***

В наших краях глупцы не живут долго. Те, кто смеется над старыми традициями, тоже не задерживаются на этом свете. А те, кто нарушает запреты, умирают в муках. Мы впитываем эти запреты с материнским молоком и жертвенной кровью животного, убитого в честь новорожденного. Кровью теленка, если семья богата, и ягненка, если бедна, мажут лицо пришедшего в мир ребенка, если он пришел в мир при солнечном свете. Его баюкают заупокойными песнями, чтобы духи решили, что дитя родилось мертвым, пеленают в саван и надевают костяной оберег, навеки связывая с Той стороной. Жена моего сына, Бранка, не из наших мест. Она родилась в городе, далеко от Старого Брода, далеко от нашей деревни. Сын привез ее, закончив учебу, уже беременной, и я ничего не могла сделать, хотя с первой встречи знала, что она накличет на нас беду. Она не понимала. Не видела, не слышала, не чувствовала того, что всегда рядом. Тех, кто всегда стоит за спиной. Она кривила губы, когда ей говорили, как делать нельзя. Она ходила к реке, пускала по ней венки, как незамужняя девица, спорила со Старухой, когда должна была молча повиноваться. И гладила, гладила свой раздувшийся живот, словно она первая вынашивала здесь дитя. Она отказалась от помощи в родах, когда к ней пришла повитуха – сказала, что поедет рожать в больницу. Когда дитя начало проситься в мир, стала искать, кто отвезет ее в город. Никто не повез, конечно. Нельзя рожать в больнице ребенка, связанного кровью со Старым бродом. Нельзя даже не час откладывать обряды, иначе будет беда. Кто в больнице похоронит послед в маленькой могилке на старом кладбище? Кто споет заупокойную песню, чтобы заглушить первый детский крик? Бранка не слушала. Никогда не слушала. Никогда не лила в реку мёда, не носила молока духам, не угощала предков водкой и кровью. Говорила, что все это суеверия. Убеждала моего сына уехать отсюда и никогда не возвращаться. А ведь я пыталась научить ее жить по правилам. Их немного. Соблюдай их – и живи благополучно, тихо, как все живут. Будут лад и достаток в доме, будут здоровы домочадцы. Если бы она согласилась, я бы приняла ее как родную дочь. Но она оказалась скверной дочерью. Я слышала, как она плакала и умоляла увезти ее в город. Кричала, что ей плохо и страшно, что невозможно жить в этой ужасной деревне среди дремучих старух и жутких стариков, среди сумасшедших и фанатиков, – так она назвала нас. Если бы она слушала, что ей говорят, беды бы не произошло. Но она ходила на реку, бросала в воду венки и цветы, даже купалась там, несмотря на запрет. Глупая вздорная девчонка накликала беду не только на себя, но и на всех нас. Ее дитя запросилось в мир, когда солнце начало клониться к закату. Уже это было скверно, но если бы она поторопилась, она успела бы родить до сумерек. Но она была неженкой, избалованной и глупой. Она не слушала, что говорила ей Марика, жена моего сына Петара. Она кричала и кричала, плакала, требовала везти ее в больницу, снова плакала, твердила, что больше не может… И родила ребенка в глухую полночь, когда двери домов должны быть заперты, когда нельзя выходить за порог. Лицо такого ребенка мажут не кровью, а мёдом. Ему надевают не костяной оберег, а красную ленту с белым речным жемчугом. Его крик не заглушают погребальной песней. Такое дитя должно быть отдано духам – потому что рожденные ночью принадлежат Той стороне, и нельзя растить такого ребенка в деревне, иначе быть беде. Дитя кричало, требовало еды, Бранка требовала дать ей ребенка, но нельзя было позволить ему попробовать земной пищи, материнского молока или горячей крови. Нельзя было привязывать дитя к этому миру. Я видела, как потемнел лицом Зоран. Но я воспитала хорошего сына. Он сам принес мед и намазал лицо ребенка. Я достала из сундука красную ткань, в которую его завернули, и красную ленту с низкой жемчуга, которую обвязала вокруг тоненькой шеи. Бранка что-то поняла – рванулась за ребенком, схватила. Зоран оттащил ее, удержал. Я сделала все, что нужно, сама, в другой комнате – пожалела ее, глупую девчонку. А что делать, почти каждой такое приходится пережить. С другим ребенком, даст небо, хорошо все выйдет, днем родится. Пожалела ее, а не стоило жалеть. Сама заплела ей косы, как нерожавшей, сама поднесла отвар, чтобы унять молоко – только она выплеснула его мне в лицо, кричала, проклинала меня. Зорану пришлось держать ее вместе с Петаром – так она вырывалась. Но я напоила ее отваром, и она затихла, замолчала. На рассвете я вынесла сверток, чтобы сжечь – а Бранка следом проскользнула, да так, что я ее не услышала. Выхватила сверток – и бросилась бежать. Ни Зоран, ни я не уследили, куда – такой был туман. Искали ее всей деревней. И в заброшенных домах, и в полях, и в подполах, и возле реки. Нашли только руку маленькую, а гвоздя, что я туда вбила, уже не было. И – ничего больше. Люди нас винили, что недосмотрели, не сделали положенного. И то правда, не сделали. А страдать теперь все будут. За три дня так и не нашли ее – надежно спряталась, пичка*. А на третью ночь после заката в дверь нашего дома постучали. Не знаю, была ли это Бранка, или то духи говорили голосом девчонки, впустившей горе в деревню. Я не открыла дверь, и Зоран не посмел перечить. Я воспитала хорошего сына, хоть он и ошибся в выборе жены. Утром на двери и на пороге была кровь – нехорошая кровь, несвежая, словно пролили ее несколько дней назад. Мы искали Бранку снова, и снова, и снова – но не нашли ни ее, ни свертка. Если бы удалось провести положенные обряды, может, удалось бы отвести беду. Несреча тонко прядет** – следующей ночью в деревне умерло двое детей. Не спасли их костяные обереги, не сберегли вышитые рубашки и вырезанные на косяках и порогах знаки. Страшная была смерть у Милки и Йована – задушили их духи, вырвали сердца, изломали кости, выдернули волосы, вытянули жилы. Как убивалась Рада, как плакала, как бранилась на меня и мою вину. Мне же и ответить было нечего – виновата, не уследила за невесткой, сама привела беду в деревню. Упала в ноги Раде, просила ее взять мою жизнь как плату, Зорана не трогать. Но Зоран сам ей нож в руку вложил – и на колени стал. Я воспитала хорошего сына, верного, честного, справедливого. Но если бы повернуть время вспять – лучше бы я убила Бранку в первый день, как он привел ее, и умерла от его руки. Это было бы меньшее зло. На другую ночь задохнулась от влитого в горло дегтя Марика, а Петара я нашла утром обескровленного, белого, как полотно, с распахнутыми от ужаса глазами. В наших краях глупцы не живут долго. Те, кто смеется над старыми традициями, тоже не задерживаются на этом свете. А те, кто нарушает запреты, умирают в муках. Я всю жизнь чтила традиции. Делала, как велено, как положено. Перед каждыми родами запасала белый саван и красную ткань, костяной оберег и ленту с жемчугом. Не плакала по мертвым. Не выходила за порог после наступления темноты. Не снимала оберега. Лила в реку мед, а в землю – кровь. Но я знаю, что дитя, которое я приняла в ту ночь, убьет всех, кого сможет. И я буду в их числе. *Пичка – сербское ругательство, женский половой орган. **Среча — богиня, прядущая нить судьбы. Представляли ее в виде красивой девушки-пряхи. Иногда называли Доля. Никто не знает, что его ожидает, какова его судьба, потому что Среча прядет нить судьбы ночами и никто ее не видит. Среча — богиня красивой судьбы, счастья, жизненного успеха и удачи. Она прядет ровную и прочную нить. Антиподом Сречи является Несреча – седая баба со злыми глазами, затуманенным взором. Несреча – тоже пряха, но она прядет тонко, нить у нее может легко порваться. Сербы говорят: «Несреча тонко прядет». Если нить прядет Несреча – счастье-доля, а то и жизнь может в любой момент прерваться.