Гном и дварфы

«Хей, братья по шахте, все сюда!

(Мах-мах-махай со мной!)

Громче кирки, громче голоса!

(Пой-пой-пой ты со мной!)

Ниже и ниже — прямо в глубину!

Кто же знает, что найдём внизу?

Алмазы и рубины, злато и сапфиры

Спрятаные в тайнике горы!

Рождённы — прямо под землёй

Выкормлены — каменной слезой

Росли вместе с тьмой

Ведь в горах безопаснее всего

Кожа железа металл

А наши кости просто сталь

Мы как рыбы копаем в шахте

Хей, братья, подвевайте мне!

Я настоящий дварф и я копаю дыру!

Коп-коп дыру, коп-коп дыру!

Я настоящий дварф и я копаю дыру!

Коп-коп дыру, коп-коп дыру!»

***

      В начале была тьма. Позже к ней добавился запах сырого воздуха и соответствующее ощущение холодного прикосновения. Вкупе с атмосферой какой-то мертвенности, можно было предполагать, что это место находилось под землёй. Тому, что это ощущала, захотелось… Промочить горло. Мигрень всегда отступала после запасенного глотка прохладной и пенистой амброзии…       — О-хо-хо!       Пробуждащийся не был экспертом по оханию и услышав этот голосок даже не сразу среагировал. Он продолжал лежать ровно до того момента пока не ощутил быстрое прикосновение… К седалищу? Такое герой не стерпел и, пытаясь лягнуть ногой как копытом, резко насколько позволяло сонливое тело развернулся живот кверху. Приоткрыв сухие глаза, тот только начал различать силуэты, а светлее стало лишь чуть-чуть.       — Бога-а… — сматерился маленький бородач третьим словом, которое он выучил с рождения.       — Живой? — поинтересовалась высоким голосом едва видимая фигура. — Да и отвал с тобой, нищета! За душой ни шиша!       Оскорбив материальное состояние бородатого, злоумышленник покинул того, решившись не вязиватся в драку с нестоящим на ногах и очень открытым для ударов коротышкой. Очень странное событие, как тому показалось. Протерев глаза, растрепанный мужчина повертел головой, осмтариваясь, ведь в его состоянии только на это хватало сил.       Это была помойка, если судить по запаху и пищевым отбросам, на куче одного из которых несчастный развалился. Обычно каменный организм не ныл, но сейчас всё ощущалось так, словно он вчера употребил менее чем за час несколько бочек отборнейшего пива, если не годовой запас, и теперь расплачивается за это.       В попытах найти ответ на многие вопросы, скрипя телом, он предпринял попытки встать. Кто он? Где он? И куда делись его ботинки? Вернуть их должно быть делом чести.

***

      Двинбар, или дядя Двинбар, как звали его племянники, стражник Двинбар Клифффаерсон, как звали его сослуживцы, или Двинбар Клифффаерсон Ноклан как его надо было называть и как ему нравилась. Вообщем, Двинбар был несчастливым дварфом. Не то чтобы обычно дави были очень оптимистичным народом («такой глупостью могут только умги и элги заниматся» — как говорил отец, дедушка, прадед и прапрадед Двинбара), скорее уж реалистичным. А реалии жизни конкретного гнома были, по общим меркам, неудачными.       Начать стоит с того, что он и его знакомые жили в целом нелучшем месте под названием Карак-Нокрак, что значит «твердыня нигде». Это недавно найденная, по стандартам дварфов, вымершая и, на удивление, недостроенная крепость дави в приморских скалах, где-то в захолустье Старого Света, умудрувшиеся выпасть из всех гномских архивов за период падения империи дави. Кто-то из предприимчивых рудокопов решил что пустующая цитадель — это нехорошо, поскольку в неё было уже вложено очень много сил и было бы неуважением к труду предков оставлять дальше погружаться под слой пыли и солёной пены. Так и появилась экспедиция, заселившая Карак-Нокрак и состояла из острых на язык пьянчуг и неуспешных ремеслеников — среда идеальных колонистов, которые мало что потеряют по дороге. Впрочем они узнали о том, что стоило остаться на земле предков из более позднего поколения, лишь когда зашли внутрь.       Эта крепость мало того что была в ужасном состоянии после разграбления всеми кому не лень, так ещё и бедна на ресурсы: хорошего материала для чего-то кроме каменной мебели нет, грунт практически бесполезен для возделывания, и даже вода требует фильтрации. Теперь понятно почему даже в золотой век это место было непопулярным. Но дварфы не были бы собой, если отступали от цели, которая прямо перед их большим носом; затянув пояса потуже и став экспортёром соли в этом регионе (конкуренты из более легко доступных мест давили честных шахтёров, но те не давились и искренне считали себя самым качественным, а значит важным поставщиком соли), Карак-Нокрак запечатал трещины и высушил затопленные залы, употребляя в пищу случайно попавших рыбень в фильтрующие стоки.       Сложно было сказать насколько успешным и процветающим было поселение. В золоте они не купались, ну хоть не голодали и не болели сильно, даже иногда позволяли себе пиво, так что грех было бы жаловаться. По сути это аванпост-деревенька на менее чем полтысячи жителей, которым внезапного, но упорного патриотизма не занимать. Объяснялось это изначальным составом переселенцев; бывшее отребье, чьих обиды были недостаточны для уходы в убийцы, ощутили себя хозяинами своей судьбы и были готовы вцепится в шею любому, кто посягнёт на их вотчину. А недругов у дварфского народа хватает, и всё-таки твердолобость загнанных в угол горняков переламывала агрессию вторженцев. Конечно, ВАААААГХи обходили это захолустье стороной (даже гроби банды не хотели попасть в заранее подготовленные к гостям многочисленные ловушки Карак-Нокрак), число тагароков держалось в пределе нормы, то есть нуля, однако с поселениями у берега случаются одно частое бедствие — их грабят пираты.       Во время одного такого рейда элги и был похищен стражник Двинбар. К счастью это был хоть не легендарный черный ковчег, а удачно прикинувшиеся торговым судном пираты, которым хватило сил лишь на короткий рейд и захват всего чему не посчастливилось оказаться вне стен крепости, включая незадачливого охранника. Впрочем и длинноухим не суждено было отметить крохотную победу. Из трюма работорговцев дварф быстро перелетел в клетку для тварей крысиного клана Скурви, с которым тот уже сталкивался.       То как проходило заключение на кораблях заклятых врагов его расы, гном не хотел говорить… Но в очередной раз судьба дала сыну гор шанс, когда хлипкий корабль тагароков потерпел крушение у незнакомых берегов с буйной зеленью… И Двинбар потерял этот самый шанс, когда попал в сеть-капкан. А оттуда он попал уже в подземелье других двуногих крыс. И его участь была предрешена когда в городе объявился нежданный серый провидец… Или дварфу в очередной раз улыбнулась своими золотыми зубами удача?

***

      Дави задумчиво потер бороду, так и не поняв как он очутился этой ситуации. Он ведь чувствовал как его рвали на части… Стоп, он что только что потёр?       Двинбар так быстро прижал вторую руку в лицу, что случайно зарядил себе по челюсти, но борода, настоящая, его лохматая, рыжая борода смягчила удар! Горняк прощупывал каждый спутанный узелок, залипшийся от пота и пыли, расслабив губы (он не был настолько впечатлительным для разинутого рта). В конце концов, Двинбар начал её просто нещадно тянуть и сжимать своими крепкими руками и не мог нарадоваться. Тихое дыхание перешло в кряхтение, что было своего родом смехом; сидя в грязи, гном качался как детская игрушка-неваляшка. Это продолжалось до тех пор, пока дварф случайно не вырвал себе клочок волос. На этом вдруг развеселевший гном решил закончить, пока опять не лишился своей гордости. Потехе час — делу время, как гласила древняя мудрость дави.       Отряхнувшись, Двинбар конечно не смог стать сильно чище, но, выбив из волос пыль, стало намного легче. Вонь пускай прилипла к поношеным штанам (а другой одежды на гноме не было), но хоть не воняет сильнее чем могла бы; не обычный ход мыслей для обычно пессимистичного дварфа, однако тот всё еще отходил от… Пережитого? Так или иначе, дварф не был каким-то безответственным пьянчугой, в конце концов его должность к этому совсем не располагала, и потому ему были просто приятно совершить подобие гигиенических процедур, благо нашлась протекавшая труба водостока. И еще раз осмотревшись, стражник понял что он действительно в каком-то грязном, оканчивающийся обыкновенным тупиком переулке города.       Да непростого, а самого что ни есть подземного, а точнее подгорного города, если судить по тому что вторая стена этого переулка являлась горной породой, а злосчастного неба не видать! Только… Это не город дварфов, не его уж точно родной, но при том такой знакомый. Двинбар хоть закрытыми глазами узнает работу с камнем, а ведь кто-то из его рода когда-то потрудился на отлично, чтобы стена этой помойки приобрела очень приятную на ощупь текстуру. Только вот зачем? Да и тем более не было в Карак-Нокараке таких свалок, всё организовано собирали специальные дави, ответственные за удобрение для грибных ферм… Непорядок, одним словом.       В любом случае ответа, сын Клифффаера не добьется ответа от недоеденных ребрышек и кучки сгнившего сыра. Надо было выбираться отсюда.       Уже твердым шагом, с трезвым и сердитым рассудком, гном вышел из помойного тупика через арку каменного дома. Его встретила… Вполне обычная улица дварфского поселения, сделанное в относительно узком тунеле (но достаточно широком, чтобы сразу две повозки могли проехать и не задеть друг друга), а не в огромном естественом кармане, где скальника потолка не увидеть. Здания по бокам из каменных блоков, отдельные элементы вроде окон и дверей из дерева; света от ламп и факелов хватало чтобы понять, как же здесь было безлюдно. В голове Двинбара вопрос «куда я попал?» никуда не делся, и ни единой души в поле зрения дави, чтобы ответить.       Дварф шёл дальше по улице, внимательно всматриваясь в каждую деталь, однако всё было пугающе нормально. Архитектура прагматичная, местами можно было даже заметить обозначающие имя клана хозяина дома руны не некоторых дверях. Почти как в Карак-Нокараке, только богаче что-ли? Всё говорило о том что здесь должны быть дварфы, а их не было. Возможно это оправдывалось тем что сейчас был поздний час, но смысл тогда тратить недешевое дерево на освещения пустой улицы? В неизобилующием поселении Двинбара вообще большинство носило лишь фонарь и довольствовалось только им. Видно для чего-то важного готовят тунель, ведь не могли же хозяйственные дварфы тратить ресурсы, чтобы в столь обыкновенной жилой шахте стало не так темно как могло бы?       — Здарово? — некто заговорил на кривом казалиде, — Качественный тан, возможно бы я пару минут забрать?       Проклянув про себя свою невнимательность, Двинбар сделал разворот на сто восемьдесят градусов и заметил… Женщину. Высокую женщину. Гном мог бы и ударить ее, приняв за эльфийскую погань, однако же Двинбар был достаточно проницательным дабы понять — это человек. Это ясно по чертам овального лица, которых не было среди дави или эльгов. И хотя женщины умги не были замечены за пиратством, да глупо недоброжелателю себя выдавать вопросам о времени, дварф все равно настороженно относятся к внезапно подкравшемся чужаку. В конце концов, это ведь дом гномов, не так ли?       — Sekundochku… — сказала она на своем непонятном языке, пока Двинбар в ожидании возможной атаки напрягал тело.       Незнакомка достала увесистую книгу с кирпич и принялась читать её, быстро перелистывая. И тут хмурый горняк увидел знакомые руны на обложке; пригнувшись на сантиметр, ему удалось прочесть: «Казалид. Упрощенный разговорник для туристов».       Двинбару уже стало интересно, чтобы этот могло значить и кто такой турист? Автор допустил множество опечаток в слове «торговец»? Дварф себе такое не забыл бы; вывод прост — умги никогда не могли ничего нормального сделать, в особенности словарь… И действительно, гном теперь начал подмечать то, как выглядела эта рин. Плотная и мешковая одежда хоть и дешёвая, но зато практичная и удобная, сразу видно руку мастера сумевшего из тряпок сделать что-то удовлетворительное — одежда подогнана по размеру идеально, что были видны талию с широкими бедрами. Голову покрывал тот же плотный капюшон, оставля открытым озадаченное личико желтоглазой девушки. И в конце концов был рюкзак, по правде сказать смехотворно огромный, почти с саму владелицу — а держалась она на ногах твердо и легко! Двинбар редко удивляется, но он точно не ожидал такой силы от человеческой бабы.       — Vot! — закончив шерстить толстую книжку, она с надеждой смотрела. — Ты знать как идти на… библиотеку?       Двинбар промолчал, лишь продолжив сверлить взглядом эту странную чужачку.       –… Ladno, sama naidu.       И ушла в направлении откуда вероятно пришла, ругаясь себе под нос. Гном же сопровождал её взглядом некоторое время, после чего решил идти дальше, не желая быть рядом с этой ненормальной. Сделав пару шагов, Двинбар остановился, а, оглянувшись, уже потерял незнакомку, словно и не было её тут. Почему-то дварф был готов поклясться что увидел грустно опущенный волчий хвост прямо на поясе. И это не было частью ремня. Только сейчас горняк уделил внимание тому, что женщина носила необычные перчатки и сапоги, очень похожие на настоящие лапы с когтями. Почему он этому не придал значения? Может…       Флегматично помотав головой, Двинбар продолжил свой путь. Подумаешь, первая кто его встретила умг-рин-волк, что за бред?       Прошло немного времени, и кое-что попалось переферийному зрению Двинбару один из проходов выглядел, очень подозрительно. Дварф бы и не обратил внимание не будь там… Чего-то. Выглядела как какой-то пыточный механизм пиратов-элги: выхолощенная металлическая клетка, с нескрытым шерстяным нутром. По правде, Двинбара не особо успели распытать, только два раза избить до полусмерти за час плавания.       Поджавшись от неприятных и унизительных воспоминаний, он обнаружил рядом с мерзким устройством старую добрую лестницу. Он заглянул внутрь: «выглядит надежно, прям как дома,» — и, решив больше не плутать, начал свой подъем. Он и не знал сколько это отберет у него времени…

***

      — Это не дело.       — А что ты предлагаешь? Давай, есть идеи получше?       — Может пойдешь на военную службу? Пару годков отслужишь и получишь достаточно золота. Я могу забыть кое-кому пару должков, чтоб тебя в хорошее отделение отправили, непыльное…       — И гвардейки меня сразу возьмут в оборот. А может мне сразу продать бороду енотке?       — Ты и так это делаешь, гений.       — У той которой я возьму уже муж есть, тут шансы есть.       –… Если родственницам не сбагрит. Один имп, долго холостяком тебе не быть.       — По крайней мере, я хотел бы сохранить свою родословную по мужской линии.       — Погоди, ты хочешь умги-жену? Ну ты и извращенец…       — Ты видел высоких женщин? Как тут устоять?       Молодой дварф с гениальной бизнес-идеей вздохнул. Его служивый приятель закатил глаза: ему уже надоело слушать один план идеальной схемы заработка за другим. Каждую неделю одно и тоже, а короткобородик все не унимался и погружался в новые долги. Но что страж мог сделать со своим другом, чтобы он больше не втягивал его в свои проблемы? Разве что арестовать его за попытку пройти по лестнице, чего он, увы, не делал.       В этой комнате пожалуй больше нечего было охранять: всего лишь стул прошлого хранителя прохода и три выхода — один наружу, два вниз, один из которых удобный лифт, а другой тысяча ступенек, которые покрылись слоем пыли до подошв. Обветшавший подъем было решено закрыть в угоду более технологичному соседу. Кому вообще придёт в голову идти по этим развалинам?       … И кому-то всё-таки взбрела в голову такая идея, судя по эхо из темной лестницы.       — Стой! Кто идёт?       Будучи прямо у лестницы, стражник подготовил полметровый кинжал, для незваного гостя. В тоже время предприимчивый дварф тихо отошёл назад. Звуки босых шлепков по камню прекратились на пару секунд. Затем из тьмы глубин поднялась жутко молчавшая тень… Которая оказалась обыкновеным дварфом, необыкновенно полуголым. Его решительное выражение лица было твёрже кварца и сразу внушало стоическую упрямость. «Прям серж наш,» — хотел почесать бороду стражник, но продолжал держать обе руки на «двуручнике».       — Он, что, поднялся по лестнице? — недоуменно спросил друг, выглянув из-за спины. — Это же почти полкилометр!       –… — безмолвный взгляд незванца сверлил их обоих, впрочем оба стояли уверено, хоть и удивленными.       — Ты кто?       — Двинбар Клифффаерсон, — в его голосе было некоторое недовольство. — Ты стражник?       — Ага… Ты в курсе что ты нарушил закон?       — Какой?       — Эта лестница на ремонте, запрещено по ней ходить. Для подъема есть лифт.       — Какой ещё лифт?       — Он… Прямо за тобой, правее, — подозрительно переглянулся сторож. — Точнее он остался внизу.       — Это лифт? — не менее подозрительно глянул за плечо Двинбар на пустую шахту. — Там была какая-то птичья клетка. Нормальные лифты без всех этих вычурных железяк.       — Это называется «меры защиты»…       — Выглядит ненадежно.       –… Допустим, — охранник некоторое время еще озадаченно всматривался в дварфа.       — Ты меня хочешь задержать?       Незнакомец давил своим присутствием на защитника шахты. Мышцы плеч и груди бугрились под плотной кожей, суровое лицо таило в себе тактическую прозорливость. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что нарушитель был очень опытным борцом. Даже с учётом наличия меча, справится с ним в одиночку (на помощь незадачливого друга, страж разумно не надеялся) будет задачей нетривиальной. А ведь охраннику осталось пару дней до перевода…       — Ммм, — после продолжительного раздумия, хмыкнул, — как я заметил, ты вроде пропустил ступеньку предпоследнию, так что формально ты не прошел лестницу до конца. Я не собираюсь карать невиновного, можешь быть свободным.       –…       Презрительно зыркнув, Двинбар сделал несколько коротких шагов, будто испытывая терпение беспечного дварфа, очевидно не выполнявшего свой долг. Тот лишь уступил дорогу, не желая связываться с оборванцем. До самой двери, даже после выхода за косяк суровая гляделка продолжалась. Лишь когда они физически не могли друг друга увидеть, дварф проворчал:       — Ну и хам.

***

      За выходом Двинбара обнаружил платформу из блоков камня кремового оттенка. Довольно необычный материал, но хорошо выложенный и от того красивый, как отметил про себя дварф. И когда бородач поднял голову и уже стал всматриваться вдаль, тот едва удержал удивленный вздох. Его ждало неожиданное и прекрасное для гномской души зрелище — истинно колоссальный город дави!       Точнее его не ждало, ведь такую кальку как дварф эти могучие сооружения и мосты, скульптуры богов и предков, подпирающие потолок не заметили бы. Тьма пещер разгонялась огнём сотен костров, да и вообще, словно сами стены отражали свет вместе с эхом тысячи глоток и молотов. А через сравнительно узкий пролом пробивались отголоски белого солнечного света, сложившихся водопадом на величественный прямоугольный дворец, увенчанный золотыми элементами и статуями воинственных стражей в рогатых шлемах, словно готовых встать вместе с защитниками города под горой. Воздух пенился от подземной прохлады, горькой каменой крошки на зубах и ноткой пива, которое, судя по дыму, варили прямо под ним. Все было точно так, как ему рассказывали мать, переселившийся с отцом в Карак-Нокарак еще до его рождения! Это вообще не шло ни в какое сравнение с родным для Двинбара краем, и тот, крайне неохотно, согласился с тем что Карак-Нокарак выглядел… Скромнее и по просторнее в плане застройки, нежели эти исполинские пещеры и оживленные здания. Не хватит слов, чтобы описать все те эмоции, что прочувствовал хладнокровный горняк.       — Эй, братишка, что мух ртом ловишь?       Гном проклянул себя за беспечность и подведшие его рефлексы стражника: кто-то вновь подкрался к нему и застал залюбовавшегося видами Двинбара врасплох. И еще обиднее становилось когда он понял что ему в висок, даже не в затылок, дышит целая лошадь!.. Правда необычную земную, а на коротких, но мощных копытах, с гривой на полморды и размером в горного козла. Приспособление к туннелям и шахтам вьючный зверь тянул на себе лишь немногим шире него повозку, водителем оказался…       — Кто тебя посадил за телегу, маленькая рин? У тебя же еще молоко на губах не обсохло.       От прямого заявление, граничивщего с оскорблением, девочка-дварф высоко подняла брови. А уже через секунду громко рассмеялась тонким голоском, которое мог быть только у несовершеннолетнего представителя расы дави. Двинабар не видел ничего смешного, как и обнюхивший его жеребец, словно тот был яблоком (что было логично, учитывая что дварф все еще был немного липким от яблочной настойки, разлитой в помойке).       — Ох ты ж, батюшки, — юная особа поправила рукой два огромных рыжих хвостика, оканчивающихся розоватым оттенком.       Двинбар молчал, уставившись на девочку, как на внезапно заговорившую горную козу. Жеребец, уловив его замешательство, фыркнул ему прямо в бороду, оставив теплую влагу.        — Да ты, браток, либо слепой, либо только что из жеоды вылупился! «Молоко на губах»? — она хрюкнула, явно довольная его реакцией. — Ха! С таким юморком тебе на площадях выступать, а не по помойкам шастать! Ладно, раз уж ты так меня развеселил — садись сзади! Подвезу до Армейского квартала, раз уж ты тут явно новенький и ноги свои отморозил. — Она кивнула на его босые, грязные ступни.       Двинбар колебался. Эта… девочка вела себя как заправский извозчик, да еще и предлагала милость! Он привык к подозрению, к осторожности, но воспитанные родители учили его уважать прекрасный пол и ценить их мнение… Молча, кивнув разок, он неуклюже вскарабкался на задок маленькой повозки, стараясь занять как можно меньше места. Повозка тронулась, жеребец зацокал копытами по каменной мостовой.       — А то, что про возраст сказал! — девчонка оживилась, повернувшись к нему на ходу. — Умора! Я ж тебе в бабушки гожусь, честное слово! — она прищурилась, пытаясь выглядеть мудрой, но выходило скорее комично. — Кстати, внучек у меня две, страсть подумать, одна мужу уже бороду заплетает! Козел тот ещё, как по мне, но, как говорила уже моя мамка, лучше эльги в роду, чем девственость в штанах, эхе-хе-хе, — дварфийка залилась новым смешком, видя его каменеющее лицо.       Лично бы Двинбар пожелал бы пресечь свой род чем родниться с остроухими (если это вообще биологически возможно?), но удивило его не это. «Бабушка? С внуками?» — он украдкой окинул ее укрытую кожанкой спину взглядом. Худенькая, как щепка. Личико гладкое, без морщин. Голос — чисто детский. Ни капли седины в рыжих, как медь, волосах. «Может она чем-то надышалась?» — подумал он с тревогой. В его мире такое исхудание в почтенном возрасте могли означать только жуткую хворобу и скорую смерть. Он мысленно представил стандартную невесту из Карак-Нокрака — упитанную, крепкую «тумбочку», за которую жених должен был отдать выкуп золотом, равный ее весу. Эта «бабушка» на его глазах превращалась в едущее недоразумение, и он невольно отодвинулся еще на сантиметр, стараясь не дышать в ее сторону слишком явно.       — Что затих то, а, сынок? Темноты боишься? — нахальная извозчица отсрила, заежая в узкий туннель на развилке. — Не бойся, мне самой не по себе, но пока я болтаю, значит меня и тебя не сожрали. Логично? Логично! Минут десять просто буду бормотать и не заметишь как уже на месте будем…       Пусть эта недооценка храбрости было самую малость обидной, записать такое в личный домаз крон было даже для гнома пребольшой мелочностью. Болтовня «бабушки» лилась нескончаемым потоком — про погоду в шахтах, про цены на овощи, про то, как ее братец Торбрин чуть не спалил кузницу в детстве, пытаясь выковать себе первую бородную заколку, а теперь учит детей тому же самому… Двинбар молчал, как скала, погруженный в свои мысли и контраст между ее словами и видом. Город за этим туннелем поражал воображение: гигантские мосты, перекинутые через бездонные провалы, статуи древних королей, взирающие с высоты, гул тысяч голосов слышимый даже тут, смешивающийся с гулом водопадов и звоном молотов. Но рядом сидела загадка пострашнее любой подземной бездны.       Наконец, поток слов иссяк. Рин на мгновение замолчала, лишь цокот копыт и скрип повозки нарушали тишину, когда они наконец выехали. Она глянула через плечо, ее зеленые, как изумруды, глаза внимательно изучали его заросшее, хмурое лицо.       — Ладно, Немой Ворчун, — сказала она, явно придумав ему прозвище на ходу. — Откуда ж тебя, такого колоритного, занесло в самое сердце гор? А то смотрю, ты как рыба на суше — глаза пялишь, а слова не вытянешь. И видок… — она брезгливо сморщила носик. — …прямо скажем, с помойки. Так откуда?       Двинбар мотнул головой, отгоняя назойливую муху, и пробурчал сквозь бороду, глядя куда-то мимо нее:       — Карак-Нокрак.       Та замерла на секунду. Потом громко рассмеялась — не весело, как раньше, а с откровенным сарказмом.       — Карак-Нокрак? — переспросила гномиха, растягивая название. — А я-то думала, ты из Нетляндии свалился! Или с Луны! Ну, раз уж ты из таких… экзотических краев, то, может, скажешь, а куда путь держишь-то? Или просто бродяжничать решил?       «Хотел бы я знать,» — про себя ответил Двинбар. Он собрался с духом и спросил то, что гложило его с самого выхода из помойного тупика, стараясь звучать максимально нейтрально, почти небрежно:       — А как зовется… сия крепость? — он кивнул на величественные своды, уходящие ввысь, на бурлящий жизнью город вокруг.       «Старуха» повернулась к нему полностью, ее смешливое выражение сменилось на искреннее, почти детское изумление. Она уставилась на него широко раскрытыми глазами, будто он только что признался, что не знает, что такое пиво.       — Ты… ты серьезно? — прошептала извозчица. Потом ее губы растянулись в удивленной улыбке, обнажив ровные белые зубы. — Брат мой каменный, да ты и вправду с Луны! — Она ткнула указательнвм пальцем куда-то вверх, в сияющий огнями центр города.Она произнесла название с благоговейной гордостью, растягивая каждый слог. — Да это же Вала-Азрил-Унгол! Карак-Восемь-Вершин! Город Столпов! Брат Караз-а-Карака, убежище всего и вся под землей и над ней, для нас, дави! Вотчина Верховного Короля! Кузница трех народов! Ты где ж жил-то, в пещере летучих мышей?       Двинбар не слышал последней фразы. Словно гигантский боевой молот обрушился ему на голову. Твердыня Восьми Вершин. Легенда. Святыня. Миф, который рассказывали старики у огня в Карак-Нокраке, полушепотом, с придыханием. Гордость Дварфского Королевства, потерянная во мгле веков, символ былого величия, которое уже никогда не вернуть. Город, который, как все считали, либо пал под натиском врагов, либо погрузился в вечный сон под тоннами камня после Войны Бороды и отступления в последующем нашествии гоблинов и скавенов.       Он сидел, остолбенев. Его мозг отказывался воспринимать. Помойка? Лестница в никуда? Пустые улицы? Эта болтливая «старушка»? И теперь — Карак-Восьми-Вершин, живой, дышащий, сущий? Его сердце бешено заколотилось, сжимаясь в груди ледяным комом неверия и… щемящей, невыносимой надежды. Он не заметил, как его рука сжалась в кулак так, что побелели костяшки. Он смотрел на сияющий город, на эти исполинские залы и мосты, но видел лишь… Обыденность. Ему что-то щемило сердце. Что-то здесь было определённо не… Даже не неправильно, но просто что ему не нравилось и не могло сойтись. Голос попутчицы донесся до него, как сквозь толщу воды:       — Эй, Ворчун? Ты как? Не дурно тебе? Лицо-то у тебя… как у призрака известнякового!       Двинбар медленно, очень медленно перевел на нее взгляд. В его обычно хмурых, как сланец, глазах бушевала настоящая буря — шок, неверие, и глубочайшее потрясение. Его каменное лицо было бледнее обычного под слоем грязи, губы плотно сжаты, а в глазах — та самая пустота, которую она видела лишь у…       — Ох ты ж Грунгни, — пробормотала она себе под нос, цокая языком. — Да ты ж… Ты же в отрубе! Совсем как папка мой после той свадьбы у клана Баррел, когда они решили, что кротовуха — это «легкий напиток для дам»! Весь следующий день он с тараканьими глазами ходил, пока мамка ему «Огненное Чрево» не поднесла. Похмелье! У бедолаги похмелье дикое, да еще и наложилось на шок от города! Не допил вчера, наверное, вот мозги и закипели.       Она почувствовала внезапный прилив почти материнской жалости к этому оборванному, потерянному великовозрастному малышу с помойки. Довезти его до Армейского квартала в таком состоянии? Он там под колеса повозки угодит точно кому-то, или недобросовестные солдаты захватят. Нет, явно нужна передышка и проверенное средство.       Повозка как раз подкатила к перекрестку, где один из тупиковых ответвлений украшала вывеска с высеченной в камне кружкой и надписью «Под Провалившимся Молотом». Дымок из вентиляционной шахты над крышей и доносящиеся оттуда приглушенные гул и песни говорили сами за себя — классический паб.       — Ладно, солнышко, — дварфийка придержала жеребца, повернувшись к Двинбару. — Вижу, тебе явно не до прогулок. Вон видишь дверь? «Под Провалившимся Молотом». Зайди, лучшее закажи.       Она сунула ему в неподвижную, зажатую в кулак ладонь две прохладные медные монеты с профилем какого-то короля.       — Возьми. На первый стакан хватит. Выпьешь, придёшь в себя — тогда и решишь, куда тебе. Ясно?       Двинбар не отреагировал. Его пальцы автоматически сжались вокруг монет, но взгляд оставался стеклянным, прикованным к невидимой точке в пространстве. Рин вздохнула.       — Эх ты… Как статуя Короля Азгора. Ну ладно, счастливо оставаться, Ворчун! Выздоравливай! — она легонько щелкнула вожжами, и повозка тронулась, оставив Двинбара стоять посреди тротуара, как забытый мешок с углем.       Он простоял так «благодарственно» с минуту. Шум города, цокот копыт, голоса прохожих — все это сливалось в отдаленный гомон, как шум жерла вулкана где-то далеко в шахте. Лишь холод монет в ладони и запах хмеля, доносившийся из-под резной дубовой двери паба, казалось, имели хоть какую-то связь с реальностью. На уровне инстинктов, глубоко запрятанных под слоем шока, сработал древний дварфийский код: «Плохо? Иди туда, где пиво и свои».       —… Снова спрошу, что будете брать? — внезапно перед лицом всплыла расерженная морда другого гнома с носом, похожий на разбитый булыжник. Двинбар поводил глазами по сторонам, на что недовольный тон незнакомца усилился. — Что пить будешь, ау? Если нечего, то проваливай и не отпугивай клиентов.       Не зная что ответить, Клифффаер достал подаренные моменты на опохмел.       — Лучшее, — беззвучно он проблеял, страдая от мигрени.       Тем не менее бармен принял плату и ушёл куда-то, дав посетителю возможность осмотреться по сторонам. Волна тепла, густого запаха жареного бараньего стейка, табачного дыма, влажного камня и, конечно же, свежесваренного пива обрушилась на него. Шум сразу стал громче — гул десятков глоток, смех, спор, чей-то гнусавый напев под аккомпанемент расстроенной лютни, звон кружек. Свет от огромного камина и висячих кованых светильников бросал танцующие тени на каменные стены, увешанные старыми кирками, щитами и охотничьими трофеями вроде чучела гигантского слепого землероя.       «Под Провалившимся Молотом». Место… Точь-в-точь как «Горняцкая Удача» в Карак-Нокараке. Тот же камин, где пылали угли, подогревая чугунный котел с похлебкой. Те же грубые столы, забитые дварфами в рабочих фартуках поверх рубах. Те же песни — сейчас за соседним столом горланили что-то про «рудную жилу и паука на завтрак». Те же хвастливые крики о найденных самородках «с кулак» и удары по столам в знак одобрения или спора. Даже запах — смесь пота и дыма — был до боли знакомым. Это был не просто паб. Это был дом. Островок абсолютной, незыблемой нормы в океане немыслимого.       На мгновение — короткое, хрупкое мгновение — ледяной ком шока в груди Двинбара дрогнул. Мускулы челюсти, зажатые с момента пробуждения на помойке, слегка расслабились. Глубокий, почти незаметный вздох вырвался из его груди. Он не знал как сюда попал, и что теперь делать. Но здесь, в гуле голосов, в тепле камина, в предвкушении глотка крепкого пива… Здесь он мог просто быть. Хотя бы на время.       Глиняная кружка с игристой пеной грохнулась перед ним на стойку.       — На, — буркнул хозяин пивной. — Выпей, оживись. И смотри, не усни тут.       Двинбар молча взял тяжелую кружку. Холод глины и тепло напитка ощущались сквозь грязь на его ладони. Он поднес кружку к лицу, вдохнул густой, хмельно-солодовый аромат. И впервые за этот бесконечный день что-то похожее на признак облегчения мелькнуло в глубине его потухших глаз. Он сделал первый, долгий глоток.       — Это… Хорошо, — впервые за месяц Двинбар выдал что-то похожее на улыбку, поскольку пойло показался невероятно бодрящим и освежающим. То ли дело в алкогольной голодовке, то ли это действительно высококачественный продукт. — Как зовется этот сорт, еще раз?       — Багманское, — без интереса ответил бармен-дварф, пожимая мышцами плеч.       Двинбар остановился на половине глотка. «Боги-прародители, это и правда Багманское?!» — дави оценивающе косо посмотрел на кружку, вспомнив про инстинктивный скепсис гномов ко всему неиспробаваному. Это был не просто хороший эль. Это был легендарный элексир странствующего пивовара Багмана! По слухам, один глоток может поставить на ноги гнома, раздавленного обвалом. Напиток достойнейших и храбрейших сынов гор.       И Двинбар только что заплатил за него две медные монетки. В его родной крепости за такую кружку отдали бы золота, равный весу годовой добычи! Его мозг, уже перегруженный невероятными открытиями, снова завис, пытаясь осознать эту экономическую… Ересь. Не уж то в Карак-Восемь-Вершин засел обиженный на гроби-мародеров Багман, каким-то образом закрывший свои клятвы мщения?       Именно в этот момент дверь паба с грохотом распахнулась, впуская группу шумных дварфов. Двинбар машинально отвел взгляд от кружки. И зря, ведь сердце его едва не выпрыгнуло из груди, застряв где-то в горле.       Один из вновь прибывших… был побрит! Гладко! До синевы! От такого ужасного зрелища подбородок босоного дварфа укололи фантомные ножницы…       У Двинбара перехватило дыхание, словно вокруг шеи снова появился рабский хамут. Он чувствовал этот позор на собственной коже, жгучую боль унижения, будто оскорбление коснулось не только весь гномий род, но и его лично. В его мире это было хуже пытки, хуже рабства. Такое увечье вычеркивало дварфа из общества, делав изгоем. Безмолвный вопль ужаса и ярости застрял у него в голове, требовашей немеделеной расплаты.       Он вскочил с табурета так резко, что тот грохнулся на пол, привлекая внимание. Шагнув к группе, его массивная грудь вздымалась, а кулаки сжались до хруста.       — КТО?! — его голос, хриплый от недавнего молчания и пива, прорвался сквозь гул паба, как сквозь защитную платину родного Карака. Все затихли. Двинбар ткнул пальцем, дрожащим от праведного гнева, в гладко выбритый подбородок несчастного. — Назови имя негодяя, посмевшего осквернить твою гордость! Клянусь бородой предков, я вырву его собственную, волосок к волоску, прежде чем сделаю из него крошку!       Стесняющийся, но изумлённый безбород взглянул на него с легким недоумением, словно Двинбар спрашивал, почему небо каменное. Он потрогал свой обнаженную челюсть меланхоличным жестом. Махнув рукой, бритый неожиданно выдал:       — Да я сам.       Двинбар остолбенел. Его яростный запал разбился о ту породу камня, которая является фундаментом тяжелого мира. Он только что услышал немыслимое, безумное заявление, будто скала объявила, что оно озеро.       — Что… — прохрипел он, не в силах вымолвить больше.       — Девушке моей не нравится, — пояснила «жертва», разводя руками с видом дварфа, жертвующего малым ради большого счастья. — Говорит, щекотно ей.       Он вздохнул, но в его глазах светилась глупая влюбленность. А в глазах Двинбара не читалось ничего. Тем более, пусть он не был обольстителем сердец, но ему говорили, что настоящие дварфийкам это, наоборот, как раз по душе.       — Это всего лишь борода. Отрастет же!       Гость дружески хлопнул остолбеневшего гнома по плечу (тот даже не дрогнул, в очередной раз обратившись камнем) и направился с приятелями к столу. Двинбара оставался стоять посреди зала, перемалывающего эту чудовищную логику. «Всего лишь борода»? Это звучало для него так же абсурдно и кощунственно, как «Всего лишь рука» или «Всего лишь сердце», если не хуже. «Добровольно? Ради… поцелуев? С девушкой, которой что-то там «щекочет»?» — нормальность трещала по швам. И ненормальнее было пассивное принятие тех, кто услышал эту невыразимую по тупости мысль…       — Эй, бородач, подвинься! — резкий, но незлобный голос прозвучал сзади. — Мешаешь подмести!       Двинбар, все еще находясь в состоянии глубокого когнитивного диссонанса, автоматически шагнул в сторону. И только потом его взгляд упал на говорящую. Это был человек. Точнее была. Умги-рин похожую на ту, что он встретил в подземелье, но в более открытой одежде. В рабочем переднике, с метлой в руках. Она ловко сгребала мусор вокруг его упавшего табурета, явно чувствуя себя здесь как дома.       — Ты же не забыл про годовщину? — свистнула она через плечо наливалщику, — Громгина говорила что Громил выкупил для ее клана весь передний ряд на параде. Хотелось бы быть там, а то из-за моего роста удобнее трещинки моста рассматривать, а не шествие.       — Да конечно не забыл, что ты? — успокающе-убеждающе коренастый заваривал. — Я выкупил билеты на нулевой ряд, дорогая жена!       Уборщица закатила глаза, а вот Двинбар их и вовсе не закрывал, что они начали чесаться от пересыхания. «Жена…» - Двинбар почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Этот грозный, бородатый бугай-бармен и эта хрупкая человечиха… Они… Муж и жена? Дварф добровольно связал свою вечную родословную с… с умги?! Это было уже не просто нарушение традиций. Это был апокалипсис. Конец всего святого. Буквальное поругание духов предков! «Чем он только думал?!»       Прежде чем он успел хоть как-то переварить этот новый удар, раздался грохот, звон разбитой посуды и возмущенный вопль. Неуклюжий пьяница поскользнулся на только что подметенном участке пола и упал всем весом на соседа по столу, опрокинув на себя и него полную кружку липкого, морщашего нос эля. Янтарная жидкость залила великолепную, заплетенную на выход бороду, его рубаху и драгоценный, тонкой работы кулон с руной клана.       В Карак-Нокраке это означало бы немедленную, кровавую потасовку. Двинбар инстинктивно напрягся, готовясь увидеть, как кулаки пойдут в ход, а столы — на дрова. Обиженный дави вскочил, лицо его побагровело от ярости, борода капала элем. Он занес могучий кулак…       — Ой, Прадеды, прости, Торгрим! — захлебнулся Борис, икая и пытаясь встать. — Совсем ноги не слушаются! Честно, не хотел! Вот гробский пол… и эти проклятые башмаки!       Торгрим, пострадавший, замер с занесенным кулаком. Его грудь вздымалась. Он посмотрел на виноватое, икающее физиономию, на свою залитую бороду, на кулон… Потом его взгляд скользнул к хозяину и его жене-умги, которые наблюдали за ситуацией с выражением скорее усталого ожидания, чем тревоги. Ярость на лице Торгрима стала медленно, неохотно спадать. Он тяжело вздохнул, опустил кулак.       — Ладно, Джаберсон, — пробурчал он, вытирая лицо рукавом. — С кем не бывает. Истерик ты не закатывал когда я сыр твой съел по ошибке. Без обид.       «Нет…» — и далее, совершенно невозможные и парадоксальный набор звуков, чей смысл Двинбар понял, но не желал признавать.       — Я тебя прощаю.       Двинбар почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он прислонился к стойке бара, чтобы не упасть. В его голове гудело, как в раскаленной кузнице. Прощение. Просто так.       Без выкупа весом в золото пострадавшего! Без клятвы кровью! Без многодневного занесения обиды в книжечку?! Он слышал, как в его сознании с грохотом рушились последние устои мироздания.       — В НАШЕМ СВЯЩЕННОМ КАЗАЛИДЕ ДАЖЕ СЛОВА ТАКОГО НЕТ!       Он схватил свою кружку с «Багманским» и залпом выпил остатки, словно надеясь, что алкоголь либо сожжет этот кошмар, либо отправит его обратно в благословенную беспамятность. Но легендарное пиво лишь прояснило сознание, заставив ужас Восьми Вершин предстать перед ним во всей своей немыслимой, абсурдной, нарушающей все законы природы и гномьего достоинства красе. Он стоял, прижавшись спиной к холодному камню стойки, с пустой кружкой в дрожащей руке, и чувствовал себя последним гномом в мире, который еще помнил, как все должно быть на самом деле.       — Ну все, дружище. Ты свое отпил, — властно сопел бармен, маячивший перед лицом опечаленного дварфа.       Гул в пабе стих. Все взгляды были прикованы на оравшего оборванца. Мимика хозяина заведения до этого выражало лишь усталое терпение, нахмурилось так, что его брови слились в одну грозную линию. Его жена-человечиха вздохнула и покачала головой.       — На выход.       Двинбар хотел было возразить, протестовать, но суровый взгляд бармена и молчаливое, но единодушное осуждение в глазах остальных дварфов заставили его замолчать. Он был слишком разбит после таких моральных сломов. Ему это не нравилось, но гном не мог не почувствовать себя последним сумасшедшим в здравомыслящем мире. Сжав кулаки, он громко фыркнул, выражая свое глубочайшее презрение ко всему этому абсурду, и, гордо вскинув подбородок, развернулся и направился к выходу. Дверь захлопнулась за ним с громким стуком, отрезав его от тепла, шума и немыслимой реальности паба.       Холодный подземный воздух ударил в лицо. Двинбар прислонился к стене, пытаясь перевести дыхание. Он чувствовал себя выброшенным за борт корабля в бушующее море. «Может я нанюхался токсичных газов? Или в той кружке было что-то через чур крепкое?» Вариант что это был бред интоксикации звучал вполне логично. Тем не менее ущипнув себя так, что даже плотная кожа народа гор сдалась, он отбросил эту идею. А для прыжка в ближайший обрыв даже ему не хватало отчаяния и безрассудства. В момент экзистенциальной дилеммы мимо Двинбара прошла… Страная пара.       Первый — человек. Высокий, стройный, с золотисто-соломенной шевелюрой, небрежно спадающей на плечи, и в ярком, хоть и поношенном, плаще густого кроваво-красного цвета. На щеке можно было увидеть шрам, тем не менее не портяшего его смазливой человеческой морды. Портило его тревожность и бегающий взгляд, периодически останавливающийся на его спутнике.       Им был дварф. Рыжие волосы были выбриты по бокам, оставляя лишь центральный гребень — дикий, агрессивный ирокез, торчащий, как хохолок разъяренного петуха. Его торс был обнажен по пояс, демонстрируя шрамы, которые могли бы составить карту всех битв Старого Света. На поясе висел не просто топор — это был монстр из стали, размером почти с самого гнома, покрытый рунами. Но больше всего Двинбара поразил взгляд единственного глаза: яростный, неистовый, полный абсолютной, не знающей сомнений решимости.       Это был взгляд убийцы. Гнома, запятнавшего себя позором (иначе зачем такой ирокез по образу бога-предка), ищущего не просто смерти, а гибели славной, в эпической схватке, чтобы смыть вину кровью врага. В глазах Двинбара, воспитанного в строгих традициях, он был изгоем, но… изгоем, который, казалось, был единственным, кто еще помнил истинную суть гномьей чести в этом сумасшедшем месте!       –… просто спросим у кого-нибудь! — предлагал с беспокойством человека. — Та шахта выглядела не такой уж и безнадежной. Может там просто плохо освещено? Все лучше чем бродить кругами.       — Пфф! — рыжий гном отмахнулся, как от назойливой мошки. — Не нужны твои советы как ориентироваться в Караке, умг! Я сам найду дорогу! Я чую ее нутром! И тем более не надо мне говорить с этим бритобородыми тупицами! — он громко хлопнул себя по голому, каменному животу.       Двинбар почувствовал прилив невероятного облегчения и воодушевления. «Вот он! Хоть один адекватный гном в этом городе! Тот, кто понимает, что нельзя прощать оскорбления, что нельзя бриться ради поцелуев, и что полагаться на негномские советы — последнее дело! Неважно, что он опозренный убийца. Он — островок здравого смысла!» Двинбар немедленно решил последовать за ними. Хоть так он почувствует себя менее потерянным.       Однако попытка «тайно» следовать за дуэтом была, мягко говоря, неуклюжей. Босые ступни шлепали по камню, он то наступал на острый камешек и ворчал, то спотыкался, пытаясь слиться с тенью колонны. Как оказалось подлое преследование действительно удел тагароков. Через пару поворотов видимо самый терпеливый убийца в мире резко обернулся, его ирокез колыхнулся.       — Эй, борода! — рявкнул он, сверля Двинбара своим бешеным взглядом. — Чего шпионишь? Ищешь смерти? Предложу скидку!       Человек, вздохнув, потер виски.       — Оставь его. Похоже, просто местный… эээ… Завсегдатый. Слегка помятый вид, отсутствие обуви… — он окинул Двинбара оценивающим, но не враждебным взглядом. — Видимо был веский повод так сильно надраться…       — Скажешь что-то такое еще раз, человек, и я покажу тебе что такое надраться, — Двинбар справедливо ответил грубостью на грубость.       — Ты не тронешь моего летописца, ваназ!— Готрек фыркнул, но его внимание уже переключилось на очередную темную арку. — Фи! У тебя и оружие нет. Если хочешь драки, то делай это на ходу.       Убийца шел дальше обычным шагом и нервный человек, подождва немного, повернулся к Двинбару спиной. Почесав затылок, гном все-таки решился зацепиться за соломинку. Двинбар выпрямился, стараясь выглядеть достойно, несмотря на грязь и босые ноги.       — Я пойду за вами. Но не для драки. Я хочу… Поговорить, — на последнем слове он сделал странный акцент, будто сам не понял какой смысл в него вложил.       — Оу… Ну хорошо? — приостановились, неоднозначно человек согласился заместо пассивного компаньона. — А зовут тебя как?       — Двинбар. Двинбар Клифффаерсон Ноклан, — нагнав до пары шагов, отбарабанил он, отдавая дань традиции полного имени. — А вы… что за странная пара? Человек и… — он кивнул в сторону Готрека, который уже заглядывал в темную шахту-переход, — …дави, ищущий смерти? Какие ваши имена?       Горняк этого не видел, но ощутил будто мужчина скорчил довольную улыбку. На секунду ему за это почему-то захотелось врезать.       — Ты возможно слышал о нас как о «Убийце и Поэте». Но простому люду и, я полагаю, расе дварфов наши личные имена менее известны. Я Феликс Ягер. А мой добрый и оптимистичный друг — Готрек Гуррнисон.

***

      — Значит ты дал клятву запечатлеть и поведать всем о благородной смерти Готрека? И тебя, тщедушного человека, совсем не волновали последствия?       — Ну Готрек мне жизнь уже успел спасти, вытащив из самого эпицентра антиналогового бунта. Это самое большое, что я мог для него сделать. И, честно говоря… Я был не совсем трезв в тот момент. Нет, я не жалею, просто…       — Ты был трезв по меркам дварфов.              — Ты почти получил мою похвалу, умг.       Двинбар слушал, и его охватила волна противоречивых чувств. Грусть — да, в мире, похоже, действительно всем резко стало плевать на вековые устои, если даже клятвы убийц стали экзотикой. Но и… странная, горькая радость. Ему выпала честь! Лицезреть последнего настоящего Убийцу! Того, кто держится за древние, суровые обеты, кто ищет не комфорта, а искупления в героической гибели! В этом безумном Караке, где брили бороды и женились на умги, Готрек казался живым монументом ушедшей эпохи величия и несгибаемости. Было даже слегка неловко, что такой титан должен вот-вот сложить голову ради клятвы, возможно, от какого-нибудь подземного гада.       — Сильная клятва. Честная… видеть последнего хранителя древнего пути… А раз ты поэт, давай, расскажи о подвигах героического Готрека.

***

      Шагая за Готреком и Феликсом по все более узким и темным туннелям (Готрек упорно вел их куда-то «нутром чую»), Двинбар слушал рассказы барда.       — …и вот эта тролиха, огромная, как скала, размахивала дубиной, как спичкой! — Феликс размахивал руками, пытаясь передать масштаб. — А Готрек — бух! Прямо под коленку! Та заревела, закачался… и бряк! Лежит и лапкой не дергает. Только цветочки на лбу колышутся да смрад такой… Сладковатый на самом деле.       Двинбар согласно кивал, на лице его играла уважительная улыбка. «Вот это да! Сразил троля ударом по ноге! Настоящий гномий воин!» Он мысленно представлял себе эпическую битву.       — …а потом была эта дракониха в горах! — продолжал Феликс, понижая голос для драматизма. — Крылья — как грозовые тучи! Дыхание — пламя чистой ярости! Она терроризировала целую долину! Мы поднялись к ее логову… Битва была жаркой! Готрек скакал по стенам, как горный козел, уворачиваясь от потоков огня! И в решающий момент… Целься! Попадание! Прямо в чешую на загривке! Я подбегаю и прыгаю прямо на грудь и насквозь протыкаю своим мечом! Упала, как подкошенная, прямо на сокровища!       Улыбка Двинбара замерла. Потом медленно сползла с лица, как известняк с подмытой скалы. Он моргнул, замечая кое-что странное. В историях пары монстробрцев конечно было много вещей, звучавших как преувеличение. Но одна странность была постоянной. О монстрах говорили в женском роде. Даже о орках. Двинбар списал это на неграмотность Феликса, и все же…       — А почему ты говоришь о чудовищах как о бабах каких-то? Я могу понять тролих, но дракона? Орка? Скелета пол как ты определил?!       — А ты где видел мужчин монстров?       –… Не понял, — почти утопическая нормальность дала осечку.       Феликс вздохнул. Этот звук, казалось, был его естественным состоянием. Он потер переносицу, глядя куда-то в темноту туннеля, куда уверенно шагал Готрек.       — Видишь ли, Двинбар… — начал он, подбирая слова. — Возможно у тебя тотальная амнезия. Я… Просто не знаю кем надо быть, чтобы не знать про мамоно. Гость из прошлого? Пришельцем из параллельного измерения, ха? Ты спрашиваешь о вещах которые актуальными были тысячу лет назад.       — Я… Не понимаю…       — Можно узнать, ты думаешь что монстры убивают? — дождавшись растерянного, действительно растерянного выражения лица как у ребенка, Феликс продолжил. — Нет, мамоно, ну или монстры если уж на то пошло, и есть бабы. Ну почти. Даже перестали убивать и есть людей. Да и еще резко поумнели. Относительно.       — Но ты же говорил что они грабят поселения и держат мир в страхе!       — Я не говорил что они перестали быть проблемой. Просто… Неудобностью. В мире остались банды орков, темных эльфов, которые похищают молодых людей и делают из них рабов. Или вампиры, решающие что ближайшие деревни их вотчина и им полагается дань. Именно для решения таких проблем все еще есть благородные герои вроде меня и Готрека!       — До… Допустим… — кивнул горняк, но про себя. — «Ничего не допустим, он псих, и тот дварф оказывается тоже, если он поддерживает эту полоумную околесицу! Монстры не убивают, что дальше, они окажутся такими же беззубыми?»       И тут Двинбар с ужасом осознал: Феликс не использовал в своих рассказах «убили» в отношения поверженных врагов.       — Не говори… Не говорите, что вы не умертвляете тех тварей.       — Ох…       По звуку можно было понять: худшее из возможного подтвердилось.       — Помнишь я говорил про «проткнул насквозь»? — Феликс кивнул в сторону невидимой цели впереди. — Это не было… убийством. В привычном смысле. Мы их… нейтрализовали.       — Нейтрализовали! — рявкнул Готрек, не оборачиваясь, но явно слушая. — Чисто! Эффективно! Без лишней возни и… грязи.       — Да, — подхватил Феликс, видя фатальное недоумение Двинбара. — Видишь ли, мои клинки… и топор Готрека… Они из особого металла. Жаркирлим, — он произнес слово с придыханием, как нечто сакральное. –Очень… специфический сплав. Им можно спокойно резать мясо животных или вещи, как обычным металлом. Но стоит появится на пути плоть разумного существа начинается чудо. Жаркирлим ранит не тело… — Феликс постучал себя пальцем по виску, а потом по груди. — …а душу. Вернее, волю. Силу духа. Один хороший удар — и противник просто… отключается. Падает без чувств. Безвредный. Безопасный. Просыпается позже, часто связанный и готовый к дополнительным неприятнастям.       Двинбар слушал, и его представление о «чистой, профессиональной работе» Готрека начало трещать по швам. «Жаркирлим? Металл, который не убивает, а… усыпляет дух? Это звучит как кощунство! Как извращение самой сути оружия и воинской чести! Оружие должно РУБИТЬ, КОЛОТЬ, УНИЧТОЖАТЬ врага! Не усыплять его, как капризного ребенка!»       — Но… но зачем?! — вырвалось у Двинбара, его голос звучал хрипло от возмущения. — Зачем такое оружие? Чтобы щадить тех, кто этого не заслуживает? Троллей? Драконов? Демонов?!       Готрек резко обернулся. Его единственный глаз горел яростным огнем, но в нем читалось нечто большее, чем просто жажда разрушения. Было… убеждение.       — Потому что убивать — ГРЯЗНО! — прогремел он, его голос эхом разнесся по туннелю.       –… Что… Каким образом… Как… Что… — не находилось слов у гнома чтобы выразится небранной речью. Если раньше все казалось просто попиранием догм подземного общества, то «презирающий убийство убийцы»… Это просто смех без смеха, «пивовар против пива».       Феликс издал стон, полный такого страдания, примерно равный четвертинке экзистенциальных мук сына Клифффаера.              — Да, убивать возможно было бы проще, но мы то существа разумные и высокой культуры. Не знаю гордится этим или нет, но несколько негодяек захотели взять «реванш»… А я был, по глупости, и не против. Какой за мной теперь хвост тянется и страшно подумать. Троллиха, которая зовушая меня в «уютное» гнездо из валунов… Мышелюдка с ее вечными интригами и попытками выкрасть и перепродать мой меч… Амазонка, требующая ежедневных спаррингов… Дракониха, та самая, которая теперь считает меня своим «сокровищем» и ревнует к остальным… — дальше Феликс стал просто загибать пальцы, а когда они кончались, начинал заново. — Еще циклопка-гигант, зомби, вампирша, демоница, орчиха, эльфийка и обычная человеческая девушка… последняя самая страшная и фанатичная из всех, к слову. Я так хотел, чтобы она была допелгангером или хотя бы колдуньей-маджином, но некоторые просто «хуже» всякого монстра…       Двинбар слушал этот поток неперевариваемых мыслей. Его разум, уже изрядно потрепанный, пытался обработать информацию. Оружие, которое не убивает, а «ранит душу». Дварф, яростный мститель, принципиально не убивающий. Умги, сгибающийся под тяжестью гарема из тварей. И все монстры — только самки. Это был не просто другой мир. Это была насмешка над всем, во что он верил, над самой природой войны, чести и вражды.       Он стоял, бледный под слоем грязи, его кулаки сжаты до хруста. В груди бушевал вихрь эмоций: отвращение к такому «милосердию» и жалко и чванливой попытке "высокой морали". И сквозь все это пробивалось холодное, ясное осознание.       — Ты не гном, — произнес бородач замогильным голосом, пытаясь как можно больше ненависти вложить в эти слова.       — Естественно, — недоуменно кивнул Готрек. — Я дварф, а не элементаль.       — Та-а-ак… Может нам лучше продолжить путь одним, друг? Я думаю мы сильно опаздываем… — дипломатично пытался Феликс не дать огню доступ к пороху.       — Как ты смеешь порочить своим бесхребетным «прощательсвтом» святую клятву убийцы? Как ты вообще ее получил?!       — С твоей головой точно беда, а убогих бить нечестно, — неожиданно снисходительно отозвался «лже»-убийца, дав облегчение спутнику что уже собирался смыться вместе с ним от неадекватного проходимца. Но гордость сына гор ему не дали шанса, — мой прадед был убийцей, пока на службе у Короля-Убийцы не встретился с бабушкой. Тогда все застали смену Эпохи и многие смягчились. Но мой гордый и рассудительный прадед меньше всех, он запомнил обещания предкам! Он передал клятву сыну, а тот своему отпрыску, а он уже мне. Это честь быть потомком династии убийц и бросать все более страшным угрозам. Даже если мир изменился, я останусь верным сыном Гуррниса!       — Настоящий клан выродков, — презрительно прошипел на браваду Двинбар. К несчастью человека, недостаточно тихо.       Затихший дварф посмотрел сначало на наглеца. Потом на своего летописца. Человек, пожав плечами, сказал под металлический лязг рунного топора:       — Я пытался хотя бы. Двинбар… Беги.

***

      В казарме воздух густо пах маслом для оружия, камнем и легким, но стойким ароматом мышиной шерсти. Две фигуры, закутанные в красные, практичные, но явно элитные доспехи с угловатыми пластинами, полированными до зеркального блеска, были заняты своими делами. Одна пересчитывала свое жалование, планируя как его потратить, а вторая красила волосы в чёрный цвет.       Обе они относились к расе больших мышек, или как их еще называли «мышедави» из-за исторической связи двух народов. И несмотря на представление о мышках, как о «черезмерно вечноюных» мамоно подстать дварфам, мышки из штормовой гвардии были крепче, выше, мускулистее любой среднестатистической мышедевы. Да что уж там: среди их породы была настоящая олимпийка даже по человеческим меркам и локальная знаменитость — Сержант Ска. Верная и храбрая героиня, услужливая подчиненная, и, к сожалению товарищей, их настоящий командир.       Первая мышка щелкнула когтем по перевязи своей тяжелой алебарды, повесив на нее мешок с золотом и медью.       — Слышь-слышь, Зиска? Скок-скок стоит нынче пироги, не знаешь? — с хрипотцой мамоно оглядывалась по сторонам. — Я про-про фруктовые, грибных-сырных как грязи.       — Дешево, — спокойно прошептала сослуживец, надув щеки. — С тех пор как хлынул последний камнепад поверхнестников, фрукты стали стоить сущие гроши.       — Угх, ненавижу-презираю людские пироги-выпечки с их «йаблоками». После них послевкусие не такое-сякое. С тех пор, как людей-человеков стали пускать под землю и разрешать селиться-гнездиться тут же, все стало хуже-хуже!       Подруга, с едва заметной сединой у основания ушей, фыркнула, скрестив мощные лапы на груди. Ее доспех лязгнул.       — Вечно ты жалуешся, Сникчи. Мне вот нравиться эти новомодные магазины, ведь у них все прям под мой размер. А то надоело просить перешивать платье и заказывать двойные порции. Как будто ты не радуешься тому, что тебе не надо на карачках входить.       — Моей маме-матке пришлось закрыться-закрыться! Ну не может мелкие лавочники-торговцы тягаться с обнаглевшими гильдиями, цены у них нечестные.       — Страная математика: «минимально оплачиваемые кадры» использует она, но цены у нее все равно выше были? Мне кажется рабство это точно не та традиция, которую следует возраждать, Сникчи, — поймав, как стрелу, оскорблённый взгляд с надутыми щекам, соратница отступила. — Ладно, это было лишнее. Вот чем тебе люди не угодили? Они конечно странно пахнут, но почти как дварфы. Особенно если сощуриться.       — Так ладно там мужи-самцы к нам-нам шли. Я бы сама была бы не против-возражала найти кого-то повыше метра-полтора! Уж таки же меня нереалистичные стандарты не пугают-страшат, хех-хех! Нет! Бабы-суки лезут, даже-даже больше! Вот кто беда-напасть!       — Пф, нашла чего бояться. Это же наши будущие сестры! Не они, так их детишки или дети детишек будут с милыми хвостиками и ушками.       — Мужчин тогда точно станет не хватать! — сплюнула с долей паники Сникчи. — У одного мужа не должно быть девять жен, только традиционные четыре.       — В тесноте, да не в обиде, как говорила тетя Гадарла. Нашим почтенным и злобным предкам вообще приходилось сразу с сотней или тысячей делить партнера, фи. От одной мысли живот крутит.       — А руны-руны кто отменял? — с презрением бросила гвардейка указательный палец в сторону металлической конструкции над входом. Это была тонко настроеная руна дварфов на подобии клеток маны и позволяли подземному королевству поддерживать баланс между обычным и демоническим царством. — Говорят такие-подобные еще больше сделают и-и гетто человечье расширят. Знаешь сколько у них обычно детей? Десять-двенадцать, пока у кореной мышки всего лишь от сил четыре-пять! Рождаемость за последний века-столетие упали, наш род вымирает-гибнет! Скоро тут везде хозяйничать-указыватьь они начнут, а нам житья-мира не будет, прям к Солнцу-Пеклу вытеснят и будут в домах-гнездах наших не квикиш-казалид, а человечий язык!       — Там наверху, ну в дворце то есть, не дураки сидят, знают что делают. В Караке даже о бестолковых гоблинках заботятся, так что даже о сердобольных мышах не забудут. Ну вот будет у человеков больше детей - так это же значит и больше сыновей, будущих самцов, для нас!       — Король-правитель у нас… Бака-бака. Зачем почему-то соблюдает глупую и бессмысленную традицию-обычай женится на гоблинке-плешивой, человеке-переростке и на мышке. Если уж и надо-нужно так-так, то все три должны быть умными-сексуальными мышедави, да-да!       — Я пропущу это мимо ушей. Слава предкам тебя Ска не слышит, а то за измену такое устроила бы. Вот король пусть говорит, что «он при дворе главный и ссор не допустит ни в королевстве, ни дома». Все равно мы то знаем, кто не только в гареме, но и дома главный. Уж кто-кто, а королева Квикин держит их всех в железных когтях!       — Да ты что… — неожиданно без дополнительных звуков проблеяла «лоялистка-бунтарка».       — Вот увидишь, в этом поколении первой родится именно большая мышка, точно! Девственость на это ставлю! — сделав самую судьбоносную ставку, какую только могла сделать незанятая мамоно, говорила с полной серьёзностью монстродева. — Вот с наследницей уж мы то заживем так, что тебе даже и не снилось в самых наглых и ксенофобских снах, Сни.       Сникчи открыла рот, чтобы парировать, но Зиска опередила ее, положив лапу ей на плечо. Ее голос стал тише, но тверже:       — И хватит уже говорить на старом квикише. У моего папы лингвиста инфаркт бы случился от твоего акцента. А его даже эльфийский до ручки не довёл.       Сникчи замерла, ее уши прижались к голове. Она фыркнула, но больше от обиды, чем от злости, и потупила взгляд, бормоча что-то невнятное про «традиции» и «старые добрые времена». Зиска кивнула, удовлетворенная, и вернулась к своим волосам. В казарме воцарилась тишина, нарушаемая лишь звоном монет в кошельке и скребку с кисточкой. Контраст между ними — бурлящей консервативной тревогой одной и спокойной прагматичностью другой — висел в воздухе почти осязаемо.

*БАМ*

      И когда с грохотом крышу внезапно проломило, висеть начало что-то более осязаемое. Отойдя от шока, они увидели двух запутавшихся в цепях люстры дварфов.       — Зиска, позови-вызывай других! — гавкнула мышедави и, не вставая с кровати, с очень серьёзным видом стала пытаться снять падунов древком алебарды.       Тем не менее, у нее ничего не выходило. Дварфы, как два бородатых комка полных злобы, сцепились намертво друг с другом.       — Клифффаерсон! Я тебя на лоскуты порву! Мать не узнает!       Готрек рычал, пока не получил пяткой прямо по подбородку. В ответ на это, он укусил ногу неприятеля с такой силой, что проходимец завертелся как самородок в сите. Из-за этого зацепленную алебарду нечаянно начали тянуть вверх, и крепко ухватившая оружие гвардейка взмыла в воздух на пару метров. От ее прибавочного веса цепь люстры уже не смогла удержаться. Все трое в мгновение ока оказались внизу и им не дали перевести дыхание, когда прозвучало:       — Навались! — как потоп, спальню наводнили мышедевы. Первой орда накрыла собой дезориентированную сестру, пропавшей под слоем блестящих доспех и мышиной плоти.       Пусть штормомыши и были элитной частью Карак-Восьми-Вершин, но их доктрина превосходства числом оставалась неизменной на протяжении веков. И опыт такого боя передавался не только с тренировками, но и с кровью будущим поколениям; как пример, способность буквально ходить по головам без неудобство нижестоящей. Так что их лавина могла так и миновать давки, так и обеспечить каждой из сотни как минимум один удар по одной цели. Но против них была не менее легендарная сила.       — Брысь, катышки, я должен из него сперва всю дурь выбить! — встал напротив цунами последний дварфийский убийца. Его желание лично разобраться с обидчиком была, как всегда, сильнее рациональных мыслей.       Голыми руками он разбивал хлынувшую волну гвардейек, уворачиваясь от тычков копей и глеф. Он даже выхватил одну из самых неудачливых мышек и стал отмахиваться уже ей. А пока Готрека пытались сдержать без особых успехов, Двинбар за две секунды решил что… Так и быть, ему надо отступить. Но только для того чтобы взять разгон и отомстить в будущем за то неуважение Готреке, что этот клятвопреступник хочет отомстить за неуважение Двинбара!       — Стоять-не двигаться!       Стоило рвануть к предполагаемому выходу (по крайне мере к той дырке откуда не выползали все новые монстрицы), из орды выскочила Сникчи, вытянув розовокожие руки вперёд. Двинбар попытался увернуться, но было поздно. Мощные, мускулистые лапы Сникчи сомкнулись вокруг его пояса как стальные тиски. Вопреки ожиданиям гнома, хватка этой волосатой непойми чего была невероятно сильной. Он почувствовал, как ребра затрещали под давлением. Воздух вырвался из легких со стоном.       — Хватит рыпаться-дёргаться, с мышиной мощью-силой ничто не сравнится-поравняется, да-да! — торжествующе завопила Сникчи, стараясь придавить его к полу.       Скорчив гримасу омерзения, сын гор отчаянно забился. Он упирался ногами в пол, пытался разорвать захват руками, но мышка висела на нем мертвым грузом. Ее горячее дыхание било в лицо, а сверху доносился победный клич Готрека, сметавшего еще одну группу гвардейок на пути к нему. Но в суматохе потасовки Двинбар не заметил протяженый скрипящий звук…       К его, Сникчи и всех прочих, незанятых бешеным убийцей, мышедев удивлению, Двинбар Клифффаерсон взмыл в воздух. Выскользнув из боевого объятия словно кусок мыла (и летя соответственно), тот со вскриком вылетел точно в окно, вибив его.       — Что? Как? — удивленная мышка-гвардеец тихо спросила саму себя, тяжело дыша. Взглянув на руки, она увидел… Пару порванных штанов.

***

      Двинбар бежал. Босые, ободранные ступни шлёпали по холодному камню переулка, каждый удар отдавался болью в измождённом теле. Воздух обжигал лёгкие. Но хуже физической боли был всепоглощающий, жгучий стыд. Он прижимал свою великолепную, рыжую бороду, свою гордость, к нижней части живота, пытаясь хоть как-то прикрыть наготу. Борода — длинная, густая — спасавшая от заморозков, теперь спасала честь спереди. Но сзади… Увы, он не был почтенным долгобородом.       Каждый звук за спиной заставлял его вжиматься в тень, прижиматься к шершавой стене, сердце колотилось, как молот в кузне.       «Позор… Поганый позор…» — стучало в такт шагам. Он свернул за угол, надеясь найти укромный тупик, лужу тьмы, где можно переждать, осмотреться, найти хоть тряпку… И замер.       Перед ним открылась площадь. Не просто площадь — сердце какого-то грандиозного подземного форума. Огромные, величественные статуи древних дварфских королей и героев взирали с постаментов на бурлящую внизу жизнь. Могучие каменные арки перекинуты через пространство, опираясь на колонны, покрытые рунической вязью. Тысячи огней — факелов, фонарей, огненных шаров — разгоняли вечную тьму пещеры, заливая всё тёплым, золотистым светом. Под потолком даже пролетали дирижабли и непонятные, но, судя по мастерству, стрекочующие механизмы дави. Казалось бы, традиционная демонстрация сил и смекалки детей скал.       Но… Тут было слишком много негномов. Толпились группы людей — мужчин и женщин, в странной, недварфской одежде, смеялись, торговали, водили за ручонки своих многочисленных отпрысков. Сновали юркие людишки с мышиными ушками в обычных платьях и фартуках, с корзинками, болтающие на своем скрипучем наречии. Двинбар также заметил женщины дави, похожих на ту «бабушку», но еще страннее: с очень открытой одеждой и рожками, торчащими из растрёпанных волос! Они визжали, гонялись друг за другом, что-то ловко воровали с лотков, и казались здесь абсолютно своими.       «Фу!» — сплюнул дварф себе под ноги. «Распустили себя совсем, паршивцы! Весь карак погряз в бескультурье, измене и ксенофилии! Бога, может им поделом что Восемь Вершин пали?! Я бы, на месте богов-предков, и не такое бы устроил! Или это еще случится должно… Так, а там что?»       От теоризаций, Двинбар отвлекся на строение вдалеке. Напротив, на другом конце величественной площади, высилось здание, затмевающее своей монументальностью даже королевские статуи. Библиотека — гласила надпись на казалиде, нанесенная на каждую из колон. Огромные каменные двери под аркой, украшенной барельефами мудрецов и звёздными картами. Высокие, узкие окна-бойницы, из которых лился ровный, приглушенный свет знаний. Башни, уходящие в сумрак высокого свода пещеры. Убежище знаний.       Место, где Двинбар обязан найти все ответы. Решимость пронзила Двинбара, как луч света сквозь штормовую тучу. Там можно спрятаться, понять, гчто происходит! Найти карту, чтобы убраться из этого ада! Надежда, слабая и дрожащая, затеплилась в груди. Как бы он не насмехался над это концепцией, именно в час столь острого отчаяния, только благодаря ей он мог двигаться вперёд. «Лишь бы в этот раз все получилось».       Но тут же омрачнился ледяная волна реальности. Он голый. Ниже пояса. Показаться таким на оживленной площади? Перед этими… существами? Перед женщинами? Нет. Это было хуже смерти. Хуже, даже чем состояние, в котором он находился сейчас. Стыд снова накатил, горячий и удушливый.       Он озирался, ища хоть что-то, тряпку, мешок, шкуру… И его взгляд упал на то, что стояло буквально в двух шагах, в нише переулка, рядом с вонючей сточной канавкой.       Бочка. Не деревянная, а полностью металлическая. Массивная, потрёпанная, явно списанная из какой-то кузницы или механической мастерской. Крышка отсутствовала. А внутри… доверху набитый мусором. Объедки, обрывки пергамента, какие-то тряпки, пустые склянки, кости — стандартное содержимое городской помойки, издававшее соответствующий «аромат».       План созрел в отстутсвии других вариантов. Горячо извиняясь перед предками, он высыпал все содержимое на дорогу, мусоря. В Ноклане за такое лишали месячного запаса пива, но за наготу наказывали строже. Заползя вовнутрь, подобно крабу-отшельнику, он определиллся с направление и, зажмурившись и задержав дыхания, начал свой тяжелый путь. Полностью укрывшись своим импровизированным куполом, он бежал вперед так быстро, как только мог.       Окружающие, к своему изумлению, могли лишь видеть как мусорный бак, из которого торчали мускулистые, короткие ноги, сбивал всякого кто оказывался на пути. Пару раз ударившись об стенки лавок, бочка меняло свое направление и продолжала свой безумный забег. Ситуация была такой экстраординарной, что никто не решался чинить препятствия, только хватая детей и продукты на руки и убегая в стороны. И все же, спустя где-то десять минут, Двинбар наконец прошел площадь, забежав вовнутрь библиотеки. Охранники, привыкшие к тому, что ворьё не считает обучение ценностью, в свою очередь дремали слишком крепко, чтобы даже попросить вторженца вести себя тихо.

***

      Из «Хроник Заката» (Грон-Каз-Азгал), свиток VII, фрагмент «Песнь последнего Короля». Записано руной страствующего летописца Ватона Громзкарда, современником верховного короля Болдина Камнедробителя из клана Гронкраш.       «…И так пришло Великое Падение, бедствие хуже нашего Первого Вымирания. Тени сгущались не только в шахтах, но и в сердцах сыновей Морадина. Рождаемость упала ниже черты пласта бедной руды. Колыбели пустовали, а склепы переполнялись. Казалось, сам камень отвернулся от нас, проклиная за былые гордыни или за слабость — кто ж тогда мог разобрать? Дамаз Крон, священный фолиант, в коий вносились все оскорбления, дабы не канули в Лету и были отомщены в срок, — и тот был переполнен! Страницы, пропитанные чернилами из крови павших, вздулись и почернели, не вмещая новых записей. Тяжесть неотомщенных обид давила на душу каждого дави, как свод обрушенной шахты. Казалось, сам воздух густел от злобы и отчаяния.       Урки множились, как клопы на бараньей шкуре, сколько бы их не били отважные дави, и даже извечные противники нашего рода были не так грозны. Столетие назад, вывелась на свет самая злобная порода тварей и ушла во тьму подземелий, где были дварфы. То были подлые убийцы, тагароки: они — все худшее, что есть в нашем роде, а все что было в нас хорошим – в их сердцах перевёрнуто. Пусть их число изначально было мало, но росло быстрее урков и дави подавно и, отвергая все ортодоксальные нормы, они делали страшные вещи и оружия смерти. Видя нашу немощность совладать с мерзостью, повелел Дарж Архон Армагеддон собрать под знамена Легиона Тьмы всю нечисть Старого Света. Их орда, черная и бесчисленная, как ночь, обрушилась на Караз-а-Карак, Сердце Гномьего Царства и последний стоящий Карак.       Бой длился тридцать лет. Король Торгрим Зломпамятный и весь клан Уллек стояли насмерть у врат. Мы сражались, как герои скальд, вырубая целые легионы свинов и крыс. Но демоны не знали страха, не знали усталости, ведомые единой волей. Они лились рекой, сметая наши ряды. Видел я, как пал сам Торгрим, сраженный зеленым клинком тагарока в черном. Видел, как знамя клана, вышитое золотом, увязло в телах и крови. Видел, как последние защитники Врат, окруженные, взорвали себя вместе с врагами, обрушив Восточный Мост. Караз-а-Карак пал. Пламя поглотило Залы Предков, дым вытеснил воздух с нижних этажей и застилил Солнце, что некогда светило в куполе.       Выжившие… горстка. Беженцы, успевшие уйти по тайным тунелям, да кучка ремесленников далеко на западе, в городах умги, под защитой Ордена. Мелкие деревушки в горах, отрезанные, как замурованные штольни. Наш род стоял на краю вымирания. Дамаз Крон был утерян в огне Караз-а-Карака — последняя святыня, последняя надежда на справедливость, поглощена пламенем скверны. Без нее — кто мы? Тени былого? Призраки, бродящие среди руин?       Злоба кипела в наших сердцах, как расплавленная сталь. Не за жизнь сражаться, не за победу — сие было безнадежно. Но за смерть. Славную, яростную, достойную песни! За право смыть позор падения кровью врага, пусть даже ценою собственной жизни! Чем лучше кануть в небытие без сопротивления, оставив в спокойствие тех, кто нас унижал и истребил?! Чтобы духи предков встретили нас с честью, а не с презрением за трусость!       И собрались мы, последние дави, кто мог держать кирку или аз. Старики с седыми, как известняк, бородами. Женщины с глазами, полными слез гнева. Дети, что едва доросли до пояса отцу, но горели жаждой мщения. Избрали мы нового Короля — не по крови, а по ярости сердца. Стал им Балдин Камнедробитель, рудокоп из Карак-Хирна, чей клан изган предательскими эльги, опустошившими твердыню. Первое решение было спорным, как трещина в своде: младенцев, тех немногих крох, что еще были на руках, отдали на попечение Ордену. Потребовав от них клятву передать на попечение нашим собратьям, тан умги по имени Зигфар согласился и выступил с поддержкой похода.       И повел нас Балдин на юг. К Карак-Вали-Азрил-Унгол, Твердыни Восьми Вершин. Некогда — Брат Караз-а-Карака, Город Столпов. Ныне — достойное надгробие нашей цивилизации. Не единожды пытались мы отбить его — и всегда безуспешно. Стены его, возведенные нашими предками, ныне служили оплотом врагу. Но нам уже нечего было терять. Мы шли не отвоевывать. Мы шли умирать. Умереть под стенами последней великой твердыни, унеся с собой в бездну как можно больше жестоких и бесчестных злодеев. Чтобы эхо нашего последнего боя грохотало в пещерах веками. Чтобы даже победоносный враг запомнил цену, заплаченную за уничтожение детей камня.       Пустота встретила нас в Карак-Вали-Азрил-Унгол. Не звон стали о сталь, не боевой клич урков, не визг тагарока — лишь гулкое эхо наших шагов под сводами, что помнили грохот тысячелетий. В некогда неприступном форпосте зиял проломом, заваленным щебнем да пылью веков. Войдя, мы обнажили оружие, ожидая засады в каждом темном углу. Но тени молчали.       Залы предков стояли оскверненными, но… мертвыми. Не следа свежей скверны, лишь древний хаос давнего разграбления. Сокровища — камни, слитки, руны — валялись в пыли, словно сор, брошенный победителем, для коего золото утратило цену. Мы разбили лагерь в Цитадели, у самой первой линии обороны. День ждали атаки. Ночь — коварства из туннелей. Неделю — хоть какого-то знака врага. Ничего. Лишь ветер гудел в разбитых витражах, да жалкие крысы скреблись в стенах. Казалось, сама тьма отвернулась от нас, посчитав недостойными внимания.       Терзаясь сомнением и гневом от такого презрения, король Балдин послал егерей вглубь, в нижние галереи. Там, где некогда кипела жизнь Карака, они нашли лишь трущобы из костей и ржавого железа — мерзкие гнезда, сплетенные по образу тагарокских мыслей, но заброшенные. И горы тел. Горы зловонных, разлагающихся тел звероподобных врагов. Тысячи! Они лежали в неестественных позах, шкуры лопнувшие, будто их разорвало изнутри каким-то чудовищным недугом или проклятием. Вонь стояла такая, что даже закаленные рудокопы падали ниц, теряя содержимое желудков. Но Балдин велел идти дальше, сквозь смрад смерти.       И в самых глубинных катакомбах, где камень плакал сыростью, егеря нашли жизнь. Жалкую, дрожащую. Детей умги. Десятки девочек, оборванных, голодных, с глазами полными животного ужаса. Они копошились в грязи, жуя лишайник и крыс. Язык предков они знали едва, лепетали обрывками слов. Но странней всего была: у одних — мохнатые лапки с ушами и хвостами, у других — крохотные рожки, будто от овна, но гладкие. Но недостаточно мутировавшик, чтобы признать в них диких зверолюдей.       Долгие советы у потухшего Зала Кланнового Совета были жарче лавовой кузни. «Прогнать!» — кричали одни. «Убить!» — парировали другие, чувствуя подвох. «Удочерить!» — внезапно встряла жена Болдина, Гертрета Ревнивая. Будучи самой старой из нас, королева имела особый авторитет на собрание. Указывала на то, как ловко девочки-найденныши брались за уборку, ношу воды. Они учились с жадностью голодных зверьков, и ели немного. «Каждая рука на вес золота, даже если она сверхволосатая, поэтому оставим их на чуть дольше, пока сами не встанем на ноги,» — закончила она свое выступление на мощной ноте.       Срок «чуть подольше» растянулся на месяцы. Лагерь в Цитадели обрастал мастерскими, печами, укреплениями. Найденки, окрепшие на каменном хлебе и грибной похлебке, стали его частью — странной, но постепенно становшиейся обыденной. И в тот день, когда рудокопы добыли первый слиток чистого серебра из возрожденной шахты, а каменотесы возвели новую статую Грунгни у Врат, Балдин Камнедробитель встал у реставрированного трона короля Карака. Лик его был суров, борода — в пыли трудов.       «Сыны Морадина!» — грянул его голос, эхом отражаясь от древних колонн. — «Тень пала на нас. Царство рухнуло. Предки видят наш позор. Но они же видят и то, что мы не сломались! Мы пришли сюда умирать. Судьба даровала нам вместо смерти — шанс! Шанс восстановить былое, и увеличит модь расы дварфов. На зло врагам, на скалах, что все еще помнят наши имена! Здесь, под Восемью Вершинами, где пали наши отцы, мы заложим первый камень нового начала! Карак-Вали-Азрил-Унгол восстает из пепла! Кирки — в руки! Горны — раздувать! Заделывать раны камня! Записывать новую страницу в Дамаз Крон, который мы воссоздадим! Отныне мы — не последние! Мы — первые! Первые из возрожденных!»       Воинственный рёв сородичей потряс своды. Небывалая гордость вселилась в сердца каждого горняка и она поселилась даже в сердцах тех детей, уже плотно ассоциировших себя с дави. Даже те, кто сомневался в найденышах, не стали бы отрицать какую большую роль они сыграли в восстановлении Восьми Вершин и желания приобщиться к нашим традициям. Залпы кузнечных молотов по наковальням стали салютом новому старому Караку.       Годы текли, как подземные ручьи, неспешно, но неумолимо меняя ландшафт наших душ. Найденки, мамоно, как их окрестили позже, узнав о подобных существах, находимых по всему Старому Свету в руинах скверны, — внешне оставались детьми умги, лишь чуть выше среднего дварфа. Но не в духе, нет. Они ткали, ковали (пусть мелкие вещицы), пели наши суровые песни с чистыми, звонкими голосами… Вести от умги, приносимые редкими наемниками, твердили одно: это не люди, это порождения иной магии, духи или перерожденные монстры. Мы отмахивались. Какое нам дело до умгийских баек, когда речь шло про таких полезных в хозяйстве вещей, кои быть монстрами просто не могли?       Но одна тень нависла над возрождающимся Караком, страшнее любой орды: жажда продолжения рода. Мамоно смотрели на нас, дави, не только как на спасителей или господ, а ещё… искали самцов. Оказывается человеческие мерки взросления не очень применимы к ним в полной мере. Сперва это было смутное, робкое влечение, затем — явное и неудержимое. Как вода, точащая гранит, оно начало подтачивать наши устои.       Строгость нравов, закаленная веками мести и долга, дала трещину. Сперва шепотом, потом громче заговорили о «тайных утехах». Оказалось, еще до королевского указа, каждый третий воин, рудокоп или даже седобородый мастер уже знал ласку недави. В темных штольнях, за нагромождением припасов, в заброшенных залах — везде могли завестсит тайные гаремы. Гнев немногочисленных Жрецов и Старейшин утопал в омуте всеобщей усталости. Фатализм «все равно вымрем» столкнулся и смешался с дикой, животной жаждой жизни, что разгоралась в груди даже у самых суровых ветеранов. Эмоции, долго сжатые в кулак отчаяния, вырвались наружу, как пар из котла. Малейшая радость — глоток разбавленного эля, смех над нелепой шуткой, одеало — казалась небывалым даром, ярче любого сокровища предков.       Новой святыней стал Комфорт. Покой. Умиротворение. Даже седые воины, чьи бороды помнили падение Караз-а-Карака, искали повод отдохнуть у очага, где их ждала странная, но безмерно преданная подруга с хвостом или рожками. Мамоно поощряли это, создавая оазисы тепла и покоя среди камня и тяжелого труда. Женщине же нашего рода, испытывали оскорбленную брезгливость и не отпускали мужей ни на шаг. Кое-кто даже искренне боялся, что дави потеряет интерес к своему соплеменицам (что на тот момент времени, была очень большим преувеличением), но требование наконец изгнать "нахлебниц" не нашла широкой поддержки по очевидным причинам - даже если дварф не возлежал с мамоно, нигилизм не давал задуматься о будущем. Поэтому рини стали многократно любвеобильней и даже, нехотя, переняли некоторые признаки мамоно, навроде экзотической худобы.       Кое-что из старой культуры оставалось, но вынужденно приспосабливаться к новым временам и нравам. Новый Дамаз Крон, заведенный с болью и надеждой, продолжал пополняться. Но записи в нем изменились. Требования о возмездии стали короче, формальнее. Гнев уступал место… прагматизму. «Пусть заплатят двойной вес серебром» вместо «Остричь и вырвать сердце». Длина бороды перестала быть мерилом мудрости и чести; важнее стало, какое сердце под ним билось. Древний культ Убийц, хранители священной ярости, вымерли естественным путем, не имея достаточно истовых преемников.       Король Балдин видел это перерождение. Видел, как железная суть его народа размягчается под ласковыми, но чужими руками. Борьба? Запреты? Он мог бы попытаться. Но в его глазах, уставших за десятилетия безнадеги и внезапного чуда, читалось иное. Принятие. Зачем идти против культурного течения, если они в любом случае готовились вымереть как вид?       И тогда он сделал шаг, потрясший даже его сторонников. Он учредил Королевскую Свадьбу. Благо Ревнивая не просто так получила произвище — свадьба была для наследника. «Пусть кровь Трех Народов, — возвестил он с реплики Великого Трона, указывая на мамоно и дави, — смешается в жилах будущих королей Восьми Вершин! Дабы помнили они: наше возрождение зиждется не только на камне и мудрости предков, но и на союзе, рожденном в бездне! Мы — Первые Возрожденные! И наш дом — Кузница Трех Народов!»       Так Карак-Вали-Азрил-Унгол, Твердыня Восьми Вершин, восстал не просто из руин, а из пепла старых догм. Он стал колыбелью расы, освобожденной от векового страха перед новизной. Не через месть и замкнутость, а через странное милосердие и еще более странную любовь. Дварфы научились не только умирать с честью, но и жить с надеждой, пусть и держа за руку существо с хвостом. Камень все еще помнил. Но теперь он помнил и кое-что хорошее.       За долгие века жизни, пережив все те трагедия и счастья, я, тан Ватон Громзкарда, могу уместить весь смысл истории в четырех словах:

О времена, о нравы!»

***

      — Я настоящая мышь, и я книжки беру. Беру-беру книжки, книжки беру… — перепевала большая мышка дварфийский мотив.       Полки, вырезанные прямо в скале, уходили ввысь, теряясь в полумраке под потолком-сводом. Они ломились от фолиантов, свитков, глиняных табличек и странных кристаллических шкатулок, мерцавших тусклым светом. И они будто ждали чтобы ими кто-то увлёкся и зачитался до обморока. К сожалению даром евших хлеб библиотекарей, одна ведьма решила, что она имеет не только право читать, но и вынести эти манускрипты без «читательского билета». Она расуждала: «Чем лучше пыль копить, пусть будут в моем карманом измерении. Во имя науки!» — и, гарцуя от стеллажа к стеллажу, начинала сгребать целые ряды, подобно бессовестному мародеру, коих Карак уже видывал.              Местный Шабаш проявлял парадоксальную особенность. Несмотря на то, что дварфы были одним из самых прогрессивных народов, почему-то именно в ведьминых кружках, где их было большинство, наблюдалась жуткая стагнация. Белобрысой ведьмочке не очень прельщало двесте лет переписывать одни и тежи свитки, «оттачивая технику, а то нечаяно сделаешь кому-то, а то и братику больно». Ничего прям нового неофитка у них не нашла, потому собиралась уже сматываться отсюда, пока не узнала про Библиотеку имени короля Вормуда Гранитогрыза, покровителя наук и новшеств. В ней, помимо неинтересного мышке Дамаз Крона, было наверняка ещё много необъятных чудес со всего мира. Она вначале сомневалась, однако бумаги оказалось так много, что физически нельзя было все рассортировать вовремя. И поэтому настоящая охрана была только в центральном крыле… Из двадцати. А магические системы пожаротушение не могли остановить одну предприимчивую мамоно...       Такой дар судьбы в прямо смысле уже отягашал ученицу бафомет, что сделала новое открытие: бездонный мешок имеет дно. С горьким сердцем от осознаниы что еще много знаний не увидят свет, судя по паутине, она уже собиралась затянуть мешок и раствориться в тени.       «Саубол, Карак-Восемь-Вершин, спасибо за гостеприимство и хорошего тебе настроения!» — символично махнула колпаком ведьма, маршировшая к служебному проходу.       Но вдруг с верхней полки с глухим стуком что-то шлепнулось позади. Оглянувшись, девочка-монстр узрела небольшую, грязно-зеленую тетрадку. Осмотревшись по сторонам и убедившись что за ней не подглядывают, мамоно подошла поближе. Ей то удастся впихнуть «десерт», на который у нее всегда найдется место. Наклонившись чтобы разглядеть, она обнаружила что дырявая обложка была потертой, будто ее грызли зубами, а в центре красовался выдавленный символ: треугольник, образованный тремя сходящимися линиями.       Мышь, виновато оглядываясь, взяла на руки эту казалось тысячелетнию бумагу. Ее нос сморщился от презрения, поскольку она по опыту знала что иногда магические артефакты стоит судить по обложке — будь там действительно ценые сведения по волшебству, созадвший ее маг наложил бы защитной заклинание. «Пф,» — прошипела она, поддевая тетрадь когтем. — «Я не настолько обнищала, чтобы тащить этот мусор.» Но жадность не позволила ей оставить бяку на земле. «… Хотя, на растопку для котелка сгодится. Экономика — тоже магия!»       Она уже протянула руку, чтобы швырнуть тетрадь в и без того переполненный мешок, как внезапно что-то на ОГРОМНОЙ скорости пронеслось в сантиметре над головой, что монстродева почувствовала, как воздух свистит у нее между ушей. Книга-снаряд врезалась в соседний стеллаж с грохотом падающего менгира, припичатов ведьмин колпак. Полки хрустнули, как сухие ветки (хотя были каменными!), и десятки фолиантов рухнули на пол облаком пыли и разлетевшихся страниц.       Мышка медленно, очень медленно подняла взгляд вверх, выглянув в отверстие стеллажа откуда и прилетело. За ней, в позе разъяренного горного духа, стоял… Голый дварф с достоинством дави, прикрывавшим достоинство мужское, наперевес.       Его лицо, обычно суровое, как гранитная глыба, сейчас было багрово-красным, как рубин, или раскаленная медь в кузнечном горне. Изо рта, оскаленного в немом, яростном рыке, стекала пена бешенства. Глаза, широко распахнутые, налились кровью и горели адским огнем, уставившись прямо на невинную девочку-мышь, чья душа чуть не покинула сей жестокий мир от испуга.       Взгляды встретились. Глаза-блюдца мыши-ведьмы, полные внезапного, животного ужаса, и глаза дави — два озера кипящей ненависти и унижения, загорелись в два, три раза сильнее. В них читалось только желание разрушать и древнее, как мироздания жажда отмщения будто бы сразу за весь род горняков…       … И мышке, по какой-то неизвестной причине казалось, что этот карлик с чего-то взял, что за всё сущее зло и несправедливость ответственна лично она. Как будто она окунула его в адский котёл и бросила в мир абсолютных мучений без будущего. Но она ведь ему ничего плохого даже не успела сделать, так ведь?..       Зеленая тетрадь выскользнула из ее оцепеневшей лапки и с глухим стуком исчезла в зияющей пасти теневого мешка.       — Э-э-э… — выдавила она, пытаясь растянуть губы в подобие улыбки. Ее хвост замер, как прут. — Я… я потом верну?       Ответом был звук, от которого задрожали сам пропитанный крахмалом воздух. Из горла дави вырвалось нечто среднее между вулканическим извержением, рвущейся цепью паровоза и предсмертным хрипом разъяренного барсука:       — УУУУУУМГАРОКААААААААА?! СКУУУРВИИИИ-УУУРРРРГХ?! ОООЙ ПОООЗОООРРРРР!!! ЧТООО ТЫЫ СДЕЕЕЛАЛА С МИИИРОООМ, ТВАААРЬ?! — завыл он, уже не обращаясь к логике, а просто изливая накопившийся за пару часов ужас. — БРИИИТЫЕЕЕ! ПИИИВОО ФАААААЛЬШШШ! УМГИИИ-ЗУУУУРРИИИ! ГДЕЕЕ МОООИИ БОООТИИИНКИИИИ?! ГРУМЗАКТЫЫЫШ?!       Большая мышиная ведьма не стала разбираться в тонкостях дварфийского бреда. Ее инстинкты, как всегда, актуальны: БЕЖАТЬ! Она рванула, как ошпаренная, в ближайший проход между стеллажами, захватив свой приплюснутый колпак на бегу.       — ШТООООЙЙЙ! — клич, способный разбудить спящих в гробах королей, прокатился по залу. Гном, забыв про наготу, про достоинство, про все на свете, кроме желания растерзать источник своих бед, протаранил полки и помчался за несчастной мамоно.

***

      — Эй, дитятко моя! — пожилая дварфийка оживилась и помахала, не вставая с упряжи, стоило увидеть той большую мышку в красных доспехах. — Я как раз к тебе ехала, гостинцы привезти. Ты там наверная исхудала вся на армейском-то пайке, а?       В проходном туннеле к армейскому кварталу остановилась повозка, везующая пряности и пирожки как подарок родственников ко дню Любви народов. На согласование откликнулась рослая мышедева с черной шерстью и в два с половиной раза больше извозчицы.       — А? Вы меня-меня перепутали, — почесала затылок штормомышь. — Как вас зовут-звать, гражданка?       — Ой, извини, девчуля, — не смутилась жительница необычному говору встреченной монстродевы. За день она видела персону и постраньше. — Видать совсем помнить племяницу перестала… Меня зовут то Гадарла Дженкинс, клан от фамилии мужа, а он человек. А тебя, спортсменка?       — Рядовая-Капрал Сникчи, рин! — отсалютовала на месте гордая монстродева. — Провожу следствие-поиск нарушителя безопасности подоготовки-тренирвоки парада-шествия. Вы не видели-знаете дварфа с рыжей-оранжевой бородой? И без штанов-штанин.       — Дай-ка вспомнить… Хм… Нет, только дварфа без рубахи подбросила до питейной. А что, тут разгуливает какой-то мордоворот?       — Нет причин-поводов для паники, рин-рин Гадарла из клана-фамилии Дженкинс. Штормовая гвардия-армия держит все под контролем-наблюдением!       — Спасите! — издалека раздался визг высокий, словно когтем по стеклу. — Хотят надругаться над мамоно! Э, женатой!       Эта была запыхавшаяся, как после бани, ведьмочка что бесилньо семенила в сторону новых знакомых. Как только она дошла до них, то мышь-шабашистка упала, едва уперевшись на свой посох. Ощетинившись, в прямом большая мышь спросила у нее:       — Что-что случилось? Где-где гад?       — Та-а-ам, кха… Течка у дварфа…       — А? Но у нас не бывает течек…- удивлённо приподняла бровь старая дварфийка. — Мы постоянно хотим секса, на самом деле.       — Не знаю, у него что-то текло изо рта. Да и без одежды был, пф…       — УУУУМГИИИРОООООООК! — протяжный и тяжелый вой заглушил естественное эхо Карака. — СКУРФАААА БОГАААА! ЯДРЕЕЕЕЕЕЕЕНГ ТЕЕЕЕЕФЯЯЯЯЯЯЯ!       Сникчи немного удивилась, что преступник вернулся на место своего злодеяния. К ней приближался тот самый беглец в чем мать родила, размахивая руками и вертя головой как одержимая кукла.       — Он хочет дрегнуть меня! — ужасавшаяся мышка-беглянка моргнула и спросил спокойным голосом. — Это плохо или очень плохо на казалиде?       — Он хочет убить тебя! — вскрикнула старушка. — Погоди… Немоф Ворчун?! Что они за бурду тебе там налили?!       — Что?! У вас тут такое наказание за воровство никому к демонам древним не нужных книг?       — Он тут-здесь! КАРАУУУУУУУЛ! — не обратила внимание на чистосердечное признание гвардейка и немедленно подняла тревогу.       И как по сигналу из всех щелей начали стекаться на встречу разъяреному бородатику штурмовики. Несмотря на то, что в казарме продолжалась битва с другим рыжим дварфом, против которого посылались все новые волосы, личного состава мышедев с лихвой хватало на эти мелочи. Вскоре против одного бересрека встретилась целая стенка элитных воинов Карак-Восьми-Вершин. Да, их противник буквально голый бомж, но много солдатов не бывает, как гласила военная традиция мышедев.              Тем не менее, ведьма не горела желанием выяснять силы и отдавать отчёт за свой длинный язык… Как и книги назад. Она взмахнула посохом, оборвав поводья, и прыгнула на спину пони-тяжеловоза.       — [Одомашнивание!] — применила культистка заклинание, пока хозяйка лошади не пришла в себя после такой наглости.       Встав на дыбы, конь и мышь удрали отсюда, оставив глотать пыль окружающих. У них был впереди еще весь день, а вот беловолосой ведьме надо было унести «домашнюю литературу» в безопасное место.

***

      Мышь-ведьма отъехала на приличное расстояние, пока безумные вопли горняка и тревожные крики гвардейек не стали едва слышны, как шорох крыс в дальнем углу склада. Непарнокопытное под ней фыркал, устав от галопа по неровным туннелям. Колдунья огляделась — она была возле знакомого перекрестка, где одна из арок вела к пабу.       — Под молотом? Пф, оригинально, — прочла название девушка, погладив шею взмыленного пони. Его большие глаза скрыты под густой челкой, но наверняка выражали некоторую долю досады.       Мамоно слезла с коня, ее лапы немного дрожали от адреналина и усталости. Та задумчиво посмотрела на животное, потом на направление, откуда прискакала. Она задумалась. С одной стороны ей не хочется портить ноги пешим-эротическим или тратить ману на более комфортное перемещение. А с другой — надо будет тратиться на сено новому подопечному. И, как знала мышь, лошади в целом очень дорогое удовольствие. И еще было что-то похожее на совесть…       — Так и быть, — негромко объявила она пустому туннелю, как будто оправдываясь перед невидимыми судьями. — Скромность — благодетель. Иди! Домой! К хозяйке! Но!             Пони, почуяв развееную магию, радостно заржал и трусцой побежал обратно по туннелю. Мышь проследила за ним взглядом, пока он не скрылся из виду. Поправив колпак, она направилась к резной дубовой двери с вывеской «Под Провалившимся Молотом».       Внутри паба звучал гул голосов, звон кружек и запах хмеля, жареного мяса и влажного камня. Мипи проскользнула к стойке, стараясь быть незаметной.       — Что будет? — спросил бармен без особого энтузиазма, протирая кружку.       — Две самых дешевых, пожалуйста, — Мипи поставила на стойку пол медика дави, добытых неизвестно где (возможно, выпавшие из кармана гоблина-библиотекарши). — День выдался… насыщенным.       Бармен кивнул, налил ей кружку темного, густого эля, пахнущего дымом и горьковатыми травами. Мипи схватила ее обеими лапками и сделала долгий глоток. Тепло и крепость напитка начали потихоньку разгонять остатки дрожи и ужаса. Она пристроилась в углу, за небольшим столиком, сливаясь с тенью и наблюдая за жизнью паба. Скучающе разглядывала нацарапанные надписи на столе, среди которых было «Хотите хорошо провести время? Идите в чей то нечитаемый адрес шахту», «Позорное место для элги» и «Скарсник был здесь», девушка собралась уже уходить.       Именно в этот момент на импровизированной «сцене» — просто свободном углу у камина — появились две рататоски. Мышка немного оживилась с интересом: появление рататосков в местах, где они не обитают, обязательно предполагало сенсацию. Девушка-белка стукнула увесистой папкой по столу, привлекая внимание.       — Граждане Карак-Восьми-Вершин! Сыны и дочери Подгорного Царства! — ее голос был резким, пронзительным, как скрип несмазанной двери, но он перекрыл гул. — Обратите ваши взоры на север! На гниющий,       - Прогнивший, - подменила коллега, - насквозь оплот лицемерия и угнетения — Лескатию! На ее прекрасные земли и добрый народ, живущий под тиранией клириков и догматистов!       — Их дни сочтены! — продолжала первая ораторша, размахивая пальцем как мечом. — Их жестокие стены, их бездуховная церковь, их суеверие в устаревшие взгляды — все это прах перед мощью Любящего Порядка! Наша Просвещенная Лидер, лилим Друэлла, мудрость которой безгранична, и наша Темная Наставница, бафомет Куроферуру, чья сила потрясает сами основы реальности, уже готовят удар!       В пабе воцарилась напряженная тишина. Некоторые дварфы мрачно переглядывались, другие, особенно молодежь и несколько монстродев с мышиными ушами, смотрели на рататоск с мрачным интересом. Ведьма же замерла, услышав имя Куроферуру. «Учительница». Та самая, которая сорок лет назад приютила у себя и заменила тех, кого она потеряла…       — У орденской Лескатии нет ни единого шанса! — визгливо заявила рататоск. — Их герои — несчастные марионетки!       — Их магия — убогая пародия на силу ДЭ! — начала дополнять подругу вторая монстрица.       — Их паденье будет стремительным и сокрушительным!       — Готовьтесь же встретит новое завтро с Радикалам!       — Чтобы вступить в добровольцы и разделить добычу, как и светлое будущее, поставьте подпись своей кровью здесь, здесь и здесь, — синхроно и в унисон высунули кипу бумаг из-за спины бельчихи.       Тишину взорвал спор. Один седобородый дварф в кузнечном фартуке встал, стукнув кружкой по столу.       — Пф! Магия-шмагия, не так это делается! Надо дисциплина, у вас ее как у умги золото в золотых слитках.       — Да не, тут нужно коварство и умения лю-бить по слабым местам, — его мышеухая супруга не согласилась. — Отравить колодца, захватить в постели командиров… Тогда и армий не надо будет!       — О, вы хотите предоставить свои ценные навыки нашему правому делу, уважаемая особа? — неественно для грызунов хищнчески улыбались рататоски. — Не прибедняетесь, по вам видно что в ваших жилах течет кровь настоящий ассасинов, бегующих по стокам и мастериц… Кхм, сами знаете чего. Оплата из церковной казны!       — Мика, я знаю, что ты не пойдешь на эту бессмысленную авантюру. Но если ты начнёшь капать на мозги нашей дочери, то я запрусь с тобой в спальне и ты неделю ходишь не сможешь!       — О попробуй, бородатик…~❤️ — провокационо наклонилась мышедева.       — Ребята, я вообще-то тут… — полная неловкости и стыда их дочь попыталась подать признаки жизни.       — Ты получишь право голоса, когда тебе станет 118 лет.       Спор разгорался. Одни поддерживали рататосков, другие яростно спорили о нейтралитете, третьи просто пили, качая головами. Но шабашистка не слушала аргументов. Она смотрела в свою почти пустую кружку, где на дне плескались остатки темного эля. «Черная Коза. Она где-то там. Скоро будет в Лескатии. Я так по ней скучаю…»       Мамоно закатила глаза так высоко, что стало видно белки. Глубокий, театральный вздох, полный обреченности и тоски по только что выпитому пиву, вырвался из ее груди.       «Ну вот, спасибо тебе, белечья революция,» — про себя проговорила она, вставая. — «Идеальный повод для воссоединения с приёмной родительницей после сорока лет чудесной разлуки, не так ли? Надеюсь она не подумает что я пришла вымогать у нее артефакты».       Она швырнула на стойку еще пару монет — на этот раз, кажется, своих — и направилась к выходу. Мысль о том, чтобы идти навстречу хаосу войны и еще более хаотичной встрече с бафомет, не вызывала энтузиазма. Но… Ей так этого не хватало. Чувство, что рядом есть плечо, на которое можно опереться.       «Лескатия, значит…» — хрустнула шеей большвя мышь, выходя на прохладный камень туннеля и поправляя колпак. Она достала из бездоного мешка карту горных перевалов востока и карту Ордена Верховной Богини. «Великие Бафомет, сколько веков этому миру, а нормальные, интуитивно понятные атласы так и не научились делать. Но ничего, ты и не через такое проходила, Мипи».       Вскоре, белая мышиная ведьма покинула Карак-Вали-Азрил-Унгол. Ее путь осложняло то, что некоторые артефакты быстрого перемещения перестали работать либо из-за разрядки, либо от близости к дварфийским рунам. В багаже так и осталась ждать своего часа та самая упавшая книжонка с таинственным треугольником, чьи секреты так и не отправились на корм огню. Возможно, зря…

***

      Тюремная шахта. Не то чтобы общество дварфов было очень репрессивным, чтобы отправлять провинившихся на каторгу, уж точно не после всех реформ. Напротив, профессия шахтера — это честь, престиж и долг, аналогично как у людей рыбалка.       Две хобгоблинши-стражницы в потрепанной коже переминались у тяжелой решетки. Одна, коренастая и с серенькими глазами, ковыряла в зубах ногтем. Другая, тоньше и нервнее, подпрыгивала на месте.       — Блииииииин, — свистела та другая. — Алмазный арбуз точно был лишним…       — Терпи, Гризла, — буркнула сероглазка. — Правила-шмавила. Уйти — нарушить устав. Остаться — нарушить приличия. Выбирай.       — Да не выдержу! — заныла гоблинка, скрестив ноги. — Он же связан-перевязан! Куда денется?       Внутри камеры, на каменном полу, извивался ополоумевший дварф. Его стальные руки были стянуты за спиной толстыми кожаными ремнями, а на ногах — приколотые к стенке цепи. Рот забит плотным кляпом из промасленной тряпки. Весь он был покрыт царапинами, синяками и разводами офицерского макияжа. Из нутра дикаря вырывались лишь хриплые, бессмысленные звуки типа «Мммгггрррр! Кххх-Скуууррррввв!». Его готовые лопнуть глаза, метались по камере с безумной яростью, не видя ничего, кроме внутренних кошмаров. Он бился головой о пол, пытаясь разорвать путы силой чистой ненависти.       — Видишь? — настаивала Гризла. — Совсем безвредный! Как шахтный слизень после соли! Я быстренько-быстренько! Пять минут! А ты постоишь, полюбуешься на его… э… мускулистую спину?       Подруга тяжело вздохнула, окинув подругу взглядом, полным сомнения. Она хрипнула, почесывая ухо:       — Ладно. Иди. Но если что — ору. Вымой только руки хорошо, поняла?       — Поняла-поняла! Спасибо, спасибо, спасибо! Ты лучшая, Морга! — остроухая чуть не запрыгала от преждевременного облегчения и поскакала в темноту туннеля.       Морга осталась одна, прислонившись к холодной решетке. Она достала крошечное зеркальце и начала поправлять торчащие клочья грязно-красных волос.       — Не могу в это поверить… Все точно как она и говорила. Слово в слово…       Леденящая тень упала внезапно, застудив душу хобгоблинше своей неестественностной склизкостью. Длинная, искаженная, не соответствующая ни одному источнику света в туннеле. Она тянулась откуда-то сверху, из вентиляционной шахты, и заканчивалась силуэтом высокой, неестественно гибкой фигуры.       Спустившись, из чернильной тени просочились краски, узнаваемые черты некой женоподобного существа. Ее кожа была нежно-фиолетовой, влажной и блестящей, будто покрытой слоем прохладной слизи. Вместо волос — пучок тонких, полупрозрачных щупалец, медленно шевелящихся, словно ощупывающих воздух. Ее «одежда» была частью ее — переливающиеся, живые складки той же слизистой субстанции, обволакивающие тело. Лицо — почти человеческое, но слишком гладкое, с большими, полностью черными глазами, лишенными зрачков. Она излучала тишину и запах морской глубины и озонованного камня.       — Приветствие, страж глубин, — голос существа был мягким, шелестящим, как прибой по гальке, но в нем вибрировала странная мощь. Она протянула ладонь. На ней лежал самородок чистого мифрила, размером с бюст хобгоблинши, мерцавший морозящим, внутренним светом. — Дар из бездн. За обещание.       Морга немо ахнула, чуть не выроня зеркальце, в котором отражалось гостья — свидетельство того, что она реальна. Красноволосая карлица осторожна приняла металл, будто он мог укусить. Не было оснований полагать, что он не способен. И всё же: сделка есть сделка. Морга ушла немного вглубь туннеля, но не слишком далеко. Фантазии о том какие украшения ее парень сделает из этого драгоценного камня, уже вскружили голову.       Тем времен, фиолетовокожая дама осматривала узника десятками пар глаз, находящиеся по всему ее одеянию.       — Наша встреча не совпадение. Архивариус Невыразимого шептал об этом с далеких звезд. О крахе убеждений, о разрушении идеалов, о конце всего сущего… — с каждым словом, ее голос будто отдалялся от слушателя, хоть она и была рядом. — Я — проводица Иллитан’Нсару’Химфнег’Акжулано’Вферпиоль’Скилуж’Нтжаров… Но Иллитан будет достаточно, Двинбар Клифффаерсон.       Услашав свое имя, гном будто бы включил осознаность и на секунду перестал быть диким зверем. Вторженка очень зловеще улыбнулась, демонстрируя длинный «маникюр». «Щупальца платья» коснулись массивного замка камеры. Прутья не было перпятсвием, ведь Иллитан скользнула внутрь, как струя воды под дверью. Двинбар, почуяв движение, замер на мгновение, затем с удвоенной яростью рванул к путам, издав хриплый рев. Его ненавистный взгляд упал на пришелицу.       — Покой, сын мрака, — прошептала осминогоподобная. Ее черные глаза казались бездонными колодцами, в которых отражались звезды. — Архиварус узрел твой путь сквозь бездну небес. Ты — переписанная нота в симфонии мироздания, что сужденно сыграть дважды по воли Высшего Разума.       Она сделала плавный жест рукой, сближаясь. От ее «платья» отделился комок голубоватой, мерцающей жижи. Он упал на пол и начал пульсировать, формируясь. Появились десятки крошечных, мерцающих глаз. Потом — щели ртов, беззубых и безгубых. Это была шоггот-слуга — аморфный отпрыск космического ужаса ведомый неведомым и служащий тем, кто граничит с миром-что-над. Масса заколебалась, и её субстанция начала тянуться, формируя очертания — короткие ноги, мощный торс, заросшая рыжими волосами голова… Двинбар, завороженный и ужаснувшийся, наблюдал, как за считанные секунды перед ним возникла его точная копия из живой слизи. «Кукла» была связана так же, как он. Она открыла рот и издала тот же хриплый, бессмысленный звук: «Мммгггрррр!».       Двинбар понял, что дальше будет та часть, которая ему абсолютно не понравится (хотя можно было догадаться раньше). Он собрал последние силы и рванулся вперед, пытаясь боднуть кальмарку лбом. Но его голова прошла сквозь обнаженный живот, как сквозь моросящий дождь. Иллитан, стоявшая перед ним секундой назад, будто растворилась на глазах — ее очертания поплыли, стали прозрачными и исчезли, как мираж в пустыне.       Прежде чем горняк успел понять, где она, он почувствовал ледяное прикосновение к вискам. Иллита проявилась из псионого камуфляжа прямо позади, в полушаге. Ее щупальца-волосы уже обвивали его голову, и стоило им соприкоснутся с голой кожой, как Двинбар потерял возможность двигаться по своей воле. Одна тонкая, скользкая тентакля коснулось его лба. На его кончике висела маленькая брошь — нечто среднее между спиралью галактики и хаотичным узором из перламутра и аламантия. Она начала раскачиваться перед его глазами.

      Ритм... Был... Гармоничный... И... Захватывающий...

… На периферии зрения… Крепкие стены Карак-Нокрака… но вместо факелов горели зеленые, мерцающие глаза… Бочка крепкого пива… но из нее лилась черная слизь… Гул молотов… превращающийся в шепот тысяч невидимых голосов на забытом языке… Смех братьев по шахте… искаженный до визга безумия… Знакомая песня: «Коп-коп дыру!» — но спетая хором существ без лиц…

      — Глубины зовут, Двинбар Клифффаерсон Ноклан, — шептала Иллитан, чей… Красивый лик заменил маятник.       Ее голос теперь звучал прямо в его мозгу, обходя кляп. Гибкие щупальца мягко, но неумолимо проникали в его слуховые проходы. Ощущение было ледяным, парализующим, но в нем была странная… обещающая пустота.       — Я знаю что это не твой дом. Ты устал от тяжести осознанности. Но путь к убежищу лежит через Бездну Снов, что открыл нам Архиварус. Погрузись в дрему и позволь мне сделать твой рассудок свободным… И я проведу тебя сквозь неевклидовы пространства. Дом… близок…

***

      –… И так я встретил вашу маму, — закончил мужчина долгий рассказ для маленьких детей-мозгохлесток.       Слова, переданные через мыслесвязь, принадлежали сидящему в кресле головоногому… С роскошной, рыжей бородой.       — Ого, вот это да, — горели глазки у молодой свеживательница разума, ростом метр с каской. — И как тебе тут? Лучше чем в старом мире?       — Не сказал бы. Я все еще скучаю по родным землям и моему клану, но, полагаю, я уже свое время там отжил и с моей потерей стоические родичи смирились. И учитывая состояние, в котором Иллин меня нашла, мне действительно не помешало… Навести порядок в голове. Быть пускающим слюну от логического ступора хомяком куда хуже, чем кальмаром. Случались конечно… рецидивы, но это уже с десяток лет назад уже было. Меня устраивает мое нынешнее психическое и физическое состояние, — сразу пять щупалец Двинбара занимались домашними делами, а два кидали в клюв пачки живых закусок и заливали хтоническое вино на впитывающию мантию.       — А что стало с той мышкой, папа?       — Не имею ни малейшего понятия. Раз ее не видит ваша мама, то, думается, это знать нам не нужно. Пусть первая… да и вторая личная встреча не задалась, я надеюсь, что сейчас она находится в хорошем месте и интересно проводит свое время, найдя много занимательных друзей и того-особенного, разумеется.       — Пап, а расскажи еще раз, как ты уделал Готрека Убийцу. Это было очееееееень круто, — восторженная дочурка сделала вид, что не чуяла ложь в пересказе отца.       — Конечно, моя обсидиановая…