Часть 9. Механизм

После пары недель отдыха братья вернулись посвежевшими и сплочёнными, больше никто не ругался по дороге домой. Кейси уехал уже давно, поэтому трое остались в доме и ещё некоторое время просто устраивали себе каникулы: по утрам всё такая же тренировка, а потом целый день походов по окрестностям, вечера дома, у камина, иногда они смотрели телевизор, иногда играли в карты, иногда могли просто застрять на огне. Особенно часто Микеланджело. Два других брата старались не трогать его, заворожённо смотрящего на пламя, Майки говорил, что ему нужен покой, поэтому в нужные моменты Лео и Рафаэль замолкали, или и вовсе выходили из комнаты, пусть в других и было куда прохладней. Поэтому тёплый дом, несмотря на запах канализации, казался ещё родней и приятней, сэнсэй встретил у самого порога, сразу же оказавшись в объятьях младшего из сыновей. Микеланджело возвращался к своему оптимизму, уже не такому детскому, но не менее светлому и греющему душу. Донни долго не хотел выходить, то ли был действительно занят, то ли боялся показаться на глаза Майки: всё-таки ещё с месяц назад Рыжик буквально топтал все добрые намерения Донателло, кусал за протянутую руку, как бешеный пёс, брызгал ядом при малейшей возможности… Микеланджело знал как тогда, так и сейчас — это не совсем правильно, однако не мог ничего с собой поделать, внутри накопилось так много ярости, что он до сих пор иногда зубоскалил с мелочей. Так и не дождавшись Гения, младший сам заходит к нему, тихо, не зря тренировался с детства, ничего не уронил, не упал сам. Легко, словно пёрышко, он проскальзывает вдоль шкафов с разными приборами и химическими веществами, останавливается у стола, где усердно корпит над инструментами Дон, смотря на работу рук. Паять не так просто, как кажется, и любая ошибка может оказаться если не фатальной, то точно не самой приятной. Особенно для пальцев. И только после того, как Донателло откладывает прибор в сторону, пока не выключая, но уже не держа в руках… Майки действует. — Привет, Ди! — от голоса младшего Донни вздрагивает, чуть не роняя работу на стол, или же на ноги. Тут как повезёт. — Чего не встречаешь? — Боже, Майк! Как давно ты?.. — Донателло сбивается, поднимая глаза на брата, смотрит растерянно и немного забито, словно бы сейчас его снова пырнут ножом в область сердца, однако в до боли знакомых глазах только любопытство и старая-добрая теплота. — Мы приехали… полчаса назад! Ты не выходил, вот и зашёл… не надо было? — невинные голубые глаза смотрят прямо в душу, и как после такого ответить: «Нет»? Донни вздыхает, откладывая своё изобретение, нужно было проверить состояние младшего брата, может, ему и стало лучше, но… Гений волновался, не хотел проглазеть снова тот самый момент, после которого милый, пусть и немного доставучий, Майки превращается в ядовитое чудовище. — Как себя чувствуешь? — интересуется Дон, посматривая на второй стул в лаборатории, обычно, именно на нём катался Микеланджело. Что поражало — это единственная вещь, которая никогда не ломалась. Словно прочитав мысли умника, Майки послушно пододвигает стул, чтобы сесть напротив забитого всякой всячиной стола. Братья могут сколько угодно говорить, что младший — грязнуля, у которого не комната, а сплошной кавардак, однако рыжик уверен, что большего хаоса, чем у Донателло — ему просто-напросто не добиться. Не за один год, по крайней мере. — Чувствую, что голоден, и давно не ел пиццы, а ещё мы привезли варенье и джем. Будешь? — естественно Микеланджело знает, что Донни не питается нормально, особенно, если рядом нет хорошего повара в лице младшего братика, особенно, если не подсовывать еду под нос, когда Гений занят своими наработками. — Ты же знаешь, что я спрашивал не об этом… — устало вздыхает Умник, но не перебивает, внимательно вслушивается в давно позабытый беспечный голос. Донателло определённо не хватало до боли знакомой интонации и веселья в небесных глазах, ему становилось спокойнее от одного осознания — Майки действительно лучше, намного лучше, чем было. Они могли потерять такое солнышко навсегда, и реабилитация у людей иногда проходит годами… но Микеланджело всегда был отходчивым и сильным, пусть братья и не замечали за ним подобного. Точнее сказать, не обращали внимания. В их семье, можно сказать, лучшие воины, кто-то хорош в стратегии, кто-то в уме, кто-то в силе… Микеланджело не был исключением. Хорошо отточенные движения в бою, готовность прикрыть спину каждому из братьев в любой момент, скорость и ловкость — всё это только часть умений, ведь основная задача Майки была и будет — поддержка эмоционального фона братьев. Иногда у Донателло было чувство, что все они — большой механизм, у каждого свои задачи и каждый в этих задачах — мастер. Только будет ли работать механизм без проводника? Без того самого провода внутри всей конструкции, передающий электричество от одной части механизма к другой. Почему-то об этой способности младшего брата никто не задумывался, они просто пользовались им, как чем-то само собой разумеющимся. Они — одна команда по определению, иначе быть не может. Только кто поддержит лидера и даст ему уверенность в себе? Кто утихомирит гордыню и гнев воина? Кто заставит гения выйти из своего панциря? Они забывали, что у проводника тоже бывают не лучшие дни, что он может устать, разозлиться, расстроиться, ведь, к сожалению или счастью, все они — живые существа, а не какой-то инструмент. — Ди, я в норме, — неожиданно спокойно отвечает Микеланджело. За несколько спокойных недель уже успел остыть, конечно, нет никаких гарантий, что не сорвётся опять, но определённо не так… по крайней мере, Майки больше не хочет вредить себе, понимает и принимает свои чувства, не боясь признаться, как любит и ненавидит, как хочет защищать и вредить одновременно. И Раф с Лео больше не боятся мелких склок, что постепенно смягчались все эти дни на природе — это не значит, что они исчезнут совсем, что Рафаэль сядет на месте со своей любовью к приключениям на панцирь, что Майки перестанет творить какую-то дичь, от мелких розыгрышей до мимолётных и не всем понятных желаний. И в этом сумасбродстве Лео придётся работать лидером. Братья ему сочувствовали, честно, но это их совершенно не останавливало. — Это не ответ, — точнее, это — ответ. Только не тот, который Донателло хочет услышать, он надеялся на более расширенную версию «нормально», и почему-то Майки упрямился, не вдаваясь в подробности. — Пошли есть, уже ужин, а мы ещё не обедали! Кстати… ты обедал? Завтракал? Кофе не считается! — снова сбитый с толку Гений растерянно смотрит на свою кружку с давно допитым бодрящим напитком. И откуда младший только узнал?.. — Так и знал! Пошли-пошли! Хочешь язву заработать? Чувствовать себя под опекой младшего брата странно. И знакомо. Хорошо знакомо. Ведь Майки частенько выпихивал его с рабочего места, и если не срабатывали обычные уговоры, Микеланджело пускал в ход уничтожение всего, к чему прикасался. И, несмотря на скрытность сего действа, Донни заметил закономерность: спустя час, может, два, Майки начинал расспрашивать об изобретениях, обсуждать уже пройденные приключения, а после… что-то ломалось, или взрывалось, или Бог знает, что ещё. Поэтому Гений не сопротивляется, когда его утаскивают в сторону кухни, да и… давно он не обедал с братьями. Их отдых на недельку затянулся почти на месяц, и вот, он снова может увидеть их, услышать, как они весело болтают между собой, как Микеланджело умудряется устроиться под боком у Рафа, когда они садятся перед теликом, как Леонардо, тот самый Леонардо, шуткует над очередным «шедевром» американской кинематографии, вместо того, чтобы просто переключить канал, а он… чувствует себя странно в этой атмосфере уюта. Словно пропустил что-то значимое, однако… он бы не смог, не справился, просто не вынес с Микеланджело под одной крышей. Знал, что так нельзя, что брату нужна помощь, и всё-таки остался дома, ради психологического благополучия и своих эгоистичных желаний — продолжить работу. Не один Майки изменился с осознанием своих внутренних демонов. Донни слишком любил свою работу, чтобы оставлять её надолго: его тянуло хуже магнита, и, казалось, что ни дня без своих идей и их воплощения прожить нельзя. Он просто сойдёт с ума, если продолжит сидеть без дела. Не по этой ли причине он так рано ретировался из гостиной? Не по ней ли снова над своим любимым занятием? Так занят, что даже не замечает тени рядом с собой.

***

Поднять голову и увидеть, как прямо за тобой кто-то стоит — страшно, действительно страшно, мало кто после такого не крикнет, в лучшем случае — вздрогнет. Однако Донателло сложно удержаться от писка удивления и испуга, когда оборачивается и видит облокотившегося о его кресло младшего брата. — Майки? Какого чёрта?! — очень быстро первичный страх переходит в гнев, и так же быстро в осознание, что он знать не знает, сколько Микеланджело стоит у него над душой. Это начинало пугать. Что младшему вообще нужно в его лаборатории? — Бу! — с опозданием шутит Майки, явно уставший от «постоялок» у стола умника, и он бы уже ушёл, если бы… если бы не скучал по гениальному братцу, по крайней мере, в последнюю неделю точно. Ему хотелось услышать, что вот-вот Донни приедет к ним, что тоже хочет побыть со своей семьёй на природе, но этого так и не произошло, Донателло не просто не приехал, даже не звонил. И будет глупо отрицать то, что Микеланджело не хватало последнего пазла в семье, не считая, конечно, сэнсэя, с которым они порой созванивались. Один раз Сплинтер пришёл к нему во время медитации — это был, пожалуй, самый странный разговор с отцом. Хотя с Леонардо, должно быть, учитель говорил так гораздо чаще… — Что ты здесь забыл?.. — недоумевал Донателло, уже готовясь либо к ссоре, либо к: «Эм… кажется, пульт от телевизора накрылся», однако ни того, ни другого не последовало. — Хотел побыть с тобой?.. — неуверенно ответил Майки, заставив старшего удивлённо вздрогнуть и уставиться в небесные глаза не верящим взглядом. — Не смейся, ладно? Просто я… так давно не видел тебя? Ты не приехал, не писал, не звонил. И вот… От слов брата Донателло почувствовал вину: должен был уделить больше времени младшему, хотя бы связаться по скайпу, дискорду, да сколько ещё приложений можно использовать? А он просто сидел над своими изобретениями, не видя ничего вокруг. А, может, и вовсе не хотел видеть, только бы не возвращаться в реальность, где психологически неустойчивый Микеланджело причиняет боль, вероятно, даже неосознанно… — Знаешь, мы ходили в лес, — начинает сбивать с плохих мыслей Майки, решая поделиться упущенными моментами с Донни, они ведь толком не рассказали о своих «приключениях», больше интересовались, что было дома, не появились ли крэнги, не взорвалось ли что-нибудь пока их не было, а после ели и смотрели телик. А Донателло… ничего не спрашивал, словно ему не интересно, словно он никак не связан с ними. — Ты же видел джем? Я сам сделал! Хочешь завтра пирог сделаю? Или пирожки. Ты ведь придёшь на завтрак? Умник тихо смеётся с таких невинных вопросов, заставляющих вспомнить старые-добрые времена, когда никаких ссор и в помине не было, тогда и выбор был куда меньше… в последний раз так тараторил Микеланджело лет в тринадцать. Будет ли Донни тину с червяками или червей с тиной, и Гений просто вышвырнул младшего из лаборатории. Молча. Не став объяснять, что на самом деле проблема вовсе не в вопросе, ему просто хотелось личного пространства, а вечный пучок энергии тянулся к нему, не давая покоя. Порой Майки был слишком настойчив и навязчив, и Донни правда жаль, что даже его нервы порой не выносили младшего брата, что он не мог придумать, как занять Микеланджело, пока сам работает, или как помягче объяснить, в сутках всего двадцать четыре часа, и из них слишком много уходит на тренировки и сон, чтобы ещё сюсюкаться с братцем и его шилом в панцире. — Куда я денусь? Тренировка же… — мягко отзывается Гений, оставив свою работу окончательно, и обращая всё внимание лишь на своего «гостя». Майки заслужил это время, своего потратил не мало, дожидаясь, пока умник обратит на него, наконец, внимание. — Так пирог или пирожки? — возвращается к вопросу Микеланджело. — Пирог. Пусть будет пирог. И печенье, — вспомнил Донни, сразу же почувствовав сладкий привкус во рту, как же давно он не ел выпечки младшего братика, как давно не ел хорошей еды в принципе… на одной пицце и кофе далеко не уйдёшь, а потому приходилось уже глотать слюни и ждать утра. — Печенье? Его же так просто готовить… — растерялся Микеланджело, забывая, что в доме он — единственный повар, кондитер и вообще мастер почти на все руки. Хотя Раф больше предпочитал уборку, чем и занимался по дому, стараясь кухню подошвами не осквернять, того же мнения были и Лео с Ди. — Хорошо! Но с утра… я, пожалуй, пойду. Неожиданное решение Майки вызвало у Гения негодование, только-только младший, казалось, хотел изложить всю поездку в мельчайших подробностях, и Донателло готов был выслушать: уже отложил своё дело, начал подсчитывать, сколько у него осталось часов до утренней тренировки, не считая часов завтрака и душа, и… резко Микеланджело просто разворачивается и уходит, словно что-то вспомнил. И это что-то оказалось важней любых разговоров. — Майки? — неуверенный и непонимающий голос умника заставил остановиться в дверях, Рыжик оглянулся с немного усталой улыбкой: уборка в доме Эйприл, подготовка к отъезду, часы в пути, а после такой же сумбур дома и непонятно, сколько он простоял на своих двоих, чтобы… чтобы пойти готовить пирог и печенье заранее, ведь Донателло знать не знает, сколько времени нужно для приготовления хотя бы одного из этих прекрасных шедевров. — Ложись пораньше, ладно? Утренняя тренировка очень-очень рано, — пусть слова могут звучать по-детски наивно, пусть улыбка не сходит с лица, Донни знает — это маленькая ложь. То, чего недоговаривает Микеланджело — оно было у самого носа, но почему-то Донателло снова что-то упускал. — Да… хорошо? — всё так же тихо ответил Гений, чувствуя себя странно: то ли брошенно, то ли настороженно. Он часто не понимал младшего брата, и сейчас снова сталкивался с этими голубыми невинными глазами. Они давно не дети, имеют свои скелеты в шкафу, и когда те выходят наружу… После ухода Майки, уже Донателло не сидится на месте, Умник слишком долгое время делал вид, что ничего не замечает. Через несколько часов он так и не смог сосредоточиться на работе. Бесполезно. Пока он не узнает, что там скрывает младший — не сможет продолжать: ни работать, ни поспать, так хотелось хоть на мгновение понять, что творится в голове самого младшего. Уже час ночи, всё логово погрузилось во мрак, Леонардо и Рафаэль видели десятый сон, возможно, Сплинтер тоже, в любом случае, не это важно, а важен сладкий запах с кухни. Могло показаться, что Микеланджело снова спустился отобедать в столь поздний час, и дабы поймать маленького воришку, Донни спрятался в тени, приближаясь к кухне самой мягкой поступью из всех возможных. Вот только Микеланджело вовсе не хомячил пиццу в одиночку, при тусклом свете младший закидывал в духовку последнюю партию печенья. До приготовления оставалось полчаса. Облокотившись о стол и устало вздохнув, Майки поднял голову к потолку, скучающе изучая давным-давно знакомые трещины. Сколько раз он упирался в них глазами? Сколько раз умолял сменить чёртову люстру? Тускло. Он и так не самый удачливый парень, знаете ли, осталось только зрение испортить или отрезать себе что-нибудь в полутьме. — Час ночи — это не пораньше, Ди! — прокомментировал Микеланджело, давным-давно заметив брата, слишком уж Донателло шумный. — А ты? Чего не спишь? — сразу же перешёл в наступление Гений. Недостатком ума Донни никогда не страдал, а потому не стал защищаться, сразу переходя к атаке, у них в семье так принято: либо нападай, либо не отсвечивай. Майки уже успел смириться с тем, что его семья… своеобразная? Ничего необычного, просто четыре мутанта пубертатного периода в канализации: они ссорятся, бесятся и иногда кажутся милыми. Когда спят зубами к стенке, по крайней мере, так говорил Кейси. Его мнение сменилось только после поездки, точнее, после недельной вылазки на природе и умилительных посиделок вечером. Вздохнув, Микеланджело снова глянул на духовку, потом на брата, слишком устал говорить очевидные вещи — Умник и сам всё видел, должен был додуматься, или нет… кто их — братьев, знает. Лео умудрился почувствовать ревность, причём непонятно как. Чего ещё ожидать от мира? После такого вообще сложно чем-то удивить. — Почему ты готовишь ночью? — недоумевал Донни, встав, наконец, рядом с младшим, точно так же смотря на духовку. Тёмная. Только чистая ручка, в которой можно разглядеть их вытянутое отражение, однако ни в нём, ни в реальности по лицу Майки не скажешь — о чём на самом деле думает обладатель оранжевой повязки. Порой Микеланджело говорит несуразицу, порой что-то настолько мудрое, что гений переставал чувствовать себя гением, и понять, что за состояние конкретно сейчас — невозможно. — А почему ты работаешь ночами? — перевёл стрелки Майки, тоже пользуясь волшебным методом «кольни другого, пока не скушали тебя». — Времени нет? — задумчиво ответил Донателло, подперев рукой подбородок. — Ну, как-то так? — отозвался Весельчак, заканчивая эти несуразные, как ему казалось, вопросы, ведь Донни должен был хоть на секунду представить, сколько займёт времени выпечка? Правда ведь? Он же гений… самый умный в семье… — Постой, ты… ты ради меня?.. — не веряще спросил Ди, смотря на младшего большими, как плошки, глазами. Да с чего бы Майки так стараться? Он действительно всё это время готовил? Не отдыхал? Не смотрел свои любимые мультфильмы? Какая глупость! Микеланджело куда проще приготовить тосты с джемом или яичницу. Он думал, что Весельчак планирует меню на последующие дни, а не… — Но ты же хотел печенье? И пирог. И когда ты последний раз горячее ел? Я не про пиццу, — заметив, как Донни открывает рот, дабы что-то сказать, Микеланджело учтиво сбил его с мысли, он-то прекрасно знает, что никто, кроме него, и, возможно, Лео, не станет готовить суп или, что ещё сложней, рамэн. Да и Леонардо освоил такую сложность только ради «вкуса японских традиций», а главным среди жюри был Сплинтер — только ему ведомо, каким должен быть вкус истинного рамэна. — Я сделал бульон. Завтра будет солянка. — Солянка? — с подозрением спросил Донателло. Название уже не предвещало ничего хорошего, а зная любовь младшего брата поэкспериментировать в еде… — Да, в ней три вида колбасы. Хочешь, рецепт покажу? — заметив в глазах Ди очевидное волнение, Микеланджело только добродушно улыбнулся. Он не планировал изменять рецепт, тоже хотелось попробовать сначала обычный, а потом уж и поэкспериментировать можно. Даже нужно. Вдруг не понравится? — Давай завтра… — то ли спросил, то ли попросил умник, понимая, что голова его уже не на месте. Возможно, Майки прав, и ему бы отдохнуть, но до приготовления печенья двадцать минут. Двадцать одна минута и тридцать пять секунд, если быть точнее. Микеланджело нагло облокотился на брата, тяжко вздохнув, и этим заставил Донни снова выйти из своего транса. Странное тепло разливалось по телу от каких-то там касаний, от обычного плеча к плечу, от ощущения простой человеческой близости. Пусть он хоть трижды научный деятель, пусть помешан только на своём хобби, на своих изобретениях, но… как же чертовски приятно чувствовать касания родных. Он не всегда так рад обнимашкам, но… именно сейчас они вовремя, они кажутся чем-то естественным и даже милым, заставляют почувствовать себя частью чего-то большего, чего-то такого же желанного, как посиделки других братьев перед телевизором, щутки, которые понимают лишь они, чувства, которые они разделяют… — Давай, — согласно кивает Майки, не планируя спорить или же дуться, прекрасно понимал, как можно устать даже от своего хобби. Иногда ему не хотелось вставать утром раньше братьев, не для того, чтобы спуститься и стоять у плиты, особенно, если вчерашним вечером была стычка с фут кланом. Тогда хотелось просто лечь и притвориться мёртвым… а ведь он действительно любил готовить, и не против тренировок, и с братьями ему весело и хорошо. Так странно и естественно желать отдыха, сейчас это уже не вызывало у него вопросов или внутренних ссор с самим собой, ведь он может испытывать совершенно разные чувства к любимым делам и людям. Принимать и понимать себя сложно, Микеланджело шёл к осознанию таких простых вещей весь месяц, вероятно, это займёт ещё какое-то время. Ещё месяц. Или год. Или несколько лет. Но ему не одному так сложно — Леонардо так и не разучился говорить себе «надо», а Раф… иногда всё такой же вспыльчивый, в этом они его винить не станут. Честно говоря, стало лучше. Намного лучше, чем было. Должно быть, Донни тоже это чувствует: какое-то удовлетворение внутри, а, может, Гений только в пути, тогда Майки не против разделить с ним это бремя. — Так вы… ходили в лес? — не зная, как продолжить диалог, Донателло немного замялся. Ему было непривычно от того, что вечно взбалмошный и тараторящий братец неожиданно замолчал, казалось, что с Майки он никогда не окажется в полной тишине, тем более не ожидал смущения от данного факта. Словно что-то пошло не так, вот только не мог понять, что конкретно. — Ага, — отозвался младший, вспоминая прогулки по лесу, особенно порадовал тот самый родник. Они всё-таки вышли к месту, куда он впадает. — Ты знал, что там есть водопад? Небольшой… Но красивый! Мы там искупались. Холодно — жуть! Раф так матерился, когда мы скинули его в воду! Донателло прыснул от смеха, только представив, как братья исподтишка толкают Темперамента в ледяную воду, а после дружно смеются и, вероятно, присоединяются к нему, злому и обиженному на такую подлянку. — Вы могли заболеть… — неожиданно очнулся Донни, понимая всю опасность таких купаний, конечно же, они закалялись, как и полагалось всем ниндзя, но одно дело — домашние условия с возможностью выпить вовремя лекарства, другое — захворать на природе без всех благ цивилизации и его, Донни, строгого надзора. — У меня была температура первые дни, Раф чаем с малиной отпаивал… — припомнил Весельчак немного задумчиво. Он не придал этому большого значения, ведь всё обошлось, да и Рафаэль не паниковал, как делал это обычно. Кажется, обладатель красной повязки немного повзрослел, научился брать на себя ответственность, и Лео тоже отнёсся к этому спокойно… они дружно разжигали камин и сидели у него, грея свои тело и душу тёплыми покрывалами и наблюдением за огненными язычками пламени. Было уютно, и хотелось испытывать такое почаще. — У тебя была температура?! — сразу же всполошился Умник. Если бы он знал, сразу же приехал, он бы и не подумал остаться в стороне, пока младший брат болеет мало того, что психологически, ещё и физически. — Почему мне никто не сказал?! — Ты бы бросил всё и приехал, — хихикнул Майки, понимая, что именно так и было бы. Возможно, оно и к лучшему, ведь Донателло действительно не хватало, однако… это стало бы принуждением? Вынужденный приехать, а после остаться с братом-истеричкой, разве Донни подобное могло сделать счастливым? Майки очень сильно в этом сомневался. — Да! Я бы приехал! Я бы… я бы помог… — в глазах Гения проскользнула обида, а вместе с ней негодование и растерянность: неужели он не заслуживал быть рядом с младшим братом в такой момент? Он — единственный медик в семье, и все трое молчали о состоянии младшего брата. Уму непостижимо! А если бы всё стало серьёзней? Если бы чай не помог? Поездка тоже занимает время… кому Ди врал? На самом деле, ему хотелось, чтобы в нём нуждались, чтобы братья считались с ним, чтобы в таких ситуациях полагались именно на него, потому что только так, казалось, он может получить от них любовь и уважение. Но Микеланджело не считал, что его брату обязательно что-то делать. Разве любовь не то, что даётся безвозмездно? Ты хочешь дать и даёшь, только так оно и работает, а потому Майки сидел в час ночи с печеньем, зная, как мало времени у него на отдых. И по этой же причине обнял умника, совершенно не жалея о потраченных силах и времени. — Я знаю, — и эти простые слова вызывают у Донни смешанные чувства, он одновременно понимал младшего, и не понимал от слова: «совсем». С одной стороны, щемящее в груди тепло от осознания, как сильно им дорожат, как хотят сделать ему приятное, как хорошо понимают его последующие действия и желание не волновать его без особой надобности, с другой: «Если знал, почему молчал?», «Если всё понимаешь, почему не сообщил раньше? И почему говоришь сейчас?». Всё это вызывало смятение. Вечное смятение, порождаемое Микеланджело. Этот хаос неостановим, с самого детства Майки был одной большой головоломкой: никогда не знаешь, что от него ждать, совершенно иррациональный, никогда не слушал Гения, творил какую-то дичь, полагался на интуицию, на инстинкты и чувства. В общем, всё, чего Донни никогда не мог принять, даже свою одержимость наукой и доселе невиданными способностями Эйприл он принял за любовь, когда определённо точно мечтал вовсе не о прогулках под луной. Ему хотелось просто знать абсолютно всё, на что способна эта мутантка с ДНК крэнгов, её распорядок дня, чем питается, куда ходит, на какие оценки учится? Донателло хотелось наблюдать за ней, как за каким-то муравьём в пробирке, и одно осознание заставляло его вздрагивать и чувствовать себя отвратительным. Он даже не мог понять, каким макаром разглядел что-то в первую же встречу. Находясь впервые на улице, увидев её одной из первых людей, за несколько метров от крыши, на которой он прятался с братьями. Как? Было ли то чутьём, о котором так часто говорил Микеланджело? Или же дело в мимике, жестах, излучаемой энергии девушки? Не зря же они медитировали — это позволяло увидеть куда больше, чем обычным людям, как бы странно и антинаучно это ни звучало. — Эй, не думай слишком много, хорошо? Твою любовь загоняться обойдёт только Лео, — хохотнул Майки, и ведь был прав, абсолютно прав, и это даже не казалось странным. Потому что частенько, если не считать детские сказочки, выдуманные самим Микеланджело, младший говорил о вещах, не приходящих в гениальные головы братьев, но они оказывались истиной, то, чего не замечали они — оказывалось чем-то простым для Майки. Ровно так же Рыжику был непонятен научный мир, только вот ему, по неведомым причинам, вовсе не было стыдно сознаться в слабости. Чего не сказать о самом Донателло. — Да, просто обожаю загоны. И печенье, — нагло своровав одно кондитерское изделие из уже готовой партии, Гений погружается в маленькую игру «попробуй отбери». Кажется, он тоже неимоверно соскучился по непоседливому младшему братику, заставляющему сходить со своего насиженного места хоть иногда. Без него в логове слишком тихо, никто не щебечет над ухом, не приносит кофе ближе к ночи, не готовит его любимые сладости, необходимые для работы извилин, не заставляет встать с места, оторвав голову от работы. За последние дни у Донателло начала затекать шея и плечи, всё-таки двадцать четыре на семь без движения… тренировки тут не помогут, только наглое вторжение в личное пространство, выводящее из равновесия, только хардкор. — Так не честно! Ты выше! — жалуется Майки, так и не отобрав сладость, хотя и не особо старался, уж Донни знает, как ведёт себя младший, когда действительно чего-то хочет. Рыжик из панциря вылезет, но добудет нужное, чего не скажешь о печенье, съеденном Умником каких-то пару секунд назад. И ведь хорошо получилось: хрустяще и сладко. — Это потому, что ты хорошо нас кормишь, — скрытая похвала вместо честного: «Мне понравилось печенье», но Микеланджело с радостью принимает и такое, на мгновение смущается, давно не слыша хоть что-то хорошее о своих стараниях, а после бурчит о том, что, конечно же, это его заслуга, и куда они вообще без него, лучшего повара и прекрасного брата? Донни лишь посмеивается, согласно кивая на все эти восхваления «себя любимого», а потом почему-то и его, Донателло, ведь без него никакая духовка бы не заработала, а, значит, и выпечкой Майки вряд ли бы занимался. В итоге они достали последнюю партию, закинули в большую посудину и разошлись спать, до утренний тренировки оставалось безбожно мало, а отпуск подошёл к концу. Точнее, отпуск был у Лео, Рафа и Микеланджело, и те тренировались на свежем воздухе. А вот Донни остался с учителем один на один. Как сейчас с одним-единственным кусочком печенья, которое уже доедал. Он своровал ещё одно, чувствуя, что в его организме резкая нехватка сладкого, без Майки он ничем не закупался и… наверное, в его рационе резко ушли все сладости вплоть до сего дня, и мир резко стал очень-очень печальный. Это и есть сахарная зависимость? В таком случае, Донни ничего не имеет против. Нежданно-негаданно, она так тесно связывала его с младшим братом… до странного забавно и мило. С возвращением Майки жизнь начинала приобретать краски и вкус сладости на языке. Донни чувствовал, что всё возвращалось на свои места, а главный механизм в его жизни снова работал, пусть и с перебоями.

***

Свежий воздух, по сравнению с канализацией середина Нью-Йорка в ночь пахнет прекрасней весенних цветов, и пончики с шоколадом. Что может быть прекрасней? Именно так и думал Микеланджело, размахивая ногами, сидя у самого края крыши. Раф всё ещё косо поглядывал в его сторону, но одно радостное лицо младшего заставляло его молчать в тряпочку и не отсвечивать, в последний раз Майки сказал, что у еды нет вкуса, поэтому его искреннее счастье от простого, снова сворованного, пончика — как тот самый водопад посреди леса: успокаивает душу и радует глаз. — Не могу поверить, что мы это сделали… — растерянно бормочет Лео, всё ещё поражённо смотря на свой кусочек чизкейка, нагло спёртый, как и пончик Микеланджело, как и пирожное Донни. Кстати о последнем, вот кто-кто, а Гений даже не удивился познаниям Рыжика в том, где достать еду. Тем более любимую. Он подозревал, что брат не так прост и в обычное время, после недельного ядерного взрыва, убедился окончательно. Теперь же умник воспринимал любую новую информацию о младшеньком, как само собой разумеющееся, как выяснил Донателло своим опытным путём — лучше ничего не ожидать и вместе с тем ожидать всего, что только возможно. Звучит бредово, но… схема рабочая, достаточно знать: «С Майки может случиться всё, что угодно» и «Майки сам может всё, что угодно» — два простых правила, резко упрощающих понимание. С Весельчаком точно. — Я тоже в первый раз охренел, — честно признался Раф, не став скрывать, что уже успел «насладиться» прелестью того самого: «Тихо спиздил и ушёл — называется: «нашёл». В первый раз шокирует, во второй начинаешь с интересом поглядывать на сиропы для кофе, кстати об этом, сейчас в кофе Рафаэля прекрасный карамельный сироп, и это блаженство, сидеть, попивать вкусный, горячий кофе, чувствуя, как ветер играется с твоей банданой, и просто… просто наслаждаешься таким моментом. А главная прелесть — это тепло в груди, когда смотришь на свою семью: на Лео, который готов поступиться, пусть и частично, со своими принципами ради простого «хочу» в исполнении младшего брата, на Донателло, всё с таким же задумчивым видом, но полуулыбка и немного сощуренные глаза выдают его с потрохами. Донни доволен. Вероятно, снова что-то обдумывает, но доволен, а это — главное. Наконец, взгляд останавливается на закончившем есть Микеланджело, в голубых глазах отражаются огни города, улыбка до ушей и расслабленная поза — всё хорошо, он больше не думает о смерти. Казалось, что в головушке младшего перекати-поле, однако это обманка, теперь Раф знает, какие демоны водятся в этом омуте, и они даже готовы разделить со старшими братьями тот шабаш, что творится… достаточно часто? У Майки много идей, и все в разных направлениях: от химических экспериментов до новых трюков со скейтом, от стратегий в глупой игре про какую-то ферму до сочинения рассказов. Младший буквально мотылялся из стороны в сторону со своими до странного неплохими мыслями, и всё это каким-то неведомым для Лео и Рафа способом сблизило их младших. Особенно удивила резкая смена в отношениях двух гениев семьи. Только-только Донателло избегал Майки всеми возможными способами, казалось, что всего пару недель назад эти двое чуть ли не до драки делили лабораторию Дона, потому что Гений строго-настрого запрещал младшему даже приближаться к его наработкам. Да и в принципе умник всё чаще выдворял брата куда подальше, чтобы «не мешался». А после возвращения всё как-то слишком быстро перешло в достаточно умилительные перепалки, устроенные больше для виду, нежели на серьёзной основе. Особенно выбивало из колеи, когда младший начал говорить что-то из серии: «Ди, оно рванёт», причём Микеланджело не следил за ходом эксперимента, и вообще мог находиться в другой комнате, но удивило даже не это, а то, что Донни прислушался. Он начал серьёзней относиться к интуиции брата, и, нужно сказать, не один Гений заметил эту волшебную способность. Ранее было сложно воспринимать слова Майки всерьёз, они видели в Рыжике маленького ребёнка, прекрасно знали, на что этот самый ребёнок способен, и всё равно продолжали игнорировать. И удачный эксперимент с ретро-мутагеном, и с антидотом для Донни, и странные моменты затишья младшего брата перед тем, как происходило что-то действительно серьёзное, словно он был растерян или чувствовал тревогу. Понимание себя неожиданно помогло и в познании других, Леонардо впервые чувствовал, что команда так хорошо ладит между собой. Оказалось, что чувствительному и агрессивному Рафу не хватало домашнего тепла, и стоило Лео окружить его заботой, а Майки подарить немного обнимашек, как горделивый и неприступный Рафаэль оттаял, словно масло, кинутое на сковородку. Донателло отстранился больше всех, но сначала Майки, а после и старшие, начали уделять ему внимание. Если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к горе — пользуясь этим принципом, Леонардо начал выводить Гения на разговоры по душам, а Раф помогал притаскивать домой всякие железки, попутно проводя время с Донателло в этих походах, младший мог и вовсе часами засиживаться в лаборатории, притаскивал Умнику еду, иногда помогал с чертежами, но, чаще всего, занимался химикатами, на что Донателло сначала поворчал, но достаточно быстро пустил всё на самотёк. Казалось, они достигли того баланса, что им всегда не хватало, хотя… Лео не станет врать, иногда он чувствовал ревность, злость и апатию. Ему было сложно отказываться от прошлого образа жизни: от «должен быть сильным ради семьи», «должен помогать братьям», «должен стать ещё ответственней» даже если всё это на самом деле братьям было совершенно не нужно, в чём они его, собственно, и убеждали. — Ты никому и ничего не должен, — раздражённый голос Рафа до сих пор иногда отдавался в памяти каким-то воодушевляющим ощущением. — Чувства, как факт, они уже существуют. Так от чего ты бежишь? — этот вопрос Майки задал Леонардо во время очередной прогулки по лесу, пока Кейси и Темперамент шли чуть впереди, громко обсуждая вчерашний фильм и смеясь над таким себе актёрским составом. Было так странно слушать праздные разговоры друга и брата, пока мысли заняты самокопанием… словно жизнь обходила его стороной, пока он разбирался в себе. И только Майк поддерживал его в такой момент, оставаясь позади, когда мог так же весело проводить время, всё-таки Джонс скоро уедет, но… Микеланджело это не особо волновало, он не пытался заглянуть в душу или надавить, чтобы Лидер поскорей примирился с самим собой: просто шёл рядом, и этого, как ни странно, было достаточно. Сейчас, смотря на спины своих братьев, сидящих на краю крыши, Лео снова мешкается, не совсем понимая, что испытывает. Ему тепло и хорошо рядом с братьями, и в то же время, Рафаэль знает так много о Майки, они уже успели своровать пончики и кофе ранее, когда и при каких обстоятельствах — не говорят, и остаётся только догадываться, насколько это сблизило братьев. Леонардо прикусывает губу, понимая, как, должно быть, неправильно даже думать о таких вещах, всё-таки, у каждого есть свои секреты, и они имеют право не говорить. Вот только это понимание совершенно не помогает. Отдав свой чизкейк Донателло, Лидер присоединяется к сидению на краю. Казалось, что Донни не просто не против поесть ещё глюкозы, он даже благодарен за это, почти месяц без сладкого сделал своё дело, и теперь Гений идёт по пути сладкоежки, но никто не смеялся над этим. Для гениальных идей нужно работать мозгами, а для мозгов иногда важно подпитываться. Они ничего не говорили, но Лео показалось, что Микеланджело всё понял и без слов, взяв старшего за руку, мельком смотря, не вызовет ли у Лидера это какой-то протест. На это мастер катан только крепче сжал своей рукой чужую, давая понять: его всё более чем устраивает. Когда-нибудь Леонардо сможет окончательно понять и принять эти странные чувства, как Раф смог побороть свой гнев, как Донни осознал, к чему на самом деле рвётся его сердце, как понял и принял себя Майки. А время и поддержку Лео определённо точно обеспечат: он это чувствует по едва заметной ухмылке Рафа, заметившего, как Леонардо, наконец, идёт на контакт, по тёплой руке Майки, по плечу Донателло, что тоже присоединился к их посиделкам. Они не оставят его с этими тараканами один на один, и почему-то это успокаивает получше зелёного чая и медитации.