Глава 22. Цена тишины

«Лучше страшный конец, чем бесконечный страх».

— Иоганн Фридрих Шиллер

***

— Паническая атака на фоне сильного истощения и стресса, — спокойно говорит врач. — Возможно, нервный срыв. Нужно время и наблюдение. Как можно скорее обратитесь в больницу. Учитывая, что девушка долго находилась под дождём, это может перейти в воспаление лёгких или дать серьёзные осложнения. Оба мужчины переводят взгляд на неё. Бледная. Руки чуть дрожат. Она сидит на диване, укутанная пледом, с пустым взглядом. — Я оставляю вам некоторые препараты. Сейчас ей это поможет. Здесь всё написано. — протягивает белый лист. — Спасибо... Его голос звучит тише обычного. Он берёт лист, быстро пробегается глазами по строчкам. — Если состояние ухудшится — не тяните, сразу в больницу, — добавляет врач. — Я понял. — Чон кивает. Он провожает мужчину к двери. — Спасибо, что приехали. Дверь закрывается негромко. Дом погружается в полную тишину. Он возвращается и опускается перед ней, моментально тянется к её ладоням, берёт в свои, согревая. — Прости. Я должен был заметить раньше. Осторожно растирает её ладони между своими — медленно, терпеливо, словно боится сделать лишнее движение. Его большие пальцы проходят по костяшкам, задерживаются, возвращаются обратно. Кожа у неё холодная. Хаён смотрит на него, будто не до конца всё понимая, но не отдёргивает руки. Мужчина прижимается лбом к её коленям, лишь на несколько секунд прикрывая глаза, кажется, в попытке отогнать всю тревогу, что давно нашла себе место в нём. — Как ты? — спрашивает он тихо. Уже без криков, без резкости, без приказов. — Скажи мне хотя бы что-то... пожалуйста. А она долго не отвечает, только губы сильно дрожат. Сглатывает. — Я... — голос тихий, слегка хриплый. Останавливается, делая быстрый вдох. — Я действительно тебя видела там. Честно. Я не вру, — добавляет тише, почти извиняясь. — Ты был там. Я подумала, что ты уже приехал. Даже... — Хаён замолкает, сжимает пальцы, — действительно успокоилась на секунду. Она резко отворачивается, будто боится, что сейчас заплачет — и тогда всё вновь рухнет. А он оставляет поцелуи на её ладонях. Быстро, но при этом нежно. — Я верю тебе, — говорит сразу. — Слышишь? Верю. Её ресницы дрожат. Слеза всё-таки скатывается, медленно скользит по горячей щеке. Затем вторая. — Всё было настолько реально... — шепчет она. — Я, наверное, схожу с ума. А такое признание далось ей тяжело. Большие глаза, полные слёз, уставились на него, будто прося разрешение на такие выводы и слова. Но какой это имеет смысл, если Хаён уже всё сделала? — Нет, — качает он головой. — Мозг иногда делает странные вещи, когда слишком больно и страшно. Слишком... слышишь? Его пальцы сильнее сжимают холодные ладони. И как бы сильно ему не хотелось показывать свой страх, всё выдавало: голос ломался, а плечи дрожали. — Вот... — говорит глухо. — Я здесь. Настоящий. С тобой. Здесь. Глаза снова замечают белый лист. — Врач оставил лекарства, — говорит спокойно, без нажима. — Ничего тяжёлого. Всего лишь поможет снять острое состояние, и это не «навсегда», — тут же добавляет, будто отвечает на её страхи до того, как она осмелилась бы их озвучить. — Это чтобы тебе было легче пережить ближайшие дни. А позже съездим в больницу. Наливает воды, ставит стакан рядом. Не суёт тут же в руки, никак не торопит, не давит. — Ложись. Тебе нужно поспать. — Меня... никуда не заберут? — спрашивает почти шёпотом. Столь детский, уязвимый вопрос, от которого у него внутри что-то резко и болезненно сжимается. — Нет. Это помощь, Хаён, а не наказание, не клеймо. Хорошо? Девушка кивает, очень слабо. Берёт таблетку, запивает, а пальцы всё ещё дрожат. Чон следит, чтобы она легла удобнее, поправляет плед, задерживает руку у её плеча, а затем касается лба. — Ты горячая. Лекарство должно помочь. Она шевелится едва заметно, словно каждое движение даётся с усилием. Пальцы дрожат, сильнее цепляются за край мягкого пледа. Губы сухие, слова выходят не сразу, хотя она старается. Любой звук будто застревает где-то между мыслью и голосом. — Прости... — наконец получается у неё. — Прости, что я... такая. Он наклоняется ближе, но не перебивает. — Я, наверное, — хмурится, пытаясь поймать мысль, — какая-то... поломанная или неправильная. — Слабая попытка усмешки, которая тут же гаснет. — Ты ведь не обязан... с этим вот так... и... Взгляд уходит куда-то мимо него. В стену или же в пустоту. Секунда — и будто снова возвращается сюда, к нему, но ненадолго. — Мне очень страшно, — говорит чуть тише. — Я сильно боюсь. Это уже было. Когда всё плывёт и кажется, что ты здесь, а потом — нет. Иногда кажется, что это действительно со мной навсегда. А вдруг я опять... — замолкает, быстро сглатывает. — Я иногда говорю глупости или не то, что думаю, а может, думаю слишком много сразу. — Хаён моргает часто, словно свет режет глаза. — Я не специально, честно. Просто... — плечи вздрагивают. — В голове какой-то туман, шум, и я не знаю, что настоящее. — Посмотри на меня, — тихо просит он, вновь прикасаясь к её лбу. А она пытается. Действительно. Снова. Взгляд скользит, цепляется за мужской силуэт лишь на мгновение. — Я правда стараюсь... — шепчет. — Не хочу быть проблемой. В этих словах не просьба о жалости, а усталое признание. Как будто слишком долго держала это в себе. Она сжимает его ладонь так крепко, будто боится, что он исчезнет, и это всё снова ей просто кажется. — Не уходи сейчас, ладно? Пожалуйста, — почти умоляюще. — Даже если я говорю чепуху. Это... — Дыхание сбивается. — У меня внутри всё дрожит. Я не хочу туда. Пожалуйста... Он не совсем понимает, о чём речь. Аккуратно подтягивает плед выше, укрывая её плечи, не выпуская руки. За окном бушует ветер, наверное, вправду будет ливень. Небо тёмное. Не сразу понятно, что уже утро. Вскоре взгляд возвращается к ней. Дрожащие ладони лишь сильнее ухватились за его руку. — Слушай меня, — говорит чуть твёрже, чем раньше, но без крика. — Я здесь. Дыши со мной, — дышит медленно, нарочно громче, чтобы ей было легче подстроиться под ритм. — Температура — всего лишь реакция. Тело перегрелось от стресса и того, что ты была под дождём. Это не значит, что ты теряешь голову, поняла? В ответ получает быстрый кивок, но Хаён тут же морщится. — Я не хочу, чтобы ты потом... — слова опять путаются, — смотрел на меня... — не договаривает, только сильнее цепляется за него. — Я и так всё порчу. — Ты ничего сейчас не портишь. Пойми, что ты переживаешь кризис, а это разные вещи. Она всхлипывает, но слёзы не текут. Это будто крик о помощи, но без слов. — Я не знаю... Не знаю, почему сейчас... я... Мне холодно и жарко одновременно, — жалуется тихо, пытаясь объяснить всё, что чувствует. — И если закрою глаза, мне кажется, что всё исчезнет, и ты исчезнешь. — Я здесь. Никуда не ухожу, — повторяет он. — Закрывай глаза. Тебе нужно поспать. Хаён достаточно долгое время просто смотрит на него, словно не веря собственным глазам — он здесь, это правда. — Если я опять начну говорить странно, не злись, пожалуйста... — шепчет. — Хорошо? Тот только кивает, не отпускает её руку. — Я снова её вижу... Джиён, — продолжает, глядя куда-то мимо него. — Иногда во сне, а иногда... — сглатывает, — я уже не уверена, что сплю. Она стоит и смотрит, представляешь? Просто смотрит. А потом я опускаю глаза на свои руки, и они... — голос срывается, — все в крови. Судорожно сжимаются пальцы, будто действительно чувствует это прямо сейчас. — Я мою их, — торопливо говорит, — мою, мою, а они не становятся чистыми. Вокруг все смотрят так, как тогда, в участке. Будто вправду ждут, что признаюсь во всём, а я не понимаю, в чём. Резко поднимает глаза — испуганные, лихорадочные. — Знаю, что не убивала её, но иногда... мне кажется, что если я это вижу, значит, во мне что-то не так. Вдруг я просто не помню? Вдруг я способна на это, а ты... ты просто не знаешь об этом? Чон тут же подаётся ближе, касается её лица так, чтобы она не могла отвести взгляд. — Хаён, слушай меня сейчас очень внимательно. Она моргает, слёзы всё-таки срываются. — Ты была там, прошла через допросы, различные экспертизы и врачей. Я видел документы, говорил с людьми. Ты невиновна. — Но убийцу так и не нашли... — И это не твоя вина. То, что твой мозг возвращает тебя туда — это не признание, это травма. Успокаивающе проводит ладонью по волосам, останавливаясь на горячей щеке. А она только сильнее прислоняется к чужой ладони, будто в попытке ухватиться хоть за маленькое ощущение тепла и безопасности, тихого покоя. — Ты пережила слишком много. Сейчас это вскрылось снова, понимаешь? Поэтому и сны, и видения, и ощущение, что реальность путается. Это не безумие, и ты не виновата в этом. Это последствия, и мы не будем оставлять это без помощи. Не снова. Ты должна говорить такие вещи. Особенно такие, хорошо? Кивает, едва заметно. — Не хочу больше видеть кровь. Мне просто хочется спать и не бояться. Её тело дрожит, но уже чуть слабее. Температура ещё чувствуется, но сбивчивое дыхание постепенно выравнивается, а глаза медленно прикрываются ресницами. И как бы сильно ей не было страшно засыпать, тело всё решило за неё, в момент погрузившись в тягучую тьму сна.

***

Время шло быстро. Можно сказать, что бежало как обезумевшее. Уже прошло несколько дней, но мало что изменилось. Ничего рассказать и объяснить она никому не смогла. Врачи не порадовали, назначив больше обследований и лекарств. Сильное переутомление, истощение, панические атаки, подозрение на посттрамватическое расстройство — слова звучали слишком серьёзно для человека, который всё ещё пытался убедить не только себя в том, что с ним всё в порядке. Галлюцинации на фоне нервного срыва пугали больше всего. Особенно Чона. Несколько раз ему приходилось успокаивать её: неоднократно ей казалось, что в доме кто-то есть. Хаён слышала шаги, обрывки чужих голосов, резко оборачивалась на собственное отражение в зеркале и окне, а потом долго сидела молча, сжимая дрожащие пальцы и закрывая глаза только бы вновь не видеть её. Но ведь хуже всего было вовсе не это... Хуже всего было смотреть в глаза человеку, которого любишь, и каждую минуту панически бояться, что однажды он... устанет. — Чем ты сегодня будешь заниматься? — спрашивает он как можно спокойнее и аккуратнее, скорее, для того, чтобы она хотя бы немного поговорила с ним. Девичьи глаза посмотрели на собеседника не сразу. Сначала — на его руки. Потом — чуть выше. Она видит, как он смотрит на неё все эти дни. Нет, не строго, даже не зло, а внимательно... слишком внимательно. — Не смотри так, — тихо, — пожалуйста. — Как? — Будто я больная и сломанная. Хотя я и так... — тут же запинается, пряча глаза. — Ты смотришь так, словно ждёшь, что со мной опять что-то случится. — Я переживаю, Хаён. — Я знаю, — быстро. — Но мне и так стыдно. Это слово повисает между ними. — Мне стыдно за всё это, понимаешь? — продолжает, всё ещё не смотря на него. — За то, что со мной происходило, за то, что ты видел, за то, что происходит со мной сейчас. Я даже не могу рассказать обо всём, что тогда происходило со мной, потому что не смогу. Просто не смогу. Внезапно поднимается. — Спасибо за завтрак. Передай, пожалуйста, эти слова и Ги. Было очень вкусно. На бледных губах появляется слабая улыбка. Такая, скорее, из вежливости. — Я очень хочу спать. — Конечно, иди. Не забудь о таблетках. Услышала, конечно. В который раз уже, поэтому даже не оборачивается. — Госпожа Кан, — быстро начинает он, поправляя пиджак, — я прошу вас присмотреть за ней. Если спустится, напомните о лекарствах. Женщина лишь легко и вежливо улыбнулась, моментально кивнув. — Конечно. — Сегодня можете быть свободны в пять. — Благодарю.

***

20:12. Он возвращается уже в темноте. Дом встречает приглушённым светом, тишиной и запахом чистоты — госпожа Кан постаралась, как всегда. К нему выходит Ги. — Она не выходила, — говорит сразу, будто отчитывается. — Целый день была в комнате. Госпожа Кан приносила лекарства, но Хаён не открыла. Чон кивает, будто знал об этом. Внутри — странное чувство тревоги. Целый день сна — это слишком... но, и возможно, именно то, что было нужно. Ги набрасывает пальто, быстро смотрит на часы. — Ужин на столе. J'espère que tout vous plaira. — Спасибо, Ги. Он неспешно поднимается наверх. Останавливается у двери спальни, не сразу решаюсь войти, а потом всё-таки приоткрывает. Она спит, дышит ровно, разве что сильно замоталась в плед. Заходит, садится на край кровати, тянется к ней и касается лба. Конечно, горячая. Ладонь задерживается у её виска, пальцы убирают прядь волос. Девушка не просыпается, только поворачивает голову, словно инстинктивно тянется к теплу. А он чувствует укол в груди... Вина. Тревога. Сегодня уехал, оставил, поэтому тут же аккуратно встаёт, выходит из комнаты, стараясь не шуметь. На кухне наливает воду, проверяет лекарства, ищет градусник, а когда возвращается обратно, проводит ладонью по её плечу. — Хаён, — шепчет, — проснись. Она морщит нос, открывает глаза, а взгляд её мутный, словно смотрит сквозь туман, не до конца осознавая, где и с кем находится. — Чон..? — голос хриплый, едва слышный. — У тебя жар. Нужно принять... Не договаривает, да и она вряд-ли что-то понимает. Пытается что-то сказать, но вновь закрывает глаза. Он вздыхает, подсовывает руку ей под плечи, помогая приподняться и подносит стакан. — Совсем чуть-чуть. Пожалуйста, Хаён. Она делает несколько небольших глотков, а потом принимает несколько таблеток, после чего снова опускается на подушку. Заметно, она очень слабая сейчас, и каждое движение даётся с трудом, но Хаён тянется к его руке. — Ты соврал... — тихо, но с лёгкой улыбкой. — Говорил, что лекарства не настолько ужасны. — Очень плохо? — Это невозможно есть. Чон смеётся, опуская голову. — Ги приготовил ужин. Хочешь? — Нет аппетита. Он кивнул, будто соглашаясь, и подтянул ей плед чуть выше. — Я скоро приду к тебе. Поспи ещё. Вернулся он достаточно быстро. В спальне свет приглушённый, тёплый. Комната пропитана запахом лекарств, свежим постельный бельём и едва уловимым запахом её сладковатого крема. А шторы прикрыты не до конца, и полоска уличного света ровно ложится на тёмный пол. Замечает он Хаён с телефоном в руках. Та сидит на кровати, укрыв ноги пледом и чуть ссутулившись, пальцами медленно прикасается к экрану. Она не замечает его, внимательно что-то читает. — Почему не спишь? — спрашивает негромко, но этого достаточно, чтобы девушка вздрогнула. — Не получается, — и снова смотрит в телефон. Он подходит ближе и садится рядом. Глаза тут же замечают открытое письмо. Текст слишком официальный. Всё коротко, достаточно сухо, чтобы оставить хоть какую-то надежду. — Меня уволили, — моментально начинает она, будто опережая вопрос, который он ещё не задал. — Наверное, это к лучшему... — За что тебя уволили? — Частые пропуски и вред имуществу. Я была разбила несколько тарелок. Неловко пожимает плечами, снова всматриваясь в яркий экран, словно надеясь, что всё не так и что-то может измениться. — Я за всё заплатила, но это, видимо, не помогло. — Я... рад, — говорит вдруг. — Правда. — Рад? — переспрашивает. В ответ получает кивок и кривую усмешку, ведь он понимает, как это сейчас звучит. — Извини, но как бы это ни было странно, мне никогда не нравилось, где ты работаешь и как. Хаён, ты возвращалась всегда выжатая, уставшая, злая на саму себя. Тебе не нужна такая работа. Девушка молчит, сжимает край пледа. — Я не говорю, что тебе вообще нельзя работать, — добавляет уже мягче. — Но не так. Не на износ. Можно найти что-то получше, понимаешь? У тебя поступление впереди, а сейчас ты болеешь. Тебе нужны силы, а не очередная смена. Он тянется к небольшому столику и берёт белый контейнер, затем протягивает ей. — Вот. Сушёная омиджа. Говорят, помогает при простуде. — Где ты это взял? — У отца сегодня был. Слова на несколько минут зависают в воздухе. Она смотрит на него как-то по-другому... — Ты никогда про него не рассказывал. — Когда-нибудь расскажу. — А он... — поднимает на него глаза. — Он знает обо мне? Ответ получает не сразу. Чон выдыхает. — Нет. Ещё нет. Хаён спокойно кивает, как будто именно этого и ожидала. Берёт ягоду, рассматривает. Они странные на вид, но на вкус кажутся ей лучше, хоть и кислые. — Я... слишком молодо выгляжу? — спрашивает, не глядя на него. — Нет. Точнее... Она смеётся, пробуя ещё одну ягоду. — Это не то, что ты хотел сказать. Я поняла, — делает паузу, вертит контейнер в руках. — Ты просто... ещё не говорил. — Именно так. Не время было. Мужские глаза смотрят на неё дольше, чем нужно. Сейчас Хаён сидит напротив, с этим дурацким контейнером кислых тёмных ягод, морщится, смеётся, будто мир не разваливается каждый раз, когда кто-то недоговаривает правду. Кажется, словно всё можно прожить, если просто быть честным... даже если это будет когда-нибудь потом. — Я хочу познакомить тебя с бабушкой. — Даже после всего? Хаён пожимает плечами и протягивает ему ягоду прямо к губам, не глядя. Жест привычный, домашний, слишком доверчивый. Он мог бы её взять рукой, но намеренно наклоняется, забирает ягоду губами, легко касаясь её пальцев. — Не стоит злить её ещё больше, — говорит, моментально выпрямляясь. — Тебе лучше с ней помириться. Вы давно не виделись и не созванивались. Она вздыхает, и в этом вся та ночь, когда Аёнг узнала. Крики. Слова, которые уже нельзя забрать обратно. Дверь, закрытая перед лицом. Попытка вернуться. Холодный, окончательный жест рукой. — Я пыталась, — отвечает Хаён. — Она не хочет. Ничего не хочет. Даже просто видеть меня. — Я ей не понравлюсь, — произносит спокойно, почти без эмоций. — Почему? — Такой человек никому не понравится. Произносит это серьёзно, без просьбы о жалости, но молодая девушка не цепляется за смысл, а только за него — обвивает шею руками, прижимается ближе, касаясь губами его подбородка, а щекой — груди. Так тепло, упрямо. — Но ведь мне ты нравишься, — говорит она просто. Мужчина добавляет, уже почти себе под нос: — Это совсем другое. Она не слушает, не цепляется за эти слова. Может, потому что голова всё ещё тяжёлая, будто в вате. А может, потому что жар делает своё дело. Может... сейчас ей просто легко. Настроение меняется резко, почти неправдоподобно. Хаён смеётся, тянется к нему сильнее, как будто той ночи вовсе не было, ни дождя, ни дороги, ни крика, ни паники, ни страха. Он замечает это, наверное, поэтому отстраняется, моментально прикасаясь к её лбу. — Боишься заразиться? — спрашивает она с полуулыбкой. В голосе слышится игривость, но за ней что-то прячется... что-то слишком тонкое, чтобы сразу можно было назвать. Хаён будто сперва бросает шутку, дабы не показать, как на самом деле сжалось внутри от этого жеста и того, как он снова стал серьёзным. — Я боюсь, что ты снова делаешь вид, будто с тобой всё в порядке. — Мне действительно уже немного лучше. — Я рад. Девушка опять тянется к телефону, а позже пальцами находит его руку, будто совершенно случайно. Словно между делом. Вновь утыкается в экран, читая что-то с очень сосредоточенным выражением лица. — А «Жэхэйский дневник» Пак Чи Вона... — прищуривается, вчитываясь, — состоит из восьми книг? Здесь так написано. Он удивлён тем, что она действительно где-то такое нашла, но даже не задумывается, моментально отвечая: — Десять книг и двадцать шесть частей, — поправляет сразу. — Серьёзно? — Абсолютно, — чуть улыбнувшись, добавляет: — На этой теме ты спала. Я прекрасно это помню. Чон большим пальцем начинает неспешно водить по тыльной стороне её ладони. Неосознанно. Почти лениво. Но ведь в этом прикосновении столько внимания, что оно ощущается интимнее любых слов, любых поцелуев. — Потому что ты читал это так... — тянет Хаён, — уверенно и скучно одновременно. Мужчина тихо усмехается, продолжая нежно играться с ладонью Хаён. Потом подносит её к губам почти машинально, будто это самое естественное движение и целует. Задерживается чуть дольше, поднимая на неё взгляд. — Ты так часто это делаешь... — тихо отзывается. Он ничего не отвечает, тянется к телефону, аккуратно забирая его из её рук. — У тебя глаза будут слезиться. И так температура ещё есть. Может, девушка и хотела бы возразить, но слова в момент теряются, потому что этот мужчина... он... уже ближе. Слишком близко, чтобы думать о каких-то других вещах. Чон целует её. Мягко. Без спешки. Так, словно это вовсе не решение, а насущная необходимость. Болезнь не имеет никакого значения сейчас. Пододвигается ближе, касаясь её затылка. Она тут же отзывается: пальцы скользят к мужской шее, находят знакомое тепло кожи, задерживаются там. Поцелуй становится глубже, но по-прежнему бережным, будто они оба боятся сделать лишнее движение. — Ты так точно заболеешь, — бормочет она, почти шёпотом, больше для порядка, чем всерьёз. В ответ получает лишь улыбку и тёплый поцелуй в щёку, кончик носа. А Хаён палец поднимает, указывая на другую щёку. — Здесь ещё. Он не спорит. Целует. Потом ниже — в линию челюсти, в шею. Не задерживается, будто считает эти поцелуи чем-то простым и правильным. Девушка обнимает его крепче, прижимаясь всем телом, ловя это тепло. — Ложись, — говорит тот негромко. — Тебе нужно отдыхать. Этот вечер действительно мог бы всё изменить в лучшую сторону. Именно так, как ей казалось в тот момент. Кто тогда мог думать о том, что совсем скоро она получит видео, в котором исполняет главную роль, и всего одно, но столь острое слово: «Помнишь?»