимательнее посмотрел на меня, слегка подняв вилку. — И забудь о том, что ты должна меня о чём-то просить. Это я обязан всё делать для тебя. — Нет, — моментально перебиваю, и это явно было зря. — Да! — громче, строже. — Мужчина обязан. Всегда. Для своей женщины. Его не нужно ни о чём просить. Я притихла, вжавшись в спинку стула. Чонгук отложил вилку, медленно потянулся через стол и коснулся моих пальцев — не мягко, а так, словно закреплял в памяти своё право держать их. — Я не хочу, чтобы ты спорила со мной в этом, — голос стал ниже, почти хриплым. — Если я что-то делаю для тебя, значит, так должно быть. — А если я не попрошу? — вновь вырывается у меня. — Тем более, — чуть прищуривается он. — Я сам увижу, что тебе нужно. Внутри всё сжалось от такой уверенности. Он говорит так, будто знает меня лучше, чем я сама. Увела взгляд, а Чон встал, обошёл стол и остановился за моей спиной. Его ладони легли мне на плечи — тёплые, настойчивые, тяжёлые. — Чон... — шёпотом. — Просто позволь мне быть рядом и заботиться о тебе, — тихо, но всё с тем же уверенным и настойчивым оттенком, от которого невозможно было увернуться. Позже он проводил меня наверх, не прикасаясь. Каждый шаг казался хрупким. В доме было полутемно. Только далёкий свет из кухни тянулся тонкой лентой по полу. — В этой комнате можно остаться. — Чон приоткрыл дверь. — Или в другой, рядом. Как хочешь. Они тёплые. Всё готово. Я остановилась у проёма, не решаясь войти. В этой комнате мы были... тогда. Пальцами сжимаю рукав свитера. Несколько секунд молчания — потом едва слышно: — А ты... Ты не мог бы остаться? Со мной. Чон смотрит на меня. Прямо в глаза. Лунный свет падает мне на щёку, подчёркивая синеву под глазами. Он понял: не из капризов. Так безопаснее. — Конечно, — сказал он просто. Комната с большими панорамными окнами выходит на ночной сад с небольшим, но красивым фонтаном. Чуть дальше показывается густой тёмный лес. Ветки сосен касаются стекла. Ветер шепчет что-то на другом языке. Я села на кровать, скрестив ноги и глядя в темноту. Чон бесшумно присел рядом, не вторгаясь в моё пространство. — Здесь... так красиво, — прошептала. — Кажется, словно лес и сад здесь. — Ты его не боишься? Я покачала головой. — Нет. Я боюсь всего, что внутри меня. А снаружи — как-будто легче. Мой взгляд невольно упал на кисти. Тёмная ткань уже не прикрывает постыдные красные тонкие линии. А он... Он касается моих рук, подсаживается ближе, и вскоре чувствуется прикосновение тёплых мягких губ. Мой учитель целует каждый шрам. — Не прячь. Не нужно. Я хотела отстраниться — сказать, что это неправильно, что я не заслужила столько тепла, — но его пальцы ещё крепче обвили мои ладони, словно цепь, в которой нет замка. — Если ты будешь прятать боль, Хаён, она останется с тобой навсегда, — сказал он тихо, почти шёпотом, будто сильно боялся спугнуть этот момент. — А я хочу, чтобы она ушла. Чтобы ты не винила себя за это. Ветер качнул ветви, и тусклый свет из окна упал на лицо брюнета. В этом свете он выглядит таким близким, но одновременно далёким... моим и чужим. — Почему ты так со мной? — выдыхаю. — У тебя нет на это причин. Чон улыбнулся уголком губ, и в этой улыбке я заметила что-то горькое. — А если это моя причина? Я опустила взгляд. Не решилась на какой-то ответ, ведь в глазах уже плескались слёзы. Глубоко вдыхаю, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Я была в ванной, — медленно произнесла, всё ещё смотря на постель. — Ты не выбросил их. — Хаён... — тихо, почти умоляюще. С чувством вины. — Прости. Я не из равнодушия. Не знал, как поступить. Извини. Я сейчас же... — Не нужно, — останавливаю его. — Я не из-за того, что сделаю это снова. Пускай это будет напоминанием. — Я хочу, чтобы тебе здесь было комфортно, — продолжил Чон мягко. Киваю, повернув голову влево. А здесь большое зеркало. В нём отражаюсь я — тонкая, ссутулившаяся, бледная, будто вовсе таю. — Я будто учусь дышить с тобой. Заново. Это странно? — Нет, — моментально отвечает. — Это правда. И, кажется, у нас получается. Чон ещё раз целует мои руки, прежде чем ложится на кровать. Ладонью проводит, приглашая к себе. — Viens te coucher près de moi. — шепчет, а глаза выглядят такими ласковыми и милыми. Действительно ложусь рядом. Первая прижимаюсь сильнее, почувствовав, как он удивился. Но горячая большая ладонь касается моей спины, аккуратно поглаживает. Мужчина не двигается, только позволяя прислониться к его шее щекой. — Чон... — шёпотом, не двигаясь. — У тебя есть мечта? Он не отвечает сразу. Поворачивается ко мне, опираясь на локоть. В полумраке наши взгляды встретились. — Была, — слегка пожимает плечами. — Уже сбылась. — его губы расплываются в нежной и столь красивой улыбке. — Какая..? — Девушка из моих снов теперь со мной, — а ведь глаза такими игривыми становятся, рукой к волосам моим тянется. — Я тебе снилась? — усмехаюсь. — Да, — улыбнулся. — Но у меня есть ещё одна мечта, — он внимательнее посмотрел на меня. — Я хочу быть кем-то, рядом с кем не страшно. Чтобы человек чувствовал: со мной можно остаться. Даже когда всё рушится. Я прикусила губу. — Это, наверное, самая важная мечта. — Я всё ещё не уверен, что у меня получается. Тянусь ближе, и теперь, впервые за всё это время, он осторожно касается моих губ. Осторожный, почти неуверенный поцелуй. Без давления. Без спешки. Как будто всё ещё спрашивал: «можно?». Мы отстранились почти сразу. Оба слегка неловкие. И вновь легли рядом. Он чувствует, как мои пальцы нашли его руку, крепко сжали. — У меня тоже есть мечта. Глупая... — признаюсь. — Когда я была подростком и читала про Париж, придумала себе такую сцену: стою перед большой романтичной картиной в Лувре, а рядом человек, которого люблю. И мы целуемся. Просто, но красиво. — Какое полотно? — спрашивает, чуть улыбнувшись. — «Амур и Психея» Франсуа Жерар. Она светлая. Такая тёплая. Почти воздушная. Там всё нежное и живое. Я тогда подумала: хочу, чтобы моя любовь была такой — невесомой, но настоящей. Он долго молчал, но потом прошептал: — Значит, нам придётся поехать в Париж. Через неделю. Что скажешь? — Не стоит... — прошептала и отвела взгляд. — Это слишком. Ты и так... Ты впустил меня сюда. А я ничего не могу тебе дать. К тому же, это очень дорого. И у тебя начало учебного года, как ты..? — Меня уволили, — прервал меня спокойно. — Что? — я резко повернулась к нему, но мой учитель спокойно продолжает смотреть на меня. — Тебе не стоит волноваться. — Почему ты не сказал? — Потому что ты начнёшь винить себя. — Да! Потому что я виновата! — Нет. В этом нет твоей вины. Неужели ты правда считаешь, что я жалею? — Мне тяжело это принимать. Я будто... должна. А ничего не могу дать. Я виновата перед тобой. — Нет. Ты мне ничего не должна. Просто будь здесь. Живи. Спи спокойно. Всё остальное — мелочи. Я не выдержала. Потянулась вперёд, уткнулась лбом ему в грудь. Он обнял меня. Молча. Пальцы чуть дрожали, когда проводил по моим волосам. — Знаешь, может, я всё-таки поцелую тебя под этой картиной. — Тогда нам точно нужно успеть купить билеты.

***

Проснулась я неожиданно. Сначала послышался шелест шагов. Позже — мягкий гул голосов где-то внизу. Запахи. Приятные... Что-то острое, тёплое, явно с чесноком. И звук воды — будто кто-то мыл фрукты или полы. Я сжалась в постели, не открывая глаз, а лишь притянув к груди колени. Простыни ещё хранили тепло. Становится как-то неловко. Страшно. Чужие голоса в чужом доме. Я поёжилась, сильнее закрыв глаза. — Госпожа Кан... — пробормотала тихо в подушку. Я очень хорошо помню эту женщину. Невысокая, сухощавая, с собранными в пучок волосами, пронизывающим и ядким взглядом. В прошлый раз она едва кивнула мне и встретила осуждающими глазами. Я чувствовала себя лишней... и чувствую. Безумно. Так, будто заняла чьё-то место... Моментально сажусь. Пальцы дрожат, когда поправляю лямку белой майки. Тянусь за свитером, лежащим у изножья кровати. Натягиваю рукава, прячу запястья — словно всё это вновь открылось для чужих глаз. Слишком рано. В этот момент дверь тихо приоткрылась, слегка скрипнув. Чонгук вошёл, не торопясь. В одной футболке, домашних спортивных штанах, волосы чуть взъерошены. — Уже не спишь? — подходит ближе. — Я... проснулась от голосов, — смотрю на его руки. На часы на запястье. — Прости. Я просил их прийти позже, но госпожа Кан решила всё по-своему, как всегда. Не переживай. Здесь только свои. — Я ей не очень нравлюсь. — Ей никто не нравится, кроме её собаки, — усмехнулся, стараясь разрядить напряжение. — И то... не каждый день. Возраст у неё уже такой. Его ладонь мягко ложится мне на ногу поверх одеяла. Осторожно. Без давления. — Повар уже готовит что-то на завтрак. Хочешь выйти со мной? Я никуда тебя не отпущу и никому не отдам. Ни под её взгляд. Пускай думает всё, что хочет. Не ей решать, кто здесь будет жить. — Дай мне пять минут. — У тебя есть десять. Или пятнадцать. Все двадцать. Я сам скажу, что ты моя принцесса, и тебе нужен особый утренний режим.

***

В доме было так светло. На кухне пахло поджаренным хлебом, зелёным луком и сливочным маслом. Всё здесь слишком красивое, чтобы быть правдой. Я ступаю босиком по холодному кафелю, чуть кутаясь в длинный кардиган. Почувствовала себя внезапно такой мягкой, тёплой, слишком домашней. Но Чон держит меня за талию, и это действительно помогает. Он рядом. — Доброе утро, госпожа Кан, — сказала я, когда мы оказались в большом холле. — Доброе... — без энтузиазма отозвалась женщина. Но всё же её слова прозвучали сдержанно и вежливо. Она чуть приподняла брови, заметив меня в домашней одежде. — Ах, мадам Хаён! — раздался звонкий голос. Повар обернулся, как только услышал шаги, и его круглое лицо расплылось в улыбке. — Как вы спали? В образе высокого мужчины больше всего меня зацепили интересные усы и чёрные волосы. — Сегодня у нас тосты с яйцом пашот, сливочный шпинат и тост с авокадо. Я даже сварил малиновое варенье. Для настроения. Или от тоски. Зависит от вас. — Спасибо... — кажется, я даже чуть-чуть покраснела от его живости. Но никак не могла не улыбнуться. — Ги, перестань её пугать с утра, — лениво бросил Чон, отодвигая для меня стул. — Я пугаю только тех, кто не ест мой пашот! — театрально отозвался повар и быстро начал накрывать на стол. Его движения такие лёгкие, но отточены. Он напевает себе что-то под нос, пританцовывает, словно наслаждаясь каждым действием. Ги поставил перед нами чашки с кофе, а так же торжественно тарелки. Пар от свежих тостов с яйцом и сливочным шпинатом тянулся вверх, щекоча нос восхитительным запахом масла и специй. Малиновое варенье выложил с особой аккуратностью — маленькое розовое пятно, будто сердечко. — И вот он — завтрак любви! — произнёс он, выпрямляясь. — Домашний хлеб, сливочное счастье, капля тоски и... одно обязательство. — Обязательство? — моргнула я. — Вы, госпожа Хаён, обязаны это попробовать. Я не готовил всё это, чтобы вы потом поковырялись вилкой! — отступил, театрально сложив руки за спиной. — И конечно... приятного аппетита, monsieur и madame. Вы вместе смотритесь так, что мой омлет бы покраснел от зависти. Я вновь улыбнулась, чувствуя, как щёки покрываются румянцем. — Иди. Пока не начал сравнивать нас с кусочком ветчины, — фыркнул Чон. — Уже слишком поздно, — усмехнулся Ги. — Завтрак получился таким же гармоничным, как вы. Хоть в журнал подавайте. — Ги, уходи. — коротко бросил Чон, но беззлобно. Видно, что он улыбается. Повар сделал поклон и ушёл в сторону кладовки, напевая какую-то французскую песню. — Я скоро начну тебя ревновать к нему, — вдруг сказал мужчина. Спокойно, даже чуть насмешливо, но в голосе прозвучала неожиданная мягкость, нежность. — К повару? — я усмехнулась едва заметно. — Он называет тебя «мадам» так, словно ты вышла из фильма 60-х. — Ну... Тогда мне нужно платье в горошек. — И причёску, — ловко подхватил. — С лентой. Чтобы Ги вообще потерял дар речи. Мы оба рассмеялись. Стало так спокойно, уютно. Будто и не было вовсе каких-то людей, госпожи Кан, злых и недовольных взглядов... Только мы.

***

Романтичный Париж встретил тёплой погодой и яркими лучами солнца. И подумать никогда не могла, что буду стоять так близко к полотну, казалось — если протянуть руку, можно коснуться тёплой кожи Психеи. На картине её голова склонилась к Амурову лицу, а глаза — полны доверия и нежности. Лёгкий, чуть влажный воздух Лувра наполнял лёгкие, но сердце стучало слишком громко. Чон подошёл неслышно, аккуратно. Его рука коснулась мягко моего локтя. Я чуть вздрогнула, чувствуя, как он неспешно переплёл наши пальцы. — Ты хотела увидеть их, — проговорил голосом, в котором было восхищение и что-то глубокое, даже личное. — Говорила, что в этой картине есть всё... — Да, есть, — я кивнула, не отрывая взгляда. — Любовь, которая ничего и никого не боится. Настоящая. Сильная. Вечная. Опускаются ресницы, и в этот момент Чон касается ладонью моей щеки, чуть разворачивая к себе. — Закрой глаза, — прошептал. Я подчинилась. Его губы коснулись моих — осторожно, но с той глубиной, что пронзает до самого сердца. Поцелуй был как дыхание Психеи в объятиях Амура — с доверием, с жаждой, с тихим обещанием никогда не отпускать. — Мечты должны сбываться, — пальцем провёл по моей щеке, — особенно твои. Когда мы вышли из Лувра и провели ещё время здесь, Париж уже дышал вечером. Воздух пропитан запахом кофе, свежей ароматной выпечки, тонкой ноты чего-то цветочного, что приносил ветер с набережной Сены. Так уютно, тихо. Я иду чуть впереди, но Чонгук не отпускает мою ладонь. Иногда чуть сильнее сжимая, словно проверяя — здесь ли я, не исчезла ли. С лица не сходит улыбка. Сегодня, определённо, самый лучший день в моей жизни. Слишком много чувств, впечатлений, которые вымотали за сегодня. Отель оказался всего в нескольких минутах ходьбы. Огни вестибюля мягко золотят стены, а в воздухе пахнет чем-то дорогим и едва сладким. В лифте учитель вновь взял меня за руку, но на этот раз пальцы легли чуть крепче, чем нужно было для простого жеста. Когда же двери открылись, он пропустил меня вперёд, лишь слегка прикоснувшись к спине. В коридоре тихо. Полумрак с тусклым светом у двери нашего номера вдруг стал продолжением Лувра — только теперь мы были вдвоём, без чужих глаз. — Ты устала? — спрашивает, вставляя карту-ключ. — Нет. — но голос звучит тише обычного.

***

| от лица Чонгука |

Она подошла к окну. Такая умильная, деликатная, домашняя. Ей, кажется, безумно сильно хотелось каждую секунду любоваться красотой ночного города. Яркая эйфелева башня не позволяет увести взгляд в другую сторону. Тонкие пальцы легко легли на подоконник. Свет фонарей с улицы золотит её плечи. Воздушное белое платьице, как будто и не защищает вовсе. Я подхожу ближе. Хаён лишь смотрит на меня. Открыто. Так, как никто не смотрел прежде. — Ты дрожишь. — тихо, наклоняясь к ней. Губы сами оставляют краткий поцелуй на её плече. — Нет. Просто... — не договаривает, ведь я накрываю её губы своими, вовлекая в поцелуй. Глубокий, но нежный. Её пальцы хватаются за мою чёрную рубашку. Она отстранилась, внимательно посмотрев на меня. И почему же она так улыбается сейчас..? — Хороший поцелуй всегда заканчивается сексом, — шёпотом, с улыбкой, которая вот-вот превратится в тихий смех. Эта девушка стесняется, опуская глаза, сильнее хватаясь за тёмную ткань. Я вскинул брови, будто на мгновение не веря, что это прозвучало именно от неё. Уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке, а в глубине взгляда сверкнул почти опасный огонёк. Ладонь скользнула выше по её спине. Второй рукой я нежно уложил её волосы за ухо. — Ты умеешь удивлять, — чуть наклоняюсь, так, что моё дыхание касается её виска. — Но будь осторожна, — убираю одну прядь с её лица. — Займёмся любовью в Париже..? — Я... — кусает губу, всё ещё не поднимая глаз. — Хочу, но... Боюсь, что тебе не понравится. Моё тело. Это почти ломает меня. — Оно твоё. Значит — лучшее. — И я не идеальная. — Я не для этого рядом. Хаён улыбнулась, но напряжение по-прежнему чувствуется. Я касаюсь её лица. Медленно. Пальцами по скуле, находя мягкие губы. Наклоняюсь, чтобы поцеловать, но задеваю подбородком её лоб. — Прости, — хрипло смеюсь, чуть отстраняясь, но и слыша её смех. — Я, кажется, забыл, как это... когда всё по-настоящему. Хаён тянется ко мне, касаясь губ своими сладкими губами. Тёплые ладони ложатся мне на шею. Поцелуй углубляется медленно, неторопливо. Кажется, словно мы оба чего-то боимся, но точно не можем больше ждать, сопротивляться, наказывать себя, запрещать. Чувствую, как дрожит её тело, когда притягиваю сильнее к себе за талию. Она тянет рубашку из-под моих брюк. Я позволяю, но никак не тороплюсь. Это не про то, чтобы взять — это про то, чтобы быть. Чтобы соприкоснуться с её душой одним из самых глубоких способов. Губами скольжу по её шее, плавно переходя к ключице. Хаён выгибается, сильнее впивается пальцами мне в спину. Я слышу, как вырывается из неё первый стон — короткий, как вздох. Не громко. Будто сама удивилась. Вновь целую её. Глубже. С неимоверной жадностью, сильнее прижимая к себе. А оказавшись на мягкой постели, провожу ладонью по животу. Её кожа горячая, гладкая, податливая. Грудь откликается на прикосновение: мягко, нервно. — Скажи мне, если я... — Нет. Просто будь... Пожалуйста, — запускает пальцы в мои волосы, когда я снова касаюсь её шеи. — Не бойся и не стесняйся. Я хочу слышать тебя. Что тебе нравится, что — нет, — говорю, чувствуя, как её нога ложится мне на бедро. — Mon Ange... — уже шёпотом. На ухо, оставив ласковый поцелуй. Провожу ладонью по внутренней стороне её бедра. Я чувствую, насколько она готова — тёплая, влажная. С её губ срывается стон. Подаётся навстречу, но я тут же отстраняюсь. — Подожди секунду... — голос становится чуть более серьёзным. Я потянулся к тумбочке, достал тонкую упаковку, бросив на неё короткий, почти извиняющийся взгляд. Хаён улыбнулась, немного смутившись. Это добавило ей спокойствия. — Продолжим? — мягко спрашиваю, и она притягивает меня к себе, вовлекая в страстный поцелуй. Не могу больше держать дистанцию. Я вхожу в неё — медленно, осторожно, с дрожью в каждом движении. Она сжимается на секунду, но потом принимает. Полностью. — Господи... — не удержался, прошептал ей в волосы. Её руки обвивают мою шею. Она держит мой взгляд. Бёдра двигаются в ритме с моим телом. Я смотрю на неё, когда толкаюсь глубже. Хаён открыта вся. И вся только моя. До предела. Шепчет моё имя. Без страха, без стыда, без смущения. — Не останавливайся... — это больше чем просьба. Это признание. Дыхание становится тяжёлым. Я прохожусь поцелуями по её телу, сильнее сжимая талию. Темп ускоряется. Но никак не хочу, чтобы это заканчивалось. Желаю сохранить всё: её глаза, прикосновения, вкус губ, её тепло, звук голоса, её ногти на моей коже. Вскоре мы достигаем пика — одновременно — это как падение в тишину. Как будто оба обнажились не только телами. Я снова целую её, своего ангела, слыша тяжёлое дыхание. Светлые губы расплываются в улыбке. Закрывает глаза. Наши лбы соприкосаются. — Всё изменилось, — едва слышно, будто констатирует. — Нет. Просто стало честнее, — целую ей руку, запястье, прижимая к груди. К своему сердцу. Ложусь рядом, прижимаю Хаён к себе. Мысли утихают. За окном тихая парижская ночь. Сейчас только мы с ней. Никого больше. Прижавшись к моей шее, она вдруг прошептала: — Mon lapin. Я слегка отстраняюсь, глядя ей прямо в глаза. — Что? Почему зайчик? Она же прикусывает губу, улыбаясь так, как только в моменты искренней нежности. — Потому что ты, — проводит по моей щеке пальцем, — когда улыбаешься, похож на зайчика. У тебя такие милые зубки. Я тихо засмеялся, вновь прильнул к ней. — Даже после секса, ты умудряешься смутить меня. — Я была на ферме. Давно, когда была совсем маленькой. С бабушкой. Была очень любопытным ребёнком. Бабушка думала, что я потерялась, а я просто лежала рядом с клеткой, где были кролики, — ещё сильнее обнимаю её. — Один из них... показал мне зубки. Такие смешные, острые. — И конечно же, ты всё неправильно поняла? — Да. Подумала, что он мне улыбается. — засмеялась. — Потом он попытался меня укусить. — Ты постоянно во что-то попадаешь. — Зато теперь у меня есть ты. Зайчик. — дразняще прошептала. — Ты только что подписала себе приговор, — нависаю над ней, — мой ангел...